Аномалия

Арсений Фролов — Поехали домой, котёнок? Из оцепенения выводит хриплый тембр сверху. Волос продолжают касаться пальцы. Такие… Мурашечные прикосновения. Приятные. Хочется продлить их. Мне, и ребёнку внутри себя, нравится его обнимать. Он большой, тёплый и кажется таким надёжным. По крайней мере, когда он приходит, перестают терзать страхи. А когда уходит — возвращаются. Нехотя отхожу от Паши, с сомнением заглядывая в глаза снизу-вверх. На душе кошки скребут от понимания, что он видел истерику. Слышал, что я выкрикивал маме, а после… Просто разрыдался как какая-то истеричка. Только вот смотрит так… Тепло? Странно. Губы в улыбке. На щеке небольшая ямочка. Не злится? Вроде нет. — Подожду тебя в коридоре. А ты собирайся, договорились? — А мне нечего… Собирать. Паша смотрит несколько растерянно. Сканирует меня взглядом, прыгая глазами вверх-вниз, и коротко кивает, указывая на дверь и осторожно сжимая плечи. — Точно. Тогда пошли отсюда. На ресепшене встречает врач. Улыбается, завидев меня, вышедшего из своего укрытия, а я не хочу улыбаться в ответ. С приездом родителей во мне, кажется, не осталось эмоций. — Планы поменялись. Забираю его сейчас. От меня ещё что-нибудь нужно? Как это — планы поменялись? Какие планы? Я непонимающе вскидываю брови. Давид записывает что-то на стикере, а после тянет в мою сторону, отвечая Паше. — Нужно. Беречь это прекрасное юное создание и следовать моим рекомендациям, — мужчина вкладывает в мою ладонь маленький стикер-квадратик с номером телефона. — Звони в любое время. Если плохо себя чувствуешь, что-то беспокоит или вообще просто так. Обещай мне. — У меня даже телефона нет… Чувство неловкости опять сковывает по рукам и ногам, застревая в глотке. — Будет. Как ни в чем не бывало отвечает Паша, пожимая плечами. Будто это само собой разумеющееся. Словно телефон можно купить по цене пирожка с картошкой из кафетерия. — Хорошо, с-спасибо… — неуверенно кидаю взгляд на альфу, кивая мужчине в белом халате. — Обещаю… И мне почему-то кажется, что надо мной насмехаются, обращаясь столь по-доброму, не требуя ничего взамен. Вот так, к незнакомому человеку. Если у Паши причина есть — я ведь его истинный. То мотивы Давида Марковича непонятны. Разве так бывает, чтобы незнакомые тебе люди относились с такой заботой, в то время, как родные поворачиваются спиной, в твою, при этом, вонзив несколько ножей? Какая-то шутка. Очередная. Попрощавшись с врачом, мы отправляемся к лифту. Паша идёт спереди, вложив руки в карманы толстовки, а я неторопливо следую за его спиной. Иду и не понимаю: домой к альфе после всего, что произошло? Но он ведь… Оплачивал моё лечение, цветы. Заткнул родителей. А меня и словом не обидел. И Давид Маркович ему доверяет. Этого достаточно, чтобы охарактеризовать его как хорошего человека? Мне стыдно сомневаться в его действиях после всего, что он сделал, но я… Сомневаюсь. Что если я опять поступаю глупо и безрассудно, самостоятельно подводя себя к двери очередной ловушки? В голове нескончаемыми потоками переливаются сомнения. Душат собой. Остаться здесь? Попросить взаймы у… Врача? Отправиться домой, а после замуж за человека, которого ненавижу с первой встречи? Прожить всю жизнь с нелюбимым… Где гарантия, что он не сделает больно? Не будет бить как отец? Насиловать на законных основаниях супруга? Где гарантия, что даст время на восстановление после пережитого ужаса, а не заставит повторять все эти ужасные вещи сразу, как только приведёт к себе домой? Или поверить тому, кто судьбой дарован? Кто добр и внимателен всё это время. Он другой. Я ведь не могу быть настолько неудачником, что даже мой истинный может быть… Плохим человеком? К горлу подступает тошнотворный комок. Становится так страшно от осознания, что я не понимаю, как поступать. И выхода… Как будто нет. Безвыходность. Как бы не поступил, всё равно ведь будет плохо. С кем это «плохо» менее паршиво проживать: с Васей, которого хоть как-то знаю, или с Пашей, которого не знаю вообще? Сейчас мы приедем к нему домой, а потом? У меня ни денег, ни одежды. Даже ноутбук с университетскими работами остался бог знает где. Документы тоже утеряны… Ничего нет. Ничего не осталось, кроме потрёпанной души. Кроме страха. Шумно сглатываю, замирая взглядом на разъезжающихся в разные стороны в приглашающем жесте створках лифта. Неуверенно захожу внутрь. В серой металлической коробке никого, кроме нас двоих. Паша жмёт на кнопку подземной парковки и смотрит перед собой. А я на него в отражении зеркальных поверхностей. Рассматриваю в очередной раз. Красивый. Под тканью толстовки не видно накачанных мышц, но я почувствовал, когда он обнимал. В его объятиях — как за каменной стеной. Будто в броне, через которую никому не пробиться. Он такой… Уютный и безопасный? Да… С ним правда уютно. И больше всего на свете я боюсь, что в очередной раз обманываю сам себя. Что сейчас мы приедем к нему домой, и всё это окажется просто маской. Просто предлогом, а я просто наивный дурак с очередными огромными розовыми очками на носу. И если это опять произойдёт, то я просто… — Я понимаю, что тебе страшно, — спокойно начинает Паша, прекращая бесконечный поток внутренних метаний. — Тебя съедают сомнения, и это нормально. Ты не поступаешь глупо, идя со мной, хоть именно так сейчас, наверняка, и думаешь. Я не собираюсь приставать к тебе, принуждать к чему-то. Заставлять со мной спать. Касаться даже если просто обнять, если скажешь — тоже не буду. После того, что ты пережил, бояться — нормально. Не доверять, сомневаться — нормально. Все терзающие тебя мысли правильные, Арс. Хочу попросить тебя только об одном — довериться мне. Сложно, понимаю. Но я не обижу. Всë закончилось. Ты в безопасности. Договорились? Я молча киваю, зябко обнимая себя за плечи. Верю ли в его слова про «не обижу»? Не уверен, что на всё сто процентов. Но почему-то кажется, что рядом с ним я буду в порядке. Почему? Двери лифта открываются выпуская нас на подземную парковку. Паша выходит первый, я, как и раньше, следую за ним. Делаю шаг навстречу темноте и неизвестности, в попытке проглотить застрявшее в глотке сердце колотящееся от страха с ненормальной скоростью. Ветер вихрем закручивает пыль между припаркованных автомобилей. Завывает где-то за углом. Заползает под ткань тонкой футболки, разгоняя по телу стаю мурашек. Паша морщится. Стягивает с себя толстовку, вытягивая в мою сторону. Самостоятельно накидывает на плечи, пропихивает в рукава руки, будто я сам этого сделать не могу, и застёгивает молнию. А я утопаю. В этой заботе, в одежде, и в его аромате. Запах окутывает собой, успокаивает. Больше на автомате, чем действительно обдуманно, тяну запястья к носу и прижимаю вместе с тканью — вдыхая аромат наполняющий лёгкие. Что-то такое знакомое, важное и нужное. То, от чего душа замирает. Но понять никак не могу. — Прости за это. Хотел домой уехать за твоими вещами, и вечером тебя забрать. Но так экстренно захотелось увезти отсюда прям вот сейчас. Теперь становится понятна фраза, про изменение планов. А вещи у него мои откуда? Или он новые купил? Знал, что я пойду за ним? Почему? — Экстренно? — Твои родители, — поясняет Паша. А я просто дурею от его хрипловатого голоса. А когда он рычал на отца он так звучал… Глубоко… Просто офигеть как волнующе. До покалывания в кончиках пальцев. — Что-то выходящее за грани моего понимания, если честно. Ещё вчера ты прекрасно себя чувствовал. Болтал со мной без умолку, а сейчас выглядишь, как побитый котёнок. — Всё в порядке. Отношения в семье всегда были такими — грубыми, резкими и несдержанными со стороны отца. Со временем некоторые вещи просто перестают быть неправильными. Привыкаешь к такому обращению. Но мне становится стыдно за поведение отца и мамы. Что сидел молча, и даже не попытался остановить поток оскорблений. До глубины души обидно и неловко, что он увидел это. — Спасибо за толстовку. Паша кивает. Вытягивает руку над моей головой, и опускает, зарываясь пальцами в волосы. Ерошит их, растягивая губы в улыбке. А мне нравится это действие. Оно такое…приятное. — Я наверное нелепо выгляжу, да? — Ты выглядишь, как маленький, очень