Подушечка для иголок

Шум упрямого ноябрьского ливня к вечеру уступил место всепоглощающей снежной тишине. После коротких ранних сумерек небеса сначала потемнели, а потом порозовели, заботливо кутая Хогвартс в одеяло первой в этом году метели. Несмотря на то, что повсюду всё ещё улыбались тыквы едва минувшего Самайна, в коридорах отчётливо потянуло грядущим Рождеством, а из-за липнущих к окнам снежинок мало-помалу начинало казаться, что за пределами замка ничего нет. Раньше это чувство было для Себастьяна источником уюта, но сегодня, с трудом волоча ноги по медленно замолкающим коридорам, он не мог отделаться от свежих воспоминаний о мирке триптиха, по-настоящему отрезанном от всего остального света. Захлопнувшаяся ловушка, участь хуже смерти… От мыслей тошнило. От снега — тоже. Жмурясь, чтобы не его не видеть, Сэллоу плёлся в больничное крыло; ни Оминиса, ни Имельду в гостиной он не застал, а выносить неизвестность было выше его сил, не до конца восстановленных даже долгим сном, ради которого он без раздумий пожертвовал сегодняшними уроками. Увы, после пробуждения стало ещё хуже — боль усталости, до этого скромно гнездившаяся то здесь, то там, теперь свинцом разлилась по всему телу. Очень хотелось вернуться в нежные объятия постели и благополучно проспать уже до следующего утра, но увидеть Хейли — пусть даже спящую — хотелось куда сильнее. Звук собственных шагов Себастьяна по деревянной винтовой лестнице, ведущей к больничному крылу, отдавался в гудящей голове. Просыпались портреты на стенах, возмущённо встряхивали руками, укоризненно прикладывали пальцы к губам, но Сэллоу изо всех сил отводил глаза. Он вообще не был уверен, что когда-нибудь начнёт воспринимать их как прежде. При виде тёмного единорога, бьющего воздух копытами у лестничного пролёта, Себастьян почувствовал странное облегчение, хотя никогда не обращал на эту статую особого внимания. Оставалось лишь надеяться, что ему не доведётся узнать об изваяниях ничего такого, отчего не сможет спокойно смотреть и на них. Он юркнул под арку, которая вела в больничное крыло, спирально обвитое крепнущими путами метели. Здесь от них деваться было некуда — высокие окна, в погожий день заливавшие крыло потоками яркого света, теперь стали вратами в царство холодной пустоты. Повсюду лежали синие тени, лишь подчёркнутые редкими свечами, и все покрывала и шторки на ширмах казались одинаково серыми. Мадам Блэйни заметила Себастьяна, и её брови беспокойно приподнялись: опытный глаз целительницы не мог не отметить бледности и тёмных кругов, которые сам Сэллоу увидел в зеркале, выходя из слизеринской спальни. Пожалуй, даже после фелдкрофтских катакомб он выглядел бодрее. «Хочу просто озвереть от скуки», — звякнуло в голове воспоминание хрустальным голоском Хейли. Почти все кровати были аккуратно застелены, крыло казалось совершенно пустым. Себастьян прошёл по коридору молчаливых изножий в дальний конец крыла, к самым высоким и безжалостным окнам. Там Хейли и нашлась — но отнюдь не спящая, как предполагал Сэллоу. Перед ней стоял поднос, заваленный исписанными листами пергамента; ещё один парил справа, и по нему порхало перо, резво покрывая его всё новыми и новыми строчками. В тонких пальцах Хейли замерла фарфоровая чашка, будто «гроза троллей» собиралась из неё отпить, но задумалась и позабыла. Себастьян напряг зрение, вглядываясь в лицо Хейли; её глаза снова стали серо-голубыми. Надеясь, что она не успела его заметить, Сэллоу затаился за ближайшей