Аномалия

Клинцевич Павел В отделе шумно и душно. Пахнет пережжëнным кофе, потом и сигаретами. С разных сторон раздаются голоса, звуки шипящих раций и писки телефонных звонков, смешиваясь в один большой гул. Сеня внимательно смотрит по сторонам, между пальцев сжимая карман моей ветровки, и жмётся напуганным котёнком. Кажется, даже не замечает заинтересованных взглядов, направленных на него из-за каждого угла. А на нас ведь смотрят. Конечно. Бабник до мозга костей явился под ручку с… Парнем. Вот это номер. — Подождёшь меня тут? Я отлучусь на десять минут. Арс недовольно хмурит брови, озираясь по сторонам, но усаживается на металлический стул рядом с окном дежурного. Оперативник кивает, окидывая нас взглядом. В этом отделе: с гулом телефонных звонков, среди снующих оперативников в штатском, которых достаточно просто спутать с задержанными, рядом с облупленной краской, сходящей со стен давно не видавшего ремонта помещения, он выглядит, как самый дорогой бриллиант. И здесь ему явно не место. То, что Сеня в подобном заведении впервые, догадаться не сложно. Одно его поведение о многом говорит. Хочется увести, спрятать, закрыть собой. Только бы зелёные изумруды не видели всей изнанки. — Он за тобой присмотрит, — киваю в сторону дежурного. — Тут ментов как тараканов — бояться нечего. Сообщаю больше для своего успокоения, нежели успокоить натянутые нервы своей пары. Оставлять одного в коридоре не хочется. Но тащить в кабинет, где может идти допрос, тоже как-то тупо. Остаëтся только молиться, что никто из задержанных не начнëт буянить. Чертовски не хочется, чтобы Сеня увидел, с каким остервенением порой резиновая дубинка бьет по почкам. — Только честно, — смотрит так затравленно, губы облизывает. — На десять минут. Обещаешь? С улыбкой ерошу русые волосы, согласно кивая. Мимо проходит Максим, ведя рядом согнутого в три погибели задержанного. Взгляд Арсения падает на серые браслеты, сцепленные на руках мужика, и по своему правому запястью проводит, прикусывая щеку изнутри. Морщится от накативших воспоминаний. Задержанный поворачивает голову в сторону. Смотрит снизу-вверх, растягивая губы в какой-то пошлой улыбке. — Слыш, ты чё в музее, придурок? Морду в пол! Мужик скалится, но отворачивается. А Макс на Арса смотрит да носом воздух втягивает так шумно, что просто пиздец. Если б я не знал, что он обычный — ебучку бы начистил вот прям щас. Нехуй моё нюхать. Сенька ëжится, но молчит, едва заметно ëрзая на железном стуле. Провожает взглядом задержанного и только после того, как фигура скрывается за поворотом, кивает в сторону длинного коридора с красным ковром на полу. — Десять минут, не больше. Я буду тут. Время пошло. Я с улыбкой смотрю в его глаза и от нежности утопаю. Ребята уже вышли из отпусков и занимаются своими делами, так удачно скинутыми на их плечи коллегами, что ушли на отдых после. Но вот мой стол оказался удивительно пустым. — Делись давай. Протягиваю руку к папкам на Стёпином столе. Тот отрицательно качает головой, двигает в противоположную от меня сторону документы. Ну нихрена себе. — Миха запретил. — Что значит запретил? — То и значит, — подаёт голос вошедший Макс. — Сказал не давать тебе новых дел, пока старые не закроешь. — Бред какой-то. Все мои дела забрал Сафронов ещё неделю назад. — Ага. Я так и знал, что ты левачишь. Взглядом торможу на выходящем из-за стола Роме. Он останавливается у стеллажа, задумчиво гипнотизируя взглядом ровно сложенные документы, опускаясь на корточки. Пробегается пальцами по корешкам дел и тянет одно из них. Самое нижнее. «Пизанская башня» ожидаемо падает россыпью на пол. Напарник глухо стонет, почëсывая