хорошенький котёнок. Я и ответить ничего не успеваю — он надевает капюшон мне на голову, ткань наползает на лицо, мешая обзору, срывая с губ тихий фырк. А он смеется. Пленительно. По-доброму и искренне. Как звучат его комплименты. Все эти — котёнок, хорошенький. Потому что вложено в эти слова озвученные хриплым голосом что-то большее, чем просто буквы. Мне так кажется, и я отчаянно хочу в это верить. — В смешном колпачке. Идём. Черный седан встречает переливами фар, и писком снятой сигнализации. Паша сам открывает пассажирскую дверь. Помогает пристегнуть ремень безопасности, склоняясь ко мне так низко, что кончик носа почти касается его уха. После обходит автомобиль спереди, пробегаясь пальцами по капоту с широкой улыбкой, и садится рядом, заводя мотор. Салон наполняет тихая лёгкая музыка из радиоприёмника. Такая знакомая, незамысловатая мелодия… Наполняющий разум ужас заставляет взмокнуть спину от холодного пота. Разбегающиеся в разные стороны мысли заменяются фантомными голосами и прикосновениями. Выталкивает все хорошие чувства, пережитые за столь короткий период, заменяя их на мрак. Боль. — Всё в порядке? Отчаяние. — Да, — ответ слетает с губ так быстро, будто в самом деле всё в порядке. Пытку. Внутри — липкий непрекращающийся страх, вонзающийся иглами в сердце. Оно на бешеных скоростях стучит в глотке, перекрывая кислород — дышать почти невозможно. Ладонью провожу по закрытой двери автомобиля, пытаясь нащупать ручку открывания, только безуспешно. Она будто в саму дверь впала. Не нащупать. Расфокусированным взглядом впиваюсь в чёрную глянцевую полосу торпеды, с серым матовым бардачком, и закусываю щеку до крови, только бы отсрочить неизбежное. Но бездна приближается самостоятельно. Засасывает в тёмный омут. В тот дом. Бросает прямиком в мерзкие лапы. — Сень? — Ты такая красивая девочка. Хочется убежать. Раствориться. Больше не существовать. Руки грубо хватают за плечи. Впиваются до синяков и дёргают на себя, ставя на колени. Я молча повинуюсь, глазами упираясь в серо-черную футболку, обтягивающую выпирающее пузо. Пальцы зарываются в волосы на затылке, накручивают и тянут, жёстко тыкая подбородком в плотную ткань джинсов, куда-то в пах так, чтобы глаза в глаза. Противно. Карие глаза смотрят с холодом. Слышится звук расстегивающейся ширинки. — Открывай ротик, будь послушной девочкой. А если ещё раз попытаешься применить зубы — выбью. Ты же не хочешь остаться без своих ровных зубок, да? Отрицательно мотаю головой, размыкая губы. Не хочу, чтобы это повторялось. Не хочу держать его в своём рту. Не хочу подставлять глотку. Не хочу. Рвано выдыхаю, когда головка проезжается по губам, прикрываю глаза и позволяю. В очередной раз. Пропускаю так глубоко, что нечем дышать. Из глаз текут слезы. По дому разносится довольный, громкий-громкий стон пухлого, шумный выдох наблюдающего худого и убивающие больше всего — чавкающие звуки, рвущиеся из собственной глотки. — Твои губы были созданы для моего члена. Соси его как конфетку, девочка. В грудной клетке опять что-то тяжело скручивает, ухает вниз и резко поднимается обратно, до приступа тошноты. Я бы блеванул прямо на его член, только… Помню последствия. Когда вместо хаотичных толчков в горло — очередь ударов ногами по телу. — Котёнок. Мгновение, и стук сердца в ушах заменяется на свист. Картинка отходит на задний план. Остаются только звуки, наполняющие сознание. Протяжный стон. Громкий, обжигающий глоток воздуха. Утробное мычание. Мерзкое — девочка. Мерзкие комментарии. Грязные. Отвратительные. Похабные. — Иди на мой голос. Знакомый голос звучит где-то вдалеке. Под водой. Будто говорящий находится в миллионах километрах от меня — протяни руку и даже не коснешься. В глотке — фрикции выброшенных вперёд бёдер. Усилием воли заставляю себя выплыть из этого кошмара, утягивающего в свои сети. — Просто слушай, и иди. Иду. Этот голос — спасительная соломинка. Хватаюсь за неё всеми мыслями и иду. Перед глазами та же чёрная глянцевая полоска торпеды. Минута или секунда — такая желанная тишина, перемешанная со звуком гудения мотора. Тело расслабляется, сбрасывая напряжение настолько неожиданно, что я буквально растекаюсь по сидению. Щеки мокрые. Их щиплет от солёных слез. Я вижу свои руки, пальцы остервенело впиваются в колени. Почему их четыре? К щеке прикасаются костяшки, без давления проезжаются по коже. Осторожно. Медленно. Ласково. Хочется потереться, потому что это его руки. Тёплые. — Только в твоей голове, Арс. Сейчас этого не существует. Я рядом с тобой, и ты — в безопасности. Вдохни поглубже. Давай же, мелкий. Вдыхаю, насыщая лёгкие кислородом. Носа касается приятный аромат. Тот, который не ранит собой, а дарит чувство дома. Голову плавно поворачиваю влево, встречаясь взглядом с серыми, «прыгающими» из стороны в сторону, напуганными льдинками. Зрачки расширены, губы сжаты в тонкую линию. Я вижу расплывшийся силуэт Паши. Пальцы на коленях разжимаю, одной рукой тянусь к его запястью, как к спасательному кругу. Смыкаю пальцы, прижимая раскрытую ладонь к своему носу и… Утыкаюсь в нее, на мгновение зажмуриваясь, до ярких кругов перед глазами. Так не страшно. Его запах опять врывается в разум. Накрывает мягким одеялом. Выдëргивает из ада, помогая поверить, что реальность тут — не там. — Как же ты меня напугал. Тишину салона нарушает хриплый голос. Паша гладит влажную кожу щеки большим пальцем, смотрит растерянно в глаза, но руку не отнимает. Позволяет посидеть еще некоторое время, уткнувшись в ладонь. — Прости… — сиплю будто правда только что отсасывал чужой член. — Пожалуйста, прости. Горло болит. В нём пересохло. Сердце в груди стучит как сумасшедшее, пульсируя в ушах. А ведь секунду назад казалось, будто остановилось вовсе, перестав качать кровь по организму. Чёрная бездна отступает. На время. Даёт передышку. Но она вернётся. Я точно знаю. Перед глазами мелькает бутылка с водой. Паша зубами откручивает пробку, отплëвывая её куда-то в сторону. Руку со щеки сдвигает, открывая доступ к губам, прикладывая к ним пластмассовое горлышко. Несколько капель срывается мимо губ. Стекает по шее, прячась под согревающей толстовкой. От настолько невинной заботы щемит где-то под сердцем. Душу разрывает на куски. В уголках глаз опять копятся слëзы от такого разного поведения. — Не нужно извиняться. Паническая? Ты в порядке? Коротко киваю, уворачиваясь от бутылки. Проглатываю последние капли и запястье его отпускаю тоже. Взглядом замираю на ямочке на щеке. Фокусируюсь на ней и голосе, ощущая, как сознание пытается покинуть тело. Попытка вытеснить себя из самого себя сейчас кажется такой неуместной. Из груди рвутся всхлипы, но я не позволяю им выйти наружу. Будет только хуже. Стыдливее перед ним. — Давно они у тебя? — Не было, — судорожно выдыхаю через нос. — Раньше… Паша поворачивается корпусом к рулю, оставляя открытую бутылку в подстаканнике, между нами. Пальцы до побелевших костяшек впиваются в кожаную оплётку. Я его напугал. — Сейчас как, порядок? Можем ехать? Паническая атака отступает также быстро, как и пришла. После тихого «угу» машина выезжает с тёмной парковки на залитую садящимся солнцем улицу. Я молча наблюдаю за прохожими в боковое стекло, поджимая губы. Такие они разные, но одинаково спешащие по своим делам. Улыбающиеся, активно разговаривающие с собеседниками. И я им завидую. У них всё хорошо. Когда-то и у меня было также. А сейчас похож на выпотрошенную безвольную куклу. Вывернуть наизнанку вывернули, а обратно вернуть всё на свои места забыли. Глаза закрываются сами собой. Когда прихожу в себя, машина стоит припаркованная у тротуара. В салоне кроме меня — никого. На секунду настигает паника, но запах, пропитавший салон срабатывает как успокоительное. Поворачиваю голову в сторону пассажирского стекла, взглядом останавливаясь на яркой вывеске «Аптека». На её ступенях стоит Паша. Рядом с ним девушка в коротком летнем платье и кардигане. В душе неприятно колет. Очередное «что-то» надламывается от её громкого смеха, обращённого в его сторону. Хочется выскочить из машины. Отпихнуть, занимая её место, также смотреть в серые глаза, смеяться и ловить его смех. Почему