ширмой. От робости у него подгибались ноги; в ушах звучал голос Хейли, требующей никогда больше к ней не приближаться. Может, уйти прямо сейчас? В конце концов, вот она — живая, здоровая и снова принадлежащая самой себе. Чего ему ещё? Нужно оставить её в покое — и, наверное, уже раз и навсегда. — Себастьян! — ровный голос Хейли разом прекратил его лихорадочные раздумья. — Что ты там делаешь? Ужасно раздражает. — Я… извини. Уже ухожу. — А зачем тогда приходил? Хватит уже. Иди сюда. Себастьян вышел из-за ширмы. Хейли устало взглянула на него и отхлебнула, наконец, из чашки. Под глазами у неё были тёмные круги — точно такие же, как у Сэллоу; она молча кивнула на стоявшее рядом красное кресло. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил Себастьян, присаживаясь. — Ты должен знать, — не обратив внимания на его вопрос, произнесла Хейли, — что там, в картине… ну… когда с тобой говорила Исидора… я тоже всё слышала. Смысл её слов до Себастьяна дошёл не сразу. — Я… ох. То есть… — Да. Я помню все ваши беседы так, будто сама в них участвовала. Поэтому тебе не нужно мне ничего объяснять. — И как Исидора… сейчас? Хейли опустила голову. Губы её горько скривились, и Себастьяну вдруг показалось, что под сердцем расползлась дыра, выжженная кислотой утраты. Он стиснул зубы и отвернулся, понимая, что не сможет сдержать слёз, мгновенно вскипевших в уголках глаз. — Все её воспоминания… всё, что она знала о древней магии… теперь это моё. Всплывает в памяти одно за другим, словно происходило не с ней, а со мной… вот, выписываю важное, чтобы не забыть, — Хейли бережно дотронулась до вороха записей на подносе. — А её самой — нет. Тот щит… он не оставил от неё ничего. Её голос задрожал; Себастьян успел увидеть, что она тоже смахивает со щеки предательскую каплю. Поймав его взгляд, Хейли печально улыбнулась. — Если честно, я рада, что хоть кто-то, кроме меня, успел её узнать. Хоть кто-то будет помнить её… не чудовищем. Для неё это было важно. — Ещё бы, — Сэллоу шмыгнул носом. — Я её понимаю. Хейли закатила глаза: — Ох, Себастьян. Уж тебя-то чудовищем не считал никто и никогда, как бы сильно ты ни старался нас всех в этом убедить. Кстати, спасибо, что пришёл за мной. — Я был не один. — Я знаю, помнишь? Просто Оминиса я уже успела поблагодарить. Он… только недавно ушёл. Тяжело вздохнув, Хейли отодвинула от себя поднос и нервно сцепила руки поверх одеяла. Всклокоченные кудри упали ей на лоб, а нос сморщился, как перед плачем, но ничего не произошло. Её губы по-прежнему дрожали. Себастьян на мгновение запаниковал, не понимая, почему при мысли об Оминисе она расстроилась ещё сильнее, и не зная, имеет ли он право задавать вопросы. «Гроза троллей», однако, не торопилась продолжать, и Сэллоу-таки решился: — Хейли… что-то случилось? — Ничего. Совершенно ничего. «Гроза троллей» запрокинула голову, глубоко вдохнула — Себастьян сам часто так делал, когда пытался успокоиться — и закончила: — Просто я его не заслуживаю. Ни его, ни любого из вас. — О, Мерлин, о чём ты? — Я никому не сказала о том, что иду в крипту. Даже ему. Хотя обещала. И он обещал, что спустится со мной. Но когда я поняла, что мне придётся сделать, я… Она потянулась к чашке, но та оказалась пустой. Себастьян оглянулся и приметил чайник на ближайшем столике; по взмаху палочки тот подлетел к кровати, наклонился над подносом, и чашка снова наполнилась душистым мятным чаем. Горестное выражение на лице Хейли чуть смягчилось признательностью. — Ты несёшь