затылок. — Интересно, на что ты рассчитывал? По кабинету разносятся тихие смешки. — Тебя видели на той неделе в ТЦ, — Рома игнорирует вопрос. — Ты хачей шмонал, хотя актуальных дел, как ты говоришь, не было. И ты, вроде как, должен был быть в больнице со своим. — Я занимался делами, которые повесили бы на вас, едва ваши рожи появились бы в отделе. Взял, так сказать, удар на себя. Благодарность прям через край льётся, пацаны. Напарники синхронно хмыкают, возвращаясь к своим делам. Стёпа изучает очередное дело, Рома восстанавливает упавшую башню документов. Максим задумчиво пялится в потолок. — Может у Михи деменция началась? Под недовольный взгляд Стëпы всё же беру один из документов. Вскользь пробегаюсь глазами по заявлению от некого ИП, утверждающего, что на складе по ночам постоянно кто-то спит. И не абы где, а на коробках с его продукцией. — И вот это дерьмо мы должны разгребать, да? — Я понял, на кого он похож, — синхронно со мной выдаëт Макс. — Ты о чем? — переспрашиваю, не отрываясь от заявления. — О твоём омеге. Он похож на этого мультяшного олененка. Как его — Бемби? Такой же худой, недоверчивый, глаза по пять копеек, и в них ничего, кроме страха, не видать. И синяк желтый на носу, как у того цвет шерсти. — Если тебя трахнуть пару раз против воли, а потом на цепь посадить как псину, то и ты будешь похож на этого оленя Бемби. Олух. Вмешивается Стёпа. Я осуждающе окидываю взглядом задумчивого Макса, жующего колпачок ручки. Вот вроде отличный парень, но как что-то пизданëт… Хоть стой, хоть падай. — Да я ж без предъяв. Просто всё никак не мог понять, кого он мне напоминает, когда увидел в коридоре. Такой он… — Ты протокол составил? Макс на вопрос кивает, выпрямляясь и окидывая заваленный стол взглядом. Тянет в мою сторону идеально составленный документ и лыбу тянет. Знает же, что доебаться не до чего. Реально же не до чего. У него не то что факт к факту — событие к событию, у него буквы выведены настолько аккуратно, что легко с печатным форматом спутать. — Пойду, схожу к Звонарёву. Не нравится мне эта херня с «Клинцевичу ничего не давать». Я чё ущербный или что? Ром, проводишь Арса к Димитрову на составление портрета? — Без проблем. В коридоре краем глаза скольжу по вестибюлю при дежурной комнате. Арсений стоит напротив информационной доски, сцепив руки за спиной в замок, рассматривая вывешенные на пробковой доске фотороботы. Оперативник, заметив меня, коротко кивает, мол, всё в порядке, а я следую к начальнику. Без стука вхожу в кабинет. Миша устало выдыхает, в приглашающем жесте кивает на стул. — Ну и какая нелёгкая тебя принесла? — Мы фоторобот приехали составлять. Я в кабинет зашёл, пацаны зашиваются, а у меня ни одного — это что значит? — Так, если ты приехал с мальцом робот составлять, какого лешего в кабинете своём делал? — Шеф, чё за хуйня? Игра в кошки-мышки какая-то, честное слово. Бесит до тремора в руках. И Миша это прекрасно знает. Провоцирует, мудак. — Раз уж ты такой глупенький, поясню — это значит, что новых дел ты не получишь, пока не закроешь старое. — Я Сафронову все дела передал еще на той неделе. — Это тоже ему отдать? Миша роется в выдвижном ящике. Пускает в мою сторону белую папку. И я ведь предполагаю, что в ней, но всё равно открываю. Первая страница — протокол, составленный Махониным при посещении Арса в больнице. Как всё произошло, откуда его забрали, в чем были одеты. Подозреваемые — прочерк. На второй странице — медицинское заключение. Точно такое же для меня готовил Давид. На третьей — фотки того ëбаного дома. С улицы, внутри. Несколько отдельных кадров кучи вещей, в которой его