так сильно хочется? Внутренний ребёнок заходится в истерике, глядя как её пальцы касаются его предплечья, скользят выше и почти дотрагиваются до шеи. А Паша улыбается. Только руку всё же перехватывает, уводя от шеи в сторону, и губами касается внешней стороны ладони. Смотрит прямо в глаза, что-то объясняя. Она слушает внимательно. Кивает несколько раз, а после поворачивает голову в сторону припаркованного авто, встречаясь со мной глазами. В её — отвращение. Слишком привычное, чтобы спутать с чем-то другим. Она хмурит брови, обращается к Паше и что-то говорит. Сжимает руки в кулаки, когда Паша отрицательно качает головой и спускается со ступеней, направляясь в сторону машины. А девушка так и стоит, смотрит ему в спину прожигающим взглядом. Даже после того, как он занимает место в салоне, только теперь уже на меня. — Думал, успею прежде, чем ты проснёшься. Всё по списку взял, дома посмотрим. Осталось пара минут. Как себя чувствуешь? Хриплый голос вынуждает отвернуть голову от окна и разорвать зрительный контакт с незнакомкой. На колени опускается пакет с лекарствами. Скашиваю взгляд, наблюдая как Паша натягивает на себя ремень безопасности. Он хмурится, некоторое время всматриваясь в лобовое стекло, несколько раз стучит по сенсорной панели на кнопку минус, убавляя и без того выключенный звук, и заводит двигатель. На заданный вопрос пожимаю плечами и прикрываю глаза. Во мне слишком много эмоций, мешающих думать и здраво анализировать. Голова идёт кругом от потока мыслей. Они выталкивают друг друга, враждуют между собой, держат меня в напряжении — какая из них ответит на вопрос? Хочется узнать, кто это был, почему она его касалась? Почему он целовал её ладонь. Но, кто я такой? Всего лишь омега, так некстати появившийся в жизни, руша этим все планы. У него ведь может быть девушка или парень. Или жена. Дети. Взгляд падает на правую руку — пусто. Хотя, будем честны, свободный безымянный палец мало о чëм говорит. Обручальные кольца носят всё реже. Давно устаревшая традиция. Как и та, что истинный альфа должен обязательно поставить на своём омеге метку. Как символ их крепкого союза. Я бы не хотел получить метку. Хотя бы потому что, наверное, когда в твою шею вонзаются чужие зубы, это чертовски больно. Квартира встречает тишиной. — Занимай комнату в конце коридора. Киваю, между пальцев сжимая ткань толстовки. Её сейчас снять придётся, а мне так не хочется. Нравится чувствовать его запах на себе. Скидываю с ног резиновые тапки, оставляя их в прихожей, и неуверенно прохожу в глубь квартиры. Большая светлая гостиная; посредине диван, два кресла, плазменная панель на стене, под ней электрический камин. С левой стороны кухонный современный островок, подсвечивающийся светодиодной лентой закреплённой внизу шкафчиков. В раковине гора грязной посуды. — Сразу за углом ванная и туалет, — между тем продолжает Паша, сгружая пакет из аптеки на барный стол. — Посмотри, чего не хватает на полках, докупим завтра. Сегодня я мечтаю больше не покидать стены квартиры. Не против? Справа остаётся ещё одна дверь. На неё Паша даже внимания не обращает. Я молча киваю на заданный вопрос. — Кстати. В комнате твой чемодан. Нашли около дома, когда тебя забирали. Я его отмыл, вещи вроде все в порядке, но, если честно… Особо не разглядывал. Напиши список, чего не хватает, тоже докупим. Голоден? — Нет. Вру. Есть хочется ужасно. Но конкретно в этот момент все мысли сосредоточены на чемодане. Там ведь все мои вещи, ноутбук, документы. Какие-никакие деньги. — Я бы хотел пойти в комнату, — тихо бросаю разгружающему пакет Паше. — Отдохнуть… Можно? — Умоляю тебя, — он даже глаза закатывает от вопроса, а после кривится. — Не нужно спрашивать разрешения. Ты не заложник в этой квартире, и можешь спокойно перемещаться из комнаты в комнату, Сень. Неловко улыбаюсь, быстро отправляясь в выделенную комнату. Прикрываю за собой дверь до щелчка, окидывая помещение взглядом. Такая же светлая, как и гостиная. Большая двуспальная кровать с прикроватными тумбами по обе стороны. Сбоку высокий шкаф и небольшой комод. На противоположной стене от кровати телевизор, у окна рабочий стол с выключенным монитором и офисный стул на колесиках с накиданными на него вещами. Его вещами. Смущение накатывает новой волной, когда открывая створку шкафа, глазами натыкаюсь на завешенные вешалки. Некоторое время туплю, скользя взглядом по одежде, принимая факт, что выделенная для меня комната — Пашина. А та, которую он и взглядом не окинул, кому принадлежит? Какая разница? Присаживаюсь на мягкую постель, откидывая из головы ненужные мысли. Не моё дело, что и кому принадлежит в этой квартире. В одном из углов замечаю чемодан с небольшой трещиной в пластмассовом корпусе и содранными краями. Протяжно выдыхаю, проверяя содержимое. Ноутбук, паспорт. Банковские карты, которые наверняка уже заблокированы отцом. Подключаю блок питания в бук, продавливая кнопку запуска. Спустя несколько минут шумной работы вентилятора под корпусом, меня приветствует загоревшийся экран, хоть какая-то победа. Осталось только узнать вай-фай, но с этим решаю разобраться позже. До ужаса хочется в нормальную ванную. Душевая в больничной палате ни за что не сравнится с нормальной ванной, наполненной теплой водой и вкусно-пахнущей пеной. Тихо выхожу из комнаты, прихватив чистые вещи, надеясь, что в этой квартире действительно ванная, а не тесная кабинка. И, о чудо, в просторной комнате меня встречает мечта. Водные процедуры и правда помогают прийти в себя. Через час я могу смело сказать самому себе, что вроде как даже в норме. На полках всё что нужно — полотенца, гель для душа, несколько бомбочек для ванны, которые я внаглую использовал. Шампунь для волос. Женский. Две зубные щетки в стакане. Обе без упаковок. Одна из них вряд ли предназначена для меня. Выдавливаю пасту на палец, принимаясь тереть поверхность зубов. — Нужно прекратить терзать себя догадками, понял? Вопрос летит в сторону отражения в зеркале. Тому, кто смотрит на меня перепуганным взглядом. С серой от отсутствия нормального сна кожей под глазами. С красными от сетки полопавшихся капилляров глазными яблоками. В углу левого огромный кровоподтек, закрывающий белок ровно наполовину. Рассасывается. При пробуждении был вообще весь. — Я и ты, — тычу пальцем в отражение. — Мы не претендуем на место в его сердце. Хоть и хочется. Но мы не претендуем, понял? Нельзя доставлять ему лишние хлопоты и мешать жить той жизнью, что была до нас. Запомни. Я понимаю, что рядом с ним хорошо. Что эта чертова темнота отпускает, когда он рядом, но… Нельзя совершать глупости и приносить ему проблемы. Мы не должны. Еще раз внимательно смотрю в зеркало. Только вот отражение всем своим видом показывает, что глупости точно будут. Мне остаётся только устало выдохнуть и прикрыть глаза. Он не должен узнать. Желудок скручивает в тугой болезненный узел. Когда я вообще ел в последний раз? Сутки назад? От завтрака утром отказался, пообедать не дал приход мамы, а потом… Как-то не до ужина было. Покидаю ванную комнату, выходя в коридор. В квартире гробовая тишина. Ловлю себя на мысли, что Паша куда-то ушел, хоть и не собирался, но находится он сразу, стоит только выйти в гостиную. Альфа лежит на диване, пряча лицо рукой согнутой в локте и… Спит. А я рядом с ним лечь хочу. Почувствовать дыхание на своих волосах, и чтобы пальцы опять зарылись в них, касаясь так осторожно. Мне сделали больно. Растоптали, унизили. Я не должен думать о чём-то таком. Но почему рядом с ним думаю? Это неправильно, чёрт возьми. На цыпочках прохожу вглубь кухни прямиком к забитой раковине. Должна же быть от меня хоть какая-то польза? Несколько минут стою, взвешивая все «за» и «против», бросаю взгляд на спящего, возвращаюсь к посуде и опять к Паше. Но всё же включаю тонкую струйку воды. — Черт, я кажется уснул. Марин, сделай кофе, пожалуйста. Щеки в секунду обжигает ударами невидимых оплеух. Чайная ложка с характерным звуком падает в раковину, ударяясь о тарелку, выскальзывая из ослабевших мыльных рук. Марина. Так вот как её зовут. И вещи в ванной принадлежат ведь ей. Ну конечно — у такого красавчика должна