чушь, — сказал Себастьян, наблюдая, как она пьёт. — Что бы ты там себе не навоображала, мы… — Дослушай, — перебила Хейли, зло покосившись на него. — Я решила ничего не говорить Оминису. Подумала — он ни за что меня не поддержит… это же, ну, настоящее безумие — пустить в свой разум колдунью с репутацией Исидоры. Звучит почти так же плохо, как твоя затея с изучением тёмной магии, не находишь? Усмехнувшись, Себастьян кивнул: — Не то слово. Я, было, ушам не поверил. — Только не говори, что я тебя удивила. — О, нет. Совершенно в твоём духе. Хейли издала смешок, который здорово походил на всхлип. — Оминис сказал буквально то же самое. Но ему так… больно из-за того, что я ему не доверилась. Он не говорит, но я… я чувствую. Видел бы ты его лицо, когда я всё ему объяснила… Голос её, наконец, сломался, и по щекам заструились тихие слёзы. — Он… просто попросил, чтобы я никогда больше так не делала, но если бы только слышал… Какая же я мерзавка! Лучше бы он злился. Лучше бы кричал. Лучше бы… Конец фразы утонул в еле слышных рыданиях, и плечи Хейли затряслись. Перо над пергаментом, по-прежнему висевшим в воздухе, дрогнуло и на мгновение остановилось, а потом снова запорхало с утроенной скоростью. Хейли кинула на него быстрый взгляд, блестящий солёной росой, чертыхнулась сквозь зубы и подтянула лист к себе. Перед тем, как «гроза троллей» размашистым взмахом палочки стёрла последние две строки, Себастьян увидел, что они сплошь состояли из имени Оминиса, написанного подряд. — Послушай, — начал Сэллоу, придвинув кресло поближе к кровати, — не стоит так переживать. Оминис всё прекрасно понимает. В конце концов, он самый умный из нас. — Вот именно, — гнусаво отозвалась Хейли. — И я привыкла, что он не стесняется указывать мне на ошибки. Это ничего, это можно пережить, но вот мягкость… она просто невыносима. Откуда она вообще взялась? Я его не узнаю! Себастьян пожал плечами: — Думаю, после Фелдкрофта он решил, что спорить без толку. И, кроме того… сомневаюсь, что он обращался бы так бережно с кем-то другим. Меня он, например, чуть не убил, когда мы столкнулись у входа в крипту, так что не беспокойся — это всё тот же Оминис. Просто ты теперь видишь его с другой стороны. Хейли страдальчески улыбнулась: — Может, ты и прав. Чёрт… как же странно обсуждать это с тобой, учитывая, что ты пытался меня приворожить. Себастьян уткнулся взглядом в колени: — Что поделать. Нам обоим в голову приходят безумные идеи, только тебе везёт больше. — Да уж. Оминису с нами явно нелегко. Дыхание Хейли выровнялось — она понемногу успокаивалась. Пергамент снова отлетел в сторону, и перо продолжило покрывать его убористым текстом. «Гроза троллей» тряхнула волосами и вытерла порозовевшие от слёз щёки. — Хорошо, что ты передумал. Иначе я никогда не смогла бы тебя простить. — А ты… простила? Хейли со вздохом откинулась на подушки, постукивая пальцами по краешку подноса. — Ну… вроде того? Во всяком случае, я больше не чувствую злости по этому поводу. — А я — чувствую, — неожиданно проговорил Себастьян, уставившись прямо на хлещущую в окна метель. — И до сих пор отказываюсь понимать самого себя. — Ты же слышал Исидору. Боль — плохой советчик. — Хейли… можно кое-о-чём спросить? «Гроза троллей» вскинула подбородок и выжидательно взглянула на Себастьяна. На мгновение у него будто бы отнялся язык, но он поборол этот приступ робости и посмотрел прямо в прохладные, затенённые вьющейся чёлкой глаза. — У меня… с самого начала не было шансов, да? Хейли