нашли. Цепь, прикрепленная к балке. Видел всё это вживую, а от кадров всё равно мурашки по телу бегут, и волосы дыбом. Даже там, где их нет. — Так что? — Это не отдавай. — Так и думал. Ты, как старший по званию, у своих пацанов главный. Но, есть нюанс. Вспоминается небезызвестный анекдот про Петьку и Чапая. Но я молча глазами бегаю по буквам, каждый раз замирая на разрывающим на куски «изнасилование». А Звонарь на меня смотрит из-под бровей, кончиком карандаша постукивая по поверхности стола, и ждëт. — Удивительно, Клинцевич. Я уже был готов к твоему очередному аморальному анекдоту. Они же у тебя на все случаи жизни, так ведь? — Так это… Приходит Петька к Чапаю, и спрашивает: Василь Иваныч, а что такое нюанс? Снимай Петька штаны, покажу… — Боги, Паша, — мужчина картинно закатывает глаза откидываясь на спинку стула, и продолжает. — Нюанс заключается в том, Павел, что уполномоченным по делу твой боевой товарищ — Роман. Твоё дело, как «командира» этой лодки, сидеть дома, восстанавливать психику своего пацана и не мозолить мне глаза. — В смысле? Каким хером тут Рома вообще, Мих, если дело моё? Чё происходит-то, блять? — Про конфликт интересов напоминать мне тебе надеюсь не нужно? Так что… Делом будет заниматься твоя группа, и, безусловно, оповещать тебя о ходе событий. Твою задачу я уже обрисовал. Ничего сложного, верно? — Дак, как я буду… — Дверь с той стороны закрывай, Паша. Спорить с Мишей — как со стенкой разговаривать, так же безрезультатно. Молча киваю, поднимаясь и прихватывая папку со стола, покидаю кабинет. Незапланированный отпуск, получается? Нужно обсудить с Ромой все текущие моменты. Если он будет полностью ведущим, то от меня не должна ускользнуть вообще ни одна деталь. Арса в коридоре ожидаемо нет. — Ну чего? — прилетает откуда-то сбоку, едва открываю дверь своего кабинета. Макс убирает документы в сейф, окидывая меня взглядом через плечо. — Разобрался? — Ага. Где они? — В камере допроса. Остальные кабинеты заняты. — Где, блять? Какая, к черту, камера допроса? Вы пизданулись, что ли? — Ну а куда его еще девать-то? У нас с утра — аншлаг. — Да хоты бы здесь оставить! Ну ебать, зашуганного пацана и в камеру допроса. И это — лучшие умы отдела. Внутри бешенство такое, что сдерживаться сил почти нет. Кабинет пустой, а его потащили черт знает куда. Ну дебилы? Ебанаты. Окидываю взглядом Максима напоследок: синяя рубашка расстегнута на половину пуговиц, из-под неё вылезает мятая футболка. По оголённой шее бежит капелька пота. И вроде понимаю, что духота в кабинете стоит как в аду, но мы ж в отделе, как никак. — Макс, ёмаё. Ну приведи себя в порядок. Ты ж, блин, на службе. Под спокойное «ага, когда кондей повесят» покидаю кабинет. От кондея и я бы не отказался. В залитой зелёным светом камере допроса пахнет хлоркой, сыростью и плесенью. Рома стоит, сложив руки на груди, спиной облокачиваясь о стену и внимательно наблюдает за происходящим, сжимая между губ незакуренную сигарету. Если бы в камере был задержанный, он бы давно закурил, наполняя лёгкие никотином, выдыхая в лицо оппоненту. — Я тут. Плечи Арса вздрагивают. Он впивается пальцами в край стола и шумно сглатывает. Так шумно, что слышно даже у дверей. Голову вбок поворачивает, проверяя не плод ли его фантазии мой голос, и, успокоившись, возвращается к ноутбуку. — Шеф дело тебе передал, — тихо кидаю Роме, внимательно наблюдая за вытянутой спиной. — Сказал что… — Я в курсе, Пах. Ща робот составите, и кыш отсюда. — Да чё меня сегодня все затыкают? — Очевидные вещи говоришь потому что. — Посмотри ещё раз, — Димитров открывает первый портрет, а я морщусь. С экрана смотрит настолько мерзкий