быть как минимум девушка. А учитывая, какой он внимательный и трепетный… Как я вообще мог думать, что мне… Что-то перепадёт? Хватит! Паша поднимается с дивана. Шаркает тапками по полу, приближаясь ко мне, а я стою как дурак, смотрю на воду, льющуюся из-под крана и не могу отвиснуть. Мне ничего не обещали. Вон, даже квартиру предложили отдельно снять, не просто ведь так. А я к той девушке у аптеки… приревновал, кажется. И агрессивно воспользовался принадлежностями той, что живёт в этой квартире. Мне бы о своём состоянии думать, о том, как в себя придти после произошедшего, а я думаю о том… Как приятно, когда он обнимает? Есть ли у него девушка, жена, дети? Насколько нужно быть наивным дураком? — А Марина где? — К-кто? — переспрашиваю дрогнувшим голосом. Это странно. Стоять на кухне со своей парой и слышать, как с его губ слетает чужое имя. Незнакомое тебе. Но, видимо, важное для него. Так и должно быть — я ведь просто гость. — А, вы же не знакомы. Не спал толком несколько суток, в голове всё перемешалось. Боги, Сень, ну не каменный век же, давай в посудомойку всё. Он обходит барную стойку. Открывает посудомоечную машину, и вытягивая руку, с улыбкой принимает мою помощь в её загрузке. А у меня руки дрожат. Особенно сильно, когда случайно своими касаюсь его. Паша показывает, где хранятся таблетки для мытья посуды, быстро вводит в курс дела, как ей управлять, а после делает то, от чего сердце пропускает очередной удар. Встаёт сзади, и прижимаясь грудью к спине, берет за руки. Подбородок опускает на макушку и тихо-тихо дышит. И мне бы испугаться такого тесного контакта, но, вопреки всему, хочется другого. Голову ему на плечо закинуть и просто постоять так. Чувствовать мерный стук сердца. Ощущать тепло. Я сглатываю, внимательно наблюдая, как пальцы несколько раз переплетаются с его словно в танце, пока он смывает пену с моих рук. А в голове только одно слово… Безопасно. Рядом с ним действительно безопасно. Мой внутренний ребёнок жмется, желая раствориться в нём. Так яростно тянется всеми силами, слепо желая доверять. Это и есть истинность? Паша выключает воду. Накрывает мягким полотенцем руки, вытирая. Сам. Так заботливо. А я щеку закусываю с внутренней стороны, и рвано выдыхаю, нарушая тишину. — Близко? — обжигающий шёпот в макушку, а я дрожу от него. От того, насколько это приятно. — Прости. Я без какого-либо намёка. Больше не делать так? Отрицательно качаю головой, имея в виду «да». Пусть бы делал так почаще. Просто обнимал, прикасаясь. Но Паша по-своему воспринимает, а мне попросить, чтоб сделал так ещё, слишком неловко. — Понял. Больше не буду. — Ты… — провожу рукой по своему плечу, замечая на губах напротив лёгкую улыбку и ямочку на правой щеке. — Х-хотел кофе, да? — И что-нибудь перекусить, — всё с той же улыбкой соглашается Паша, под утробное урчание моего живота. — Лезь в холодильник. Только осторожно. Я его вечность не открывал. Вдруг там уже новая жизнь зародилась? — И столько же не спал, — тихо шепчу сам себе, открывая холодильник, рассматривая содержимое. Паша фыркает. Опять становится до ужаса неловко, только вместо ожидаемого «не твоё дело», он вводит в курс дела, перенимая из моих рук тостовый хлеб и колбасу. Новость о найденной машине дарит чувство какого-то удовлетворения, но оно быстро испаряется, стоит только услышать про нового владельца. Рассказывает о допросе скупщика. Сконфуженно отвечаю на вопросы о том самом дне, когда всё произошло, перемещаясь на кресло и запихивая в себя бутерброд. Обсуждать эту тему неловко, но необходимо. Говорю, почему сел в машину, поверив незнакомым людям, а не вернулся к другу. Почему не давал влить в себя воду, когда он с товарищами помогал мне. И я, если честно, ожидаю чего угодно, но не неожиданных слов поддержки, сочувствия во взгляде и всё той же тёплой улыбки. — Не твоя вина в том, что это произошло. А я глаза прячу после этой фразы. Потому что — как это не моя, если я сам сел в машину? Сам позволил увезти себя. Но Паша так быстро уводит разговор в другое русло, что мысли как-то сами собой вылетают из головы. Рассказывает и о поездке из Питера в Москву, в которой он с напарником дважды оказался в сервисе. И если в первый раз прокололи колесо, и без проблем добрались на запаске до шиномонтажа, то с полетевшей электроникой дела обстояли хуже. Именно поэтому он не появился у меня в палате на следующий день. В то время, пока я думал, что он не хотел ко мне приходить, он просто не мог. Это греет. И успокаивает. Вообще происходящее сейчас успокаивает. — Спасибо тебе, что вчера… От отца спас. Паша брови вскидывает, хмурится, а после кивает. — Часто он на тебя руку поднимает? — отрицательно качаю головой, отводя взгляд. Часто. Но ему зачем об этом знать? Тишину гостиной нарушает тихий выдох. — Больше никто не причинит тебе боли. Не рядом со мной. Будь в этом уверен. Сколько я мечтал услышать что-то подобное? Сколько раз мечтал, что рядом окажется тот, кто поможет… Кто просто рядом будет и не позволит внешнему миру в очередной раз плюнуть в душу? Я и сам могу защитить себя, но… Приходит время, когда ты перестаешь помогать себе сам. Потому, что хочется этих слов. Я рядом. Со мной не страшно. Всё будет хорошо. Устало смотрю в его глаза, ерзая в кресле и покрепче в ладонях сжимая чашку. Паша сидит напротив, удобно расположившись на диване, закинув ногу на ногу. — А кто такая Марина? — неуверенно уточняю, прячась за чашкой. — Заноза в моей заднице, — с усмешкой отвечает, не задумываясь. — Я тоже заноза в твоей… Заднице? — Что? — он удивлённо вскидывает брови, заливаясь тихим смехом. — Ты — нет, а Мари на сто процентов да. Мы со школьной скамейки вместе. Дружим уже черт знает сколько лет. Кажется лет двести, честное слово. Всего лишь… Подруга. — Почему ты подумал, что это она на кухне? — Она часто у меня бывает. Да кроме неё и некому. Ты второй гость в этой квартире на полных правах. — Ей негде жить? Вопрос слетает так быстро, что я даже не замечаю. А когда замечаю, прячу глаза в кружку, надеясь, что он ничего не услышал. — Забавно. Ты спрашиваешь из-за интереса или потому что ревнуешь? Потому что, как мне слышится, нотки ревности в твоём голосе явно присутствуют. Паша улыбается глазами, а мне становится в очередной раз неловко. Я и сам не могу понять, с какой целью интересуюсь. Просто интерес или потому, что мне это не нравится? И то, и другое одновременно, но, всё же, что больше? Ревность? Я знаю его всего ничего, откуда бы взяться такому серьёзному чувству? Но мне так нравится его отношение в мою сторону. И от мысли, что он может быть таким с кем-то другим, становится не по себе. — Ладно тебе, расслабься. Марина следит за тем, чтоб я не утонул в грязи и не превратил квартиру в помойку. О, ещё она готовит. Сам я, кроме яичницы и слипшихся макарон, могу разве что спалить кухню. Я попросил её приехать сегодня, чтобы тебе было спокойнее, рядом со мной. Поэтому и решил, что это она на кухне хозяйничает. Киваю, поднося к губам чай. В дверях щёлкает замок. А после в коридоре показывается симпатичная девушка в строгом синем костюме. — Вспомни солнышко, вот и лучик. Видимо это и есть та самая Марина. И я, если честно, ожидал увидеть её в платье или летних шортах и футболке. Но, кинув взгляд на Пашу, задумался… Он представитель властей. Отчего-то показалось, что и друзья под стать ему. Хотя ведь это не обязательно. Молча впиваюсь взглядом в разувающуюся девушку. — О, вы уже дома. — Марина вешает пиджак на плечики, бросая папку с документами на обувницу, разворачиваясь в нашу сторону, и склоняя голову вбок, окидывает меня взглядом. — Приве-ет? — Привет, — отвечаю эхом. Марина смотрит с интересом, пожирая взглядом. Но, видимо понимает, что выглядит это слишком откровенно, поправляет за ухо короткую прядку выбившуюся из укладки волос, смешно морщит нос. И подходит ближе. — Какой миленький! Не то что кое-кто… На последнюю фразу мы с Пашей фыркаем синхронно. — Это ещё как понимать, подруга? — его бровь вопросительно ползёт вверх. — Ой, тш, — девушка возвращается взглядом ко мне, протягивая руку для рукопожатия, — Марина. — Арсений, — вкладываю в голос всю