коротко усмехнулась: — Смотря что ты считаешь началом. В прошлом году я с ума по тебе сходила, хоть ты и называл меня дурой. Но потом случилось… то, что случилось, а летом ты пропал, и я страшно переживала, гадая, вернёшься ты в школу или нет. Думаю, к сентябрю я просто… устала. Она сделала глубокий вдох. Перо остановилось над заполненным пергаментом; Хейли положила и то, и другое поверх уже готовой стопки, завела за ухо непослушный локон и, упрямо поджав губы, продолжила: — Мои чувства к тебе никуда не делись, если хочешь знать. Но… появились и другие. Когда до меня это дошло, я здорово растерялась — никогда не думала, что так бывает — и понятия не имела, что делать. Но Оминис, он… — …другой, ага, — Себастьян кивнул. Пару недель назад этот разговор причинил бы ему нестерпимую боль, но сейчас он чувствовал что-то вроде облегчения — может быть, оттого, что узел недопонимания между ними наконец-то развязался. — Да. С ним… спокойно. Он не оскорблял меня, даже когда я и в самом деле бывала неправа, в отличие от… — Хейли закусила губу и отвела глаза. — К тому же, понимаешь… когда собеседник тебя по-настоящему слушает, это, ну… — Можешь не объяснять. Иногда главное — дать человеку выговориться, а Оминис это умеет. Метель за окнами мало-помалу утихала. Взмахом палочки Хейли подманила к себе чистый пергамент, и перо снова взмыло в воздух, готовое продолжить работу. — В общем… всё как-то само собой произошло, — неохотно сказала «гроза троллей», по-прежнему глядя в сторону. — Не знаю… он, может, и жалеет, что связался со мной — ну, после того что я устроила. Но я не жалею ни о чём. — Я тебя люблю. Хейли снова сжала руки на одеяле. Глаз её не было видно; только уголки губ слегка дрогнули и опустились. — Я знаю. Слушай, Себастьян, этот разговор ни к чему не приведёт, и… Себастьян вскочил с кресла и зашагал взад-вперёд вдоль кровати, спрятав руки за спину и пытаясь напустить на себя беззаботный вид. Удавалось плохо, но ничего лучше он придумать не мог. — О, не беспокойся. Я просто хотел расставить все точки над «и». Кстати, у меня есть к тебе ещё один вопрос. — Какой? — Зал Картографии… ну, тот самый, где находятся портреты этих… Хранителей… где он? Хейли подняла бровь. — Зачем тебе туда? — Неважно. Можешь считать, что… — Себастьян, — голос «грозы троллей» стал жёстким, — опять увиливаешь? Выкладывай. Что ты задумал? Сэллоу вздохнул и запустил руку в волосы. — По правде говоря, я и сам пока не знаю. Но можешь быть уверена — я не сделаю ничего, что не понравилось бы… Исидоре. Глаза Хейли расширились, и Себастьяну показалось, что в них блеснула догадка. — Ты же понимаешь, что меня это совершенно не успокаивает?! — Понимаю. Но Исидора спасла мне жизнь, и я ей должен. Как, между прочим, и ты мне. Остановившись, Себастьян склонился к «грозе троллей» и лучезарно улыбнулся, от души любуясь смятением на её лице. — Помнишь, я говорил, что люблю, когда друзья у меня в долгу? Настало время вернуть хотя бы один, радость моя. Просто скажи мне, где находится этот чёртов зал. — Ну и сволочь же ты, — с лёгким оттенком восхищения проговорила Хейли. — Ладно. Слушай… Когда через четверть часа Себастьян покидал больничное крыло, из теней близ лестницы вдруг вынырнула Поппи. В руках она держала свёрток, источавший умопомрачительный аромат свежеиспечённой сдобы, от которого у Сэллоу подвело живот, и он вспомнил, что сам за день ничего не съел. На мгновение он задался вопросом, где мисс Свитинг ухитрилась достать сдобу в