тип, что становится тошно. — Что в нём не так? Я вопросительно вскидываю брови, смотря на напарника. Рома глаза прикрывает, вкладывает сигарету за ухо и протяжно выдыхает. — Как-то туго идёт. Трижды уже переделывают. — Туго у тебя в жопе, Ром. А здесь — сложно. С упрёком парирую в ответ и прикусываю кончик языка. Про тугую задницу сказано, конечно, зря, и, наверное, не в тему, но Сенька не услышал даже. Или виду не подаёт, что тоже на руку. Сдерживать свою привычную модель поведения и общения чертовски сложно. Хотя бы потому, что ранее никогда не приходилось переживать за неуместную шутку или резкое слово. Я никогда не следил за речью, чтобы, мало ли, никого не обидеть или не задеть. Все давно привыкли к моей манере общения, сарказму и хамству. А те, кто не привык, говорил об этом прямо и также прямо шли на хуй. Срать я хотел на тонкие душевные организации своих собеседников. Но рядом с Сеней… С ним хочется иначе. По-доброму. — Я стараюсь вспомнить. Я знаю, как они выглядят, но они… — Арс машет рукой в сторону монитора. — Не похожи. — Ни один фоторобот на сто процентов не будет похож на того, кого ты описываешь, котёнок. Подхожу к Арсу, в успокаивающем жесте сжимая дрогнувшие плечи. Он кивает, смотрит на монитор и отрицательно качает головой. — Они вообще не похожи. Совсем. Составление роботов всегда тяжело. Людям порой сложно описать своих родственников, что уж говорить о случаях, когда вспоминать приходится преступника, которого видел несколько раз в жизни? Тем более в стрессовой ситуации. — Почему? Что не так? — Не знаю… Чем больше смотрю, тем больше не похожи… – Давай сделаем вот как. Опускаюсь на грязный пол между раздвинутых ног котёнка. Арс с волнением смотрит в глаза, поджимая губы, когда ладони оказываются в моих. План у меня идиотский. Дебильный. Но какой иной выход? У него в голове — каша, смятение и такое важное и нужное доверие. Он доверяет мне, и это должно сыграть на руку. — Психологически это тяжело, — мягко перехожу к озвучиванию своего мегаахуенного плана. — Смотри, я предлагаю тебе закрыть глаза. Вспомнить их и, не открывая глаз, начать описывать. Нос, губы глаза. Любая мелочь — морщины, родинки, шрамы. Понимаю, что сложно и страшно опять падать в эту бездну, но, может быть, мы попробуем? Я — рядом с тобой. Мои руки всё это время будут держать твои как гарант, что ты не там. До меня только сейчас доходит, насколько в камере становится тяжело дышать. Его запах настолько концентрирован от страха, что становится физически плохо. И вместе с тем хорошо. До потëкших мозгов в черепной коробке и острого желания сгрести в охапку и увезти домой, пряча ото всех. Только тогда уроды так и останутся на свободе. Так или иначе, но уезжать раньше, чем на экране появятся более-менее похожие портреты — нельзя. А Сеня молчит. Губы жуёт да на переплетённые пальцы смотрит. Рома с Димитровым со стенами сливаются в ожидании принятия решения. Я жду тоже. Попутно пытаясь мозг по кусочкам собрать, и найти другое решение. Только нет его. Чем дольше мы сидим здесь, тем более недостоверными будут выходить новые и новые картинки. Придётся повторять процедуру на следущий день, когда Арс в себя придёт и по полочкам разложит в голове, кому какие глаза принадлежат. Сколько раз ему придётся перейти через одну и ту же процедуру прежде, чем он справится? — Первый… — доносится до уха тихое. Поднимаю глаза на зажмуренного котёнка, большими пальцами проезжаясь по костяшкам, коротко кивая. Какой же он сильный. Умничка. — Он… У него неровные зубы и от него дурно пахнет, руки грубые и шершавые, с огромными мозолями, а глаза такие… Маленькие. Лицо большое, пухлое. На щеках куча шрамов. — Ожоги? Порезы? — Н-нет. Как-будто… Поры большие такие. Знаете? Ещё пятна красные… — Димитров кивает, Арс продолжает. — Бровей будто нет, они такие… Тонкие. Нос кривой, сильно уходит в левую сторону, как я и говорил. Под правым глазом какое-то тёмное пятно. Родинка, кажется. — Губы тонкие, пухлые или средние? — Средние? Д-да. Средние. Уголки сильно опущены вниз… — Отлично. Первый, думаю готов, теперь второй. Двое. Факт того, что насиловал только один, не обеляет второго. Прикрываю глаза, топя в себе очередной приступ ярости, покрепче сжимая длинные пальцы в своих. — Он худой, очень. И высокий. Над верхней губой шрам, длинный, почти до носа, как будто после операции. Густые брови, большие залысины на висках. Глаза обычные вроде… Ну, не как у первого. Не такие маленькие. — Нос прямой или с горбинкой? — Прямой, с большими приподнятыми крыльями. — Родинки на лице помнишь? Ещё какие-то шрамы? — Нет… Нет. Составлять фоторобот только по словам потерпевшего, когда он не смотрит на экран и не корректирует в моменте, сложно — но не невозможно. Через сорок минут мы получаем готовые фото преступников. В этот раз Сеня уверенно кивает. А я к себе его притягиваю, сжимая в объятиях, позволяя носом уткнуться в шею. Внутри что-то переворачивается в очередной раз, по органам проходясь пожаром и оседает в желудке. — Всё в порядке. Теперь их будут искать. Ты молодец. Сенька голову отрывает от шеи, в глаза смотрит с какой-то немой благодарностью. Волос его касаться позволяет, пропуская прядки через пальцы. А мне его всего трогать хочется, к себе прижимать. Греть собой. И это желание такое новое. Странное. — Давайте устроим тусовку с шашлыками у меня на даче? Рома привлекает к себе внимание, открывая дверь допросной. Сеня отвисает первый: прикусывает щеку с внутренней стороны, кивая в сторону выхода. — Скажем, в начале сентября, — продолжает напарник. — Закроем сезон, так сказать. — Я не против, — жму плечами. Каждый год ведь закрываем. — По-моему отличная идея. А чё в сентябре? — В посёлке щас как-то дохера много детей. Мы с ма… — Рома громко кашляет в кулак, под вопросительный взгляд. — С малышкой на выходных даже выспаться толком не смогли. Орать они начинают часов с девяти утра. А в сентябре мож в город переберутся. Всё ж потише будет. — Принято. Может хоть в этот раз со своей малышкой познакомишь? А то я подозревать начинаю, что твоя девушка — это правая рука. — Пошёл ты, — Рома глаза закатывает, обращаясь уже к Арсу. — Ты как на это смотришь? Сенька молчит. Плетётся хвостиком, опять вцепившись в карман ветровки, и под ноги смотрит. В разговор вообще не влезает, даже несмотря на адресованный в его сторону вопрос. — Сень? — Мм? — тот задумчиво поднимает взгляд на Рому, после мажет вопросительным по моему лицу, вспоминая вопрос. — Н-наверное можно… Если это будет уместно… Уместно… Не уместно будет поехать без тебя, котёнок. — Чудно. Дату обсудим позже. А теперь голубки — проваливайте на отдых. Паша, поздравляю тебя с отпуском, дело на контроле. На созвоне, если чё. Только не двадцать четыре на семь. Я тебя умоляю. Дай отдохнуть от себя хоть немного. За время, проведённое в отделе, асфальт высох досуха, будто и не было стеной стоящего ливня, с которым дворники даже на максимуме еле справлялись. На улицу опять вернулась сауна. Сеня замирает на последней ступеньке участка, смотрит куда-то в сторону и хмурится. — Ты чего? — У нас есть деньги? — Не понял? — Поехали на колесо обозрения? Я улыбаюсь, кивая в сторону припаркованной машины. На колесо, так на колесо. Любой каприз, лишь бы не видеть его таким… Подавленным.