уверенность, пожимая руку. — Такой смущенный. Боги, ты только глянь на его веснушки, а эти глаза! Ты почему не сказал, что он такой красавчик? Ну всё, я влюбилась! Паша, поздравляю, у тебя появился конкурент. Я определенно точно буду его отбивать. От услышанного вспыхиваю как спичка. Непривычно слышать столько комплиментов от незнакомых людей. Особенно учитывая факт кровоподтёков в глазных яблоках, а веснушки, пусть и не до конца, но скрывает синяк. Марина с улыбкой усаживается рядом с Пашей. Её пальцы ложатся на его запястье, несильно сжимаются. А я беситься начинаю. Почему они все его лапают?! По гостиной разлетается смех Марины, а в глазах Паши вспыхивает какой-то огонёк. Я непонимающе смотрю на расположившуюся на диване парочку, шумно выдыхая. — Я это вслух сказал, да? Как же, блин, стыдно! Стыдно! Ну почему? Договаривались же — без глупостей! — Обозначил, так сказать, границы, — с улыбкой кивает Марина, а мне становится неловко. — Всё. Больше не буду трогать, честное слово. Нет, ну ты слышал? Мы точно подружимся. Люблю, когда люди говорят смело то, о чем думают. Угу, и пофиг, что произнёс это в собственной голове, но так совпало, что озвучил словами? Видимо — да. Марина показательно отсаживается на расстояние, укладывая между ними две подушки. А Паша в очередной раз улыбается, демонстрируя ямочку на щеке, в которую до дрожи в руках хочется тыкнуть пальцем. Или поцеловать? — Он волшебный, — это уже сказано Паше. — Очень красивый. Следует тут же ответ, будто я не сижу рядом и не слушаю разговор. Слова Паши засели где-то внутри, теплотой отзываясь в сердце. Я вскользь смотрю в пристально наблюдающие за мной серые глаза, поджимая к себе ноги. — Вообще-то я тоже сижу тут… Тихо напоминаю о своём присутствии. Марина в очередной раз хихикает, а рука Паши отчего-то сжимает подлокотник дивана. На секунду кажется, что он дёргается в мою сторону, но я списываю это на глюк сознания. После еды, успокаивающего чая и таких… Домашних посиделок, начинает клонить в сон. Просто показалось… Марина болтает обо всём подряд, абсолютно не обращая внимания или же делает вид, что её собеседники всё время разговора молчат. Кажется, если бы я вырубился прямо сейчас на этом кресле, она бы и не заметила. В плане общения она похожа на Диму. Тот тоже может без умолку трещать часами, прыгая с темы на тему, и совершенно забыть, что общение — это чаще всего диалог, а не монолог. Паша как-то между делом вклинивается в разговор с «самой собой», уточняя о каких-то проблемах на её работе. Та жмёт плечами, рассказывая об очередном открывшемся факте домашнего насилия над омегой, и тотальной несогласностью адвоката, защищающего права «тирана». — Кодекс защиты омег? — неуверенно переспрашиваю, кидая взгляд на Марину. — Он появился не так давно. В прошлом веке, дела по нему начали проходить и того лет двадцать назад толком. Но, тем не менее, все они успешные. Если адвокат работает именно по КЗО, а не только по УК. Оказывается, я действительно мало знаю о своих правах и о законах, которые меня оберегают. В голове не укладывается, как при наличии такого кодекса нас, как омег, все еще принижают и причисляют к отбросам общества. — Многие не знают, что если в какое-либо происшествие попадает омега, то заседание проводится по двум документам УК и КЗО. В этом случае срок, установленный в зависимости от тяжести преступления, совершенного в сторону потерпевшего, увеличивается вдвое. — То есть… — я делаю небольшую паузу и тихо продолжаю. — Если их найдут, то будут судить не только по УК? — Верно, — Марина с теплотой улыбается прекрасно понимая, о ком я. — А срок им грозит немаленький. И что значит «если»? Их обязательно найдут, верно же, Паш? Паша кивает, внимательно наблюдая за каждым моим движением. Под его взглядом становится как-то неловко. Но я отвлекаюсь от этих мыслей. Про кодекс хочется узнать больше подробностей. — А этот кодекс… Заседания по нему практикуются только в каких-то определенных судах? — В каждом. Хмыкаю, укладывая подбородок на колени, задумчиво всматриваясь в белый ковер. Теперь понятно, почему отец так просто оставил меня какому-то альфе. Паша ведь сам об этом сказал. Это прописано в законе — условно, я его собственность. Забавно думать о себе в таком ключе находясь с таким Пашей. — Если омега встречает своего альфу и еще не достиг возраста совершеннолетия, то он все равно должен переехать под опеку своего альфы? В случае истинности. — Да. — Но это же бред. А если этот альфа старше на пару десятков лет? Если он какой-то абьюзер? Как в школе. Аналогия та же. Тебя передают под крыло истинного или альфы, подходящего больше, чем на восемьдесят процентов и всё. Всем всё равно, что с тобой происходит дальше. Бьют, унижают, насилуют — никому нет дела. И этот кодекс… Он защищает, но всё равно принуждает быть с альфой, который может даже не нравиться. Даже несмотря на истинность. — Доля правды в твои словах есть, но сейчас истинные так редко встречаются, что подобные ситуации не происходили… — Ты же сама говорила о своем деле, где твоего подзащитного избивают дома? — Они не истинные. И по закону тот альфа не имеет права держать около себя омегу, который просто ему подходит. Избивать — тем более. Там другая ситуация. Обычно истинные с трепетом относятся друг к другу. Холят, лелеют, оберегают. Любят. Да, Паш? — Или бьют, насилуют и ни во что не ставят, — обнимая колени, добавляю прежде, чем Паша успевает ответить. — Просто никто не в курсе. Странный кодекс. Вроде защищает, но и ущемляет одновременно. — Если откроется факт насилия, его будут судить по всей строгости КЗО. А статья за изнасилование истинного предусматривает срок тюремного заключения выше, чем за убийство человека при обычном рассмотрения дела в рамках УК, Сень. А толку то, если это уже может происходить? Если кто-то уже страдает? Тот, кто никогда не сможет признаться, что истинный подвергает его сексуальному насилию? Это ведь так… Стыдно. Говорить об этом, вспоминать. Думать. — И суд в действительности будет на стороне омеги? Короткий кивок головы. Почему родители никогда не сообщали о существовании этого самого кодекса? Чтобы не возникал. Расходимся мы ближе к полуночи. Марина занимает ту самую, оставленную без внимания, комнату, а я, как и предполагал, занимаю комнату Паши. Становится в очередной раз неловко. Я предлагаю поменяться местами, напирая на то, что и в гостиной могу поспать, там же и диван, и камин на ночь можно включить, но Паша стоит на своём. Приходится соглашаться. Вывожу ноутбук из сна, подключаясь к вай-фай сети, запуская браузер, удобно усаживаясь на огромной постели. Еще пару часов назад я сидел и думал о том, как сильно хочу спать, но информация об услышанном кодексе никак не отпускала. Браузер запускается на последней вкладке, с уведомлением о пятнадцати непрочитанных сообщениях «ВКонтакте». Два диалога с каким-то спамом. Один от старосты курса. Один от Димы. И один от… Мамы. Быстро кликаю, проваливаясь в диалоговое окно, но судорожно выдыхаю на короткое «ты где?» в день, когда меня похитили и… Тишина. Стягиваю домашние штаны, поджимая ноги под себя, и открываю диалоговое окно с другом. Не хочу даже думать о родителях. Об их поведении и отношении. Если они так легко смогли отказаться от меня в момент, когда столь необходима родительская поддержка, то почему я позволяю себе вообще думать о них? Им плевать. И мне должно быть тоже плевать. Исаков Дмитрий 2 июня 22:30 Ты куда пропал? Не могу дозвониться. Срочно перезвони мне! Исаков Дмитрий 2 июня 23:15 Арси? Исаков Дмитрий 3 июня 01:30 Я очень переживаю за тебя где ты? Исаков Дмитрий 3 июня 5:45 Только что звонил твой папа, как обычно кричал в трубку, сказал что если ты не объявишься, то он сделает всё, чтобы мы с тобой больше не общались. Как обычно… Но я правда не понимаю куда ты пропал, мы тут все вообще в панике… Мои родители за тебя очень переживают! И я тоже. Очень! Надеюсь с тобой все хорошо. Исаков Дмитрий 5 июня 12:49 Боже, где же ты пропал? И ещё куча бессмыслицы. Картинки забавные. Каждый вечер вопрос о том, где я. Каждое утро «как дела». Всё это время он не находил себе места.

Арсений Фролов 28 июня 00:38 Привет?

Отправляю на автомате. Вроде как в этом прикол общения в мессенджерах. Тебе пишут — ты отвечаешь. Если ты конечно не мама. Маме отвечать принципиально не собираюсь. Исаков Дмитрий 28 июня 00:38 Сенька??? Привет! Как дела? Ты в порядке? Папа сказал твои родители вернулись в питер, но вроде без тебя, когда тебя выпишут? когда ты вернёшься?

Арсений Фролов 28 июня 00:39 Да, я. Я с порядке если это так можно назвать. меня выписали сегодня

Родители вернулись домой. Вот так вот просто взять — и вычеркнуть из своей жизни человека, которого девятнадцать лет кормили, поили, одевали. Воспитывали, если так можно сказать. Исаков Дмитрий 28 июня 00:39 В смысле? Новый номер сделал? Напиши срочно я позвоню надо забирать тебя! Скажу папе, он приедет.

Арсений Фролов 28 июня 00:40 Не сделал когда вернусь домой не знаю… никогда наверное

Исаков Дмитрий 28 июня 00:41 ничего не понимаю ??????

Арсений Фролов 28 июня 00:45 Я у альфы.

Требуется чуть больше времени, чтобы отправить ответ. Становится страшно, что друг осудит. Но держать его в неведении не хочется. Я ведь знаю, что он и его родители ужасно переживают за меня. Как и я бы переживал за них всех. Смотрю на экран с мигающим «печатает…», и, кажется, даже не дышу. В диалог прилетает обычный знак вопроса.

Арсений Фролов 28 июня 00:52 В больнице ко мне приходил альфа, он забрал меня к себе. Сейчас я у него.

Исаков Дмитрий 28 июня 00:53 Ты прикалываешься что ли? Именно такой реакции я и боялся. Но я стараюсь его понять. Ведь и меня посещала мысль, что это может быть небезопасно. Однако первый день, если так можно сказать, оказался вполне спокойным. Уютным и даже несколько милым. Паша ведет себя сдержанно и учтиво. Не напирает и не давит. Даже голоса ни разу не повысил.

Арсений Фролов 28 июня 01:05 Он был одним из тех кто нашел меня тогда. Вроде как даже оплачивал полностью мое лечение. Прикинь? А родители от меня отказались, прикол да? папа сказал, что я обуза и что он больше не хочет меня видеть. Мама как обычно стояла и глазами хлопала как немая рыба. Привезли документы, представляешь, об отказе опеки надо мной, еще там было сказано, что Вася согласен взять в меня в мужья. Ты даже не представляешь с каким ОТВРАЩЕНИЕ отец на меня смотрел. Родители молодцы, уехали домой, надеюсь, что у них ВСЕ ХОРОШО и нигде не екает что их единственный ребенок сейчас в чужом городе банально без средств к существованию и хрен знает что делать дальше. Знаеш этот альфа оказался моим истинным — вот такая вот судьба злодейка, мы должны были встретиться только после того, как меня жестко отымелт и чуть не убили. Такие вот повороты судьбы. И пусть он на меня смотрит с таким же отвращением как и все остальные, и я не знаю вообще ничего о нем кроме того, что он работает в органах, я лучше буду тут. С малознакомым мне человеком, с которым самую малость НО спокойнее, чем оказался бы на улице потому что я НИКОМУ нахрен не сдался. Или еще хуже дома рядом с отцом. Или… В постели с Васей? И если ты захочешь презирать меня так же как мои родители, то хорошо. Презирай, но не суди, потому что НИКТО не может судить мои действия, не пережив тоже самое что и Я.

Только поставив последнюю точку я выдыхаю, размазывая тыльной стороной ладони катившиеся слезы. Сообщение друг читает сразу, но не спешит отвечать. А после и вовсе выходит из онлайна. В горле пересыхает от волнения. Но я беру себя в руки и слезаю с постели, подходя к дверям. Стою, вслушиваясь в разговоры на кухне, и приоткрываю дверь, выходя из комнаты. Паша с Мариной тихо переговариваются, и вместо того, чтобы выйти к ним — к тем, с кем так спокойно, прижимаюсь спиной к стене, подслушивая разговор. — Паническая? — Ага. Поймал себя на мысли, что если он прямо в тачке откинется, я и делать что не ебу. — Ему нужно время для восстановления. Хороший психолог и поддержка. Кстати, могу посоветовать. — Поддержку? — Паша тихо усмехается, Марина цокает в ответ. — Психолога, дурень. — Думаю, это не помешает. В больнице от помощи он отказался. — Как ты вообще? Как альфа внутри тебя на него реагирует? — Я нормально. А вот альфа внутри меня скулит щенком, потому что трогать его нельзя, блять. Пахнет он, Марин, так, что мозги нахуй из черепной коробки на прогулку выходят. Сука. Я ведь чуть не сорвался. — Тише… Кухня тут же проваливается в тишину. Прижимаю к губам основания кистей, в них же пряча нос. Дыхание в этот момент кажется слишком громким, но… — Что значит, чуть не сорвался? — Марина тихо продолжает. — Что ты сделал? — Да ничего я не сделал. Ты, когда пришла и начала расхваливать его, а я назвал его красивым. Помнишь? Он таким напуганным выглядел, мне захотелось его к себе прижать, в постель утащить и сделать что-нибудь непристойное. Желательно несколько раз. Боги, у меня просто башку рвет рядом с ним. Рука Паши отчего-то сжимает подлокотник дивана. На секунду кажется, что он дёргается в мою сторону, но я списываю это на глюк сознания. — Что, если я не сдержусь? Черт, это не истинность, а какое-то… Паша меняет тональность голоса и говорит так тихо, что ничего не разобрать. Ему неприятна эта истинность. Так встретить своего омегу… Не хочет меня воспринимать. И я его понимаю. Я сам себя с трудом воспринимаю. — Уверен, что это хорошая идея? — продолжает Марина. — Боюсь, что не я ему нужна, а ты рядом. В поле его зрения. Он в чужом городе, в чужой квартире, ты единственный, к кому он хоть как-то, но привык. Я для него новый человек. Отказывается. Логично и очевидно, но так… Больно. В очередной раз. Смаргиваю подступившую пелену из слёз, прогоняя застрявший под горлом комок. Паша что-то тихо-тихо шепчет под тихий выдох Марины. — Не будь мудаком. Не только о себе думай. — В том-то и дело, что сейчас я думаю о его комфорте рядом со мной. Мне впервые в жизни так сильно хочется о ком-то заботиться. Не потому, что с ним произошло то, что произошло. А потому что он другой, понимаешь? С ним… Правильно. Ничего не понимаю, потому что половины его слов не слышу. Они говорят что-то ещё, активно спорят, а я… Тихо сглатываю. Слышится звон, кажется, бокалов, а после опять нависает тишина. Возвращаюсь к комнате, тихо открываю, и уже громче закрываю дверь, привлекая внимание. Медленно выхожу в кухню, потирая глаза, и окидываю взглядом стоящего за столом Пашу и сидящую на барном стуле Марину. — Что случилось? Паша отставляет стакан с янтарной жидкостью и шаг делает в мою сторону, но вдруг замирает. Окидывает взглядом с головы до ног и челюсть сжимает. — Пить хочу, — тихо выдыхаю, мурашками покрываясь от этого ледяного взгляда. Марина достаёт из холодильника бутылку негазированной воды, протягивая мне. Паша также стоит в одной позе, только пальцами впивается в край стола до побелевших костяшек. — Держи. Хочешь посидеть с нами? Есть вино, фрукты, включим камин, — предлагает Марина, а я и рад бы согласиться, только взгляд серых глаз немного… Пугает. — Спасибо. Я лучше дальше спать… Поблагодарив, быстро покидаю кухню, спиной прислоняясь к стене, впиваясь в бутылку с водой пальцами, пытаясь успокоить громко стучащее сердце. Додумался же выйти на кухню в одних трусах и футболке, едва прикрывающей задницу. Идиот. До уха доносится протяжный стон. — Успокойся, — шепчет Марина. — Он же сонный. Вряд ли вообще ожидал нас увидеть. Начало второго ночи. Возвращаюсь в комнату, прикрывая дверь. На всякий случай подпирая ее офисным стулом на колесиках. Понятное дело, что оно никак не спасëт от проникновения в комнату, но так спокойнее. Взглядом возвращаюсь к ноутбуку с открытым диалогом. Исаков Дмитрий 28 июня 01:16 Он хоть хороший? Потому что если нет, я отрежу все его причиндалы ржавыми садовыми ножницами! Так и передай ему. Хороший. Дышать становится чуточку легче. Закрываю крышку. Завтра отвечу. Спускаю ноут на пол и откидываюсь на подушки, всматриваясь в тёмный потолок комнаты. — А вот альфа внутри меня скулит щенком, потому что трогать его нельзя, блять. После услышанного откровения мне не становится тревожно. Хотя ведь должен бояться любого контакта, по крайней мере, так описывают себя жертвы насилия. Боязнь прикосновения, мыслей о сексе, отрицание собственного тела и эмоций, апатия или даже депрессия. Но я испытываю только… Интерес? Я почему-то слепо верю в слова, сказанные в лифте больницы. Что не тронет меня, пока я не захочу сам. И доверять ему можно. Устало выдыхаю, а перед глазами глаза. Серые. Глубокие. И опять не понимаю. Почему он так смотрит? Почему его взгляд такой холодный, если говорит, что хочет меня? И почему эти разговоры не вводят в ступор? Одни сплошные «почему» и ни одного логичного «потому». Прикрываю глаза, переворачиваясь на бок. Пора этому дню заканчиваться.

***

Утро начинается со стука в дверь. Нехотя разлепляю глаза, скользя взглядом по комнате, пытаясь сообразить где я, и правда ли был стук, или мне показалось. Дома никто особо не соблюдал личные границы чужого пространства. Кроме меня, конечно. Я был обязан стучать, проходя в комнату отца или мамы, это в мою обычно входили без спроса. Стук повторяется. — Да? Дверь медленно открывается, и офисный стул на колёсиках, выступающий некой «подпоркой», шумно отъезжает в сторону. В дверном проёме показывается Паша. Он с сомнением косится за дверь, осматривая причину шума, а после обращается ко мне. — Если тебе будет спокойнее, я повешу щеколду на дверь. Выспался? — Спасибо. Да, я так крепко, наверное, вообще никогда не спал… А ты? Ты спал? — Да, спал, — он кивает, на секунду зависает и продолжает. — Выспался так, будто год проспал. Завтрак готов. В ванной зубная щётка. Просыпайся. Сегодня много дел. — Много дел? — Нужно съездить в отдел, составить фоторобот. Чем быстрее мы это сделаем, тем быстрее этот кошмар для тебя закончится. Совсем закончится. Паша подходит к кровати, присаживаясь на край. Вроде соблюдает дистанцию, но, все равно, кажется слишком близко. Пугает ли? Определенно нет. Смущает? Ещё как. — Я не верю, что их найдут, — облизывая губы, сообщаю свои сомнения. — Не вижу смысла что-то делать. Раскрытие в делах по изнасилованиям сколько процентов? Десять из ста? Всем сердцем не хочется никуда ехать. Вспоминать. Составлять фотороботы. Терзать себя призрачными надеждами, что их найдут. Всё, что я хочу, это остаться в кровати, пить чай, смотреть какое-нибудь глупое кино по телевизору и не думать ни о чем. Хочу, чтобы окружающее перестало подкидывать флешбеки прошлого и мучить. А ещё так сильно, черт возьми, хочется вернуться в свою комнату и жить той неприметной жизнью, которой жил раньше. В которой основной проблемой является крик отца. — Позволишь? Паша протягивает свою руку и, видимо считав молчание как знак согласия, мягко сжимает в своих ладонях мои. Большие пальцы проезжаются по костяшками. Бережно. Едва ощутимо. Очень… Приятно. — Так может быть, поэтому такая маленькая раскрываемость? Потому что никто не заявляет? Я понимаю, как страшно признаться в этом, страшно жить с таким грузом, страшно вспоминать. Но почему так хочется молчать? — Потому что в изнасиловании виноват не насильник, а жертва. «Сука не захочет, кобель не вскочит» — так ведь принято у нас говорить? А ещё потому, что я — омега. Я криво усмехаюсь. Омегу же нельзя изнасиловать. Омега априори готов всегда и всюду. Так в школе учили. Только не правы они. Паша отрицательно качает головой. — Арс, ты не сука, ты — человек. И да, ты — омега. И тебя на руках нужно носить, пылинки сдувая, только за твой статус. Ты — уникален. А они не кобели, а самые обычные мрази, которые обязательно должны получить по заслугам. Я обещаю не выпускать тебя из поля зрения, пока мы будем в отделе. Это нужно сделать. Кроме того, тебя не только изнасиловали, но и чуть не убили. Это нельзя оставить, спустив на тормозах, понимаешь? — Я всё еще не вижу в этом никакого смысла. Ну составлю фоторобот, после последуют вопросы, которые сковырнут только зажившую болячку, расковыряют и оставят кровоточить. Ничего не изменится, а все эти воспоминания только убивают. — Почему ты не хочешь поверить? — Я хочу поверить. Но боюсь, что те воспоминания, которые хоть немного, но запиханы в самые потаённые уголки души, вновь выйдут на свет и просто уничтожат меня. Это очень больно — вспоминать каждый раз, смотреть на себя в зеркало и видеть только пустоту в глазах, которые еще не так давно горели интересом к этому миру. А может мне просто хочется верить в то, что ничего не изменится? Но почему кажется, что я могу спасти кого-то ещё своим откровением? Только какое мне дело до того, что кого-то изнасилуют, как меня? Почему я должен переступать через себя, чтобы спасти чью-то жизнь, хоть и свою не могу? Но… Мне не хочется, чтобы кто-то пережил тоже самое, что и я. Потому что это больно, это уничтожает тебя, твою гордость — когда ты через силу заглатываешь чужой член, молча раздвигаешь ноги перед чужим человеком, лишь бы не ударили. Не растоптали ещё больше. Я ведь должен… Чтобы их посадили. — Но ты ведь доверяешь мне? Мы знакомы с тобой всего ничего, общаемся и того меньше: без нескольких часов вторые сутки только. Но ты позволяешь мне себя касаться. Открыто ведешь со мной диалог, почти не зажимаешься и… — Что… — дёргаю рукой, пытаясь вырвать еë из захвата, но Паша, видимо на автомате, сжимает только сильнее. — Это значит? На голову будто ведро с помоями вылили. Конечно. Трогать себя позволяю. В трусах вчера вышел на кухню, зная, что он там. Сам ведь провоцирую. Доверился на вторые сутки, значит — что? Сейчас скажет как папа? Что давалка и шлюха? Попросит того же? Это ведь то, чего он хочет. Сам же вчера сказал. Сердце от обиды колотится в припадке. На кухне раздаëтся звон посуды. — Эй. Черт, я просто… — он отпускает мою руку, вскидывая свои ладонями вверх. — Если я сказал что-то не то, прости. Я не хотел тебя напугать или обидеть. — Тогда что? — хочется сорваться с места и убежать, спрятаться так далеко, где никто не найдёт. — Что ты хотел сказать вот этим «доверился через пару дней»? Только бы не услышать сейчас о… — Я хотел попросить доверять мне в твоём деле так же, как ты доверяешь, когда я касаюсь тебя, — поднимаю глаза, замирая на обеспокоенном лице. — Вот и всё. Я пытаюсь понять твой дикий страх, но и ты, пожалуйста, мой тоже пойми. Мне тоже страшно, Сень. Правда. Я, как и ты, не совсем понимаю, что от меня требуется. Как я должен вести себя рядом с тобой, чтобы не доставлять дискомфорта. Завтрак на столе. Даже если ты захочешь остаться дома — поесть необходимо. А после молча выходит из комнаты. Так же тихо как и зашёл. И едва дверь за ним закрывается, роняю лицо в трясущиеся ладони. Ему тоже… Страшно? Так странно слышать такие слова от альфы… Страшно почему? Меня напугать боится? Он ведь… Старается. Не напирает, не позволяет себе лишнего в мою сторону. Если старается он, почему не могу я? Хотя бы ради самого себя, пока это ещё возможно. Спускаю ноги на пол, едва не наступив на оставленный там с ночи ноутбук. Перекладываю на постель и открываю крышку, запуская. Нужно ответить Диме. В ванной и правда нашлась новая зубная щетка в упаковке, которой я с радостью воспользовался. Принимаю душ и, нацепив на себя свежие, если так можно сказать, вещи, выхожу в гостиную. Паша и Марина в том же положении, что и ночью. — Доброе утро! С улыбкой произносит Марина, сжимая в руках белую чашку с ароматным кофе. Паша достаëт из микроволновки тарелку с яичницей и беконом, ставя передо мной. В его взгляде сожаление, а я опять захлёбываюсь в неловкости. Извиниться бы за сцену в комнате, но я молча притягиваю к себе тарелку и с удовольствием принимаюсь за завтрак. Может быть, он прав? Нужно сковырнуть эту болячку. Рана ведь не может кровоточить всю жизнь? Рано или поздно она зарастёт, оставляя вместо себя лишь маленький шрам. Вместе с этим шрамом появится шанс на новую жизнь. Да? — Хорошо, — выдыхаю сам себе. В очередной раз слишком громко. Марина и Паша взволнованно смотрят в мою сторону. — Хорошо, — повторяю тише. — Я готов поехать в отдел и составить фоторобот, дать показания и… Что там ещё нужно? — Пока нужен только фоторобот. Показаний тех, что ты дал в больнице, для следствия пока достаточно. Но, если ты хочешь сказать что-то еще, если что-то вспомнил — будет плюсом. Из дома мы выходим, когда голубое небо стремительно затягивают грозовые черные тучи. Мир на секунду замирает в движении. Разом пропадают все звуки: гул машин, кричащей детворы на площадке, щебетание птиц. Носа не касаются запахи выхлопных газов от автомобилей. Остаëтся только один — легкий аромат летней свежести и надвигающегося ливня. Им хочется дышать, наполняя себя и лёгкие до отказа. Стоять, молча наблюдая, как быстро на небо наползают грозовые тучи. Как легкий ветер превращается в сильный и прерывистый, разнося по округе аромат умиротворения и спокойствия. А ещё хочется ощущать в своей руке руку стоящего рядом Паши. Вдалеке слышится раскат грома. Небо озаряет яркая вспышка, и щек касаются первые мелкие капли начавшегося дождя. — Идём скорее. — Я очень люблю грозу, и ты… Ты ей пахнешь, Паш. На меня с интересом смотрят серые глаза.