это время, но потом вспомнил, что пуффендуйцы, жившие ближе всех к кухне, водили самую тесную дружбу с домовыми эльфами. Увидев Себастьяна, Поппи заметно покраснела. — Ой, привет. Ты от Хейли? Она ещё не спит? — Нет, не спит, — Себастьян оглянулся. — Трудится, не покладая пера. Кажется, твоё угощение будет в самый раз. — Отлично! — Поппи просияла. — А я так боялась опоздать, меня задержали на нумерологии… зря я взяла этот курс, никак не могу с ним справиться… — Почему бы тебе не поговорить с Оминисом? — предложил Себастьян. — У него это, вроде, любимый предмет. Вы теперь знакомы, так что он не откажется помочь. — Попробую, — мисс Свитинг кивнула. — Спасибо за совет. И, кстати, Себастьян, я тут… подумала… Она покраснела ещё сильнее и даже спрятала сдобу за спину, глядя в пол. — Ты… не хочешь сходить в Хогсмид в этот уик-энд? Себастьян поднял брови. На него сразу обрушился град мыслей, в котором не так-то легко было разобраться. Это ведь замечательно — стоит ему согласиться, и он больше не будет проигравшей стороной, третьим лишним. Хейли и Оминис перестанут подозревать в нём угрозу, и их отношения быстро наладятся. Трио превратится в квартет. В выигрыше окажутся все… Кроме Поппи, которая не знает о Себастьяне совершенно ничего — и пусть не узнает никогда. Эта улыбчивая девушка с глазами, похожими на тёмный мёд, заслуживает кого-то получше лгуна и убийцы. Кого-то, кто по меньшей мере не будет смотреть на неё, как на утешительный приз. — Извини, — Себастьян покачал головой. — думаю, это плохая идея. Ты… чудесная, Поппи, но вот я… я — не очень. Если сомневаешься, спроси у Хейли, почему мы поссорились в октябре — потом сама не захочешь меня знать. — Как скажешь, — упавшим голосом проговорила Поппи. — Ладно, извини, я… лучше пойду. Она зверьком юркнула мимо Себастьяна и скрылась под аркой. Он проводил Поппи взглядом, отмахиваясь от смутного чувства вины. Нет, на этот раз оно точно не к месту: он в кои-то веки поступил правильно. Сомнений быть не может. Кроме того, на сегодня у Сэллоу осталось ещё одно дело; следовало сосредоточиться на нём. Себастьян направился к лестнице, восстанавливая в памяти дорогу к Залу Картографии, которую описывала Хейли. …Распахнув двери Зала Картографии, Себастьян присвистнул. После сырого и затхлого воздуха подземелий гулявший по залу свежий ветер казался подарком, хоть и пробирал до костей. Обстановка здесь ничем не напоминала тот Хогвартс, к которому Сэллоу привык за шесть лет учёбы, и, по здравому размышлению, совершенно ему не понравилась. Замок, конечно, менял обличья от домашнего уюта до помпезной роскоши, но всегда оставался живым и радушным, в то время как пустой и холодный Зал походил на изысканно украшенный склеп. Его прозрачный пол, сквозь который виднелась вычерченная колдовскими огоньками карта окрестностей, вообще не произвёл на Сэллоу особенного впечатления, несмотря на восторженные описания Хейли. — Какая безвкусица, — раздражённо проговорил Себастьян. — Расчёт на неопытных новичков, не иначе. Никто не отозвался, кроме метели и водопадов. Поёжившись, Себастьян с сожалением вспомнил об оставшемся на кровати шарфе и спустился по двойной лестнице. Четыре пустых портрета угрожающе высились на дальней стене; по сравнению с ними триптих Исидоры казался таким крошечным, что у Себастьяна мучительно сжалось сердце. Невозможно было нагляднее представить всю бесплодность борьбы, которую убитая волшебница вела до самой последней минуты. Сэллоу прошёлся вдоль них, рассматривая детали — череп со свечой, тяжелая штора, пасторальный пейзаж. Провёл рукой по золочёным рамам. Отступил на несколько шагов и, заложив руки за спину, окинул взглядом все четыре картины. — Мои друзья говорят, что я не чудовище, — громко произнёс он, высматривая на холстах хоть намёк на движение. — Я в этом не уверен, но им, наверное, виднее. Во всяком случае, я так себе человек. Но я стараюсь. Картины недоуменно молчали. Себастьян постоял ещё минуту и снова принялся ходить, чтобы не мёрзнуть. С губ срывался пар. — Было бы здорово быть таким, как они, — сознался Сэллоу, прислушиваясь к эху собственных слов, робко собиравшемуся в углах. — Честным. Самоотверженным. Думать о других… да хоть бы и просто думать, прежде чем что-то делать. Под его ногами переливались огни, и неожиданно для себя он различил скопление света там, где находился Фелдкрофт. За балконами вихрились снежинки; интересно, смотрит ли на них Анна? — Но есть вещи, которые мои верные, добрые и разумные друзья позволить себе никогда не смогут — не додумаются — и очень зря. Они будто созданы для идеального мира, которого ещё не существует. Рукоятка палочки привычно легла в ладонь. Глаза защипало, и Себастьян понял, что всё это время не моргал. Смахнув рукавом набежавшую слезинку, он продолжил: — И вот поэтому им иногда нужен я. Как говорит один из наших преподавателей, элемент хаоса способствует познанию. А ещё элементу хаоса вполне хватит сил надрать несколько чересчур самоуверенных задниц. Он выставил перед собой руку с палочкой и задумался. Инсендио? Взрывающее заклятье? Бомбарда? А в какую из картин целиться первой? На краю одного из холстов что-то зашевелилось. Из-за рамы выступил причудливо одетый старик; величественность его облика была сильно подпорчена выражением крайнего замешательства на лице. — Юноша… смею поинтересоваться… кто вы? И как вы узнали об этом месте? — А, добрый вечер, — Себастьян навёл кончик палочки на шапку старца, представляя, как бы она вспыхнула, если бы тот стоял перед ним во плоти. — С вас и начну. — Погодите… я не понимаю… какое зло мы вам причинили? Сэллоу и не думал отвечать. — Вы никогда не слушали её сами и здорово постарались, чтобы её не смог услышать никто другой. Вы так боялись ошибок, что предпочитали ничего не делать, а она — делала и, конечно же, ошибалась. Вы, такие тошнотворно-правильные, не могли с этим смириться — и решили, что её нужно стереть. Как кляксу с пергамента. Почему бы и нет, в конце концов? Главное ведь, чтобы ваши собственные мантии остались чистенькими. На портретах появились другие — статная пожилая женщина, плотный мужчина в дублете винного цвета, молодой человек в чалме. Они изумлённо переглядывались, но в разговор не вступали, и только старик предпринял ещё одну попытку: — Юноша, вы не в себе… — Молчать! — рявкнул Себастьян, и многократное эхо повторило за ним. — Может, я сейчас опять сделаю глупость. Может, это всё бессмысленно, и вы только посмеётесь. Но знаете что? Он встряхнул затёкшим запястьем и крепче стиснул палочку. — Лучше быть мной, чем вами. — Погодите! — пожилая женщина воздела руки. — Это явно какое-то недоразумение… — мужчина в дублете снял берет. Человек в чалме не сказал ничего, и Себастьян вдруг осознал — этот прекрасно понимал, о чём идёт речь. Понимал настолько хорошо, что единственный из всех не смотрел на дерзкого гостя, лишь один раз чиркнув взглядом по его лицу. Широко ухмыльнувшись, Себастьян навёл палочку на него. — Конфринго.