***

— Мне понравилось, когда ты меня обнял в отделе. И дома вчера. Это было приятно. Хоть и немного странно. Я, наверное, не должен так… Липнуть? Повисшую тишину первым нарушает Арс. Перевожу взгляд со стеклянной дверцы кабины на задумчиво смотрящего и жующего щеку, и в который раз улыбаюсь. Липнуть? Это вон он-то липнет? Ничего, что это я к нему лапища свои тяну, а он просто позволяет касаться? — Хочешь, чтобы обнял еще раз? — Не знаю. И да, и нет. Я же не должен хотеть, после всего… Того. А сам… — Тебе достаточно просто попросить меня, — перебиваю прежде, чем он заканчивает фразу. Слышать что-то из разряда «провоцирую» не вкатывает. А он ведь по-любому так и скажет. — Паша, я хочу, чтобы ты меня обнял — я обнимаю. Паша, я хочу, чтобы ты свалил — я сваливаю. Всё до простого просто. Каждому человеку свойственна потребность в прикосновениях. Ты — не исключение. Если думаешь, что я начну осуждать тебя за желание получить внимание — ошибаешься. Если осуждаешь сам себя за эти мысли, ну, блин, придётся мне тебя отшлëпать, чтоб перестал. — Отшлёпать? — тихо переспрашивает, перепугано смотря в глаза. Боже. — Шутка. Не собираюсь я тебя шлёпать. Расслабься. Перестань сомневаться. Я уже говорил тебе, и скажу ещё раз — ты в безопасности. Он жмёт плечами, и опять молчит. Смотрит на город с высоты птичьего полета с восторгом и одновременно страхом. Каждый раз когда кабинка раскачивается от ветра, пальцы левой руки сильнее обвивают поручень, правой — сжимают мягкую обивку сидушки. У него даже дыхание перехватывает, но взгляд всё равно не отрывает. — Почему тебе нравится кататься на колесе? — Помогает избавиться от мыслей, эмоций и успокоиться. Одна плохая заменяет собой другую, более негативную. В Питере, в маленьких парках стоят открытые колеса. Вот там я ловлю экстрим, — прикрывает глаза, шумно выдыхая, и продолжает. — Когда поднимаешься в открытой кабинке на самую верхушку, тебя раскачивает на ветру, холодный ветер скользит по коже остужая, забирается под одежду, и иногда не остается ничего, кроме как закрыть глаза и дать этому страху проникнуть в каждую клеточку себя. На выходе сидит страх высоты, а не тот, что был до этого. — Мазохизм какой-то. — Иногда другого выхода нет. Когда твои эмоции сами тебя не могут покинуть, приходится идти на крайние меры. Я понимающе мычу, следуя примеру — всматриваюсь в открывающийся вид за панорамными дверьми. Город как на ладони. Такой огромный и в тоже время неимоверно крохотный. С разноцветными крышами жилых и нежилых зданий. И на самом верху, когда кабина достигает отметки сто сорок метров все проблемы кажутся такими несущественными. До жути хочется, чтобы в этот момент и Сеня об этом думал. Чтобы хотя бы на секунду отпустил ситуацию, наслаждаясь видом, только вот у него иная мотивация для катания на аттракционе. — Мы выглядим с тобой странно. — Неужели? — Ну, ты в форме, весь такой важный и… Большой. Большой? Тихо фыркаю, спиной облокачиваясь на спинку. Он в грудь мне дышит — это правда. Худой и угловатый. Только вот по статусу это, вроде как, само собой разумеющееся. Нет, омега может ходить в зал. Есть стероиды и даже мышечную массу неплохую накачать, но, тем не менее, едва ли будет крупнее альфы. Против заложенного природой не попрёшь. Мне нравится его фигура. Плечи его острые, которые трогать приятно. Узкие бедра, округлые ягодицы. Мягкие должно быть до одури. Пальцы длинные, идеально ровные — ими бы на инструментах играть. — И продавец билетов на нас смотрел с каким-то… Сомнением. — С сомнением? — переспрашиваю с тихим выдохом, отвлекаясь от мыслей, в которых эти самые пальцы вылизываются языком. Чё ж так клинит-то, а? — Наверное думает, что мы здесь сейчас занимаемся чем-то, мм… Пошлым? — Наверное. Вообще разве можно успеть что-то сделать, пока колесо делает круг? Арс встаёт с сиденья, ладонями опираясь в дверцы, и серьёзно смотрит в мои глаза. Выглядит при этом таким смущённым, хоть и вид делает, словно не о сексе речь ведём. Удивительный. До перехватывающего дыхания. — Круг длится восемнадцать минут и сорок секунд. За это время можно кончить больше, чем один раз. Сеня кивает. Отводит взгляд в сторону, а после тихо смеётся, пряча красное лицо в ладонях. — Почему рядом с тобой я вообще говорю на такие откровенные темы? — Разве это плохо? Я не против. — Это очень смущает, – бросает через плечо Арс, и спешно глаза уводит в сторону. — Меня нет. — Даже не удивлён, — а после цокает, картинно закатывая глаза. Улыбка остается на губах. Прелесть. Когда колесо делает полный круг, подхватываю ничего не понимающего Арса на руки, уверенной походкой спускаясь на поверхность асфальта. Он пыхтит куда-то в плечо, но руки не разжимает, наоборот — покрепче сжимает. Мажу взглядом по фигуре уже ждущего нас продавца билетов по совместительству контролера. Он без зазрения совести осматривает кабину с включенным фонариком, абсолютно не обращая внимания на недовольные возгласы в толпе. Вот бы ему проблем организовать, но настолько поведение выглядит смешным, что я только хмыкаю, опуская Арса на асфальт. — Надо было презерватив кинуть под сиденье. Вот бы его удар хватил. Тот тихо смеëтся, а я любуюсь. Смех его чистый и искренний под кожу заползает куда-то мимо вен. Мимо плоти. У меня пульс учащается от того, что кто-то может так смеяться. Может быть прав был Давид, что со мной ему лучше. Если брать во внимание его поведение когда я рядом — спокойный, улыбчивый. Стесняется, смущается, но на контакт идёт. Беседы ведёт. Откровенничает, вон, как про секс в кабинке. Сравнить с тем же общением с родителями — зажатый и затюканный. На отца сколько раз за время неприятного диалога глаза поднял? Ноль? О матери его даже думать не хочу. Умом понимаю, что и с ней Константин хорошенько поработал. Допускаю, что слова ему поперёк сказать боится, но что было после? Почему вместо поддержки, когда один на один со своим ребёнком была, она лишь сыпала обвинениями и упреками. Арс должен был быть мягче? Он, блять, молчал всё это время. Куда мягче-то? Тирания в семье со стороны родителей становится какой-то общепринятой моделью поведения, и это нихрена не норма. Где как не в семье ребёнок должен чувствовать себя полноценным и любимым? Но и здесь Арс молодец. Идёт против установленной системы. Против этого психологического давления исходящего от людей, которые должны быть главными в его жизни. Будь моя воля, дал бы медаль за мужество и силу духа. Это ж надо — настолько крепко на своих двоих стоять, продолжая принимать удары судьбы. — А они у тебя с собой? — Кто? Мы минуем невысокую ограду, отделяющую территорию колеса от всех остальных аттракционов, Арс как-то неловко косится на прохожих, после на меня переводит, и через секунду несмело касается моей руки. Перехватываю длинные пальцы, переплетая со своими, и уверенно сжимаю ладонь, не скрывая довольной улыбки. Даже не смотря на то и дело попадающиеся косые взгляды. Сложно понять, что их интересует больше — два парня, идущие, взявшись за руки, или тот факт, что один из них в форме росгвардейца, а у второго синяк на пол-лица? Выглядит смешно, если б не было так грустно. Мне в целом плевать с высокой колокольни на кинутые на нас взгляды. Бесит другое: мир знает о существовании альф и омег, а всё равно ведёт себя так, будто они не такие же равные люди, а проказа. — Презервативы. — Нет, в тачке валяются. В следующий раз возьмём. Парочку сразу. Сеня от чего-то щёки дует, опуская взгляд под ноги. А я иду, куда глаза глядят. Мимо американских горок с визжащими на них людьми. Тиров, где призы — это огромные плюшевые пылесборники. Несколько раз предлагаю прокатиться ещё на чём-то, но получаю твёрдое «не хочу» и сморщенную мордашку, после услышанного об игрушках. Что-ж, видимо в пару мне достался совсем не ребёнок. Не может не радовать. — Расскажешь о себе? С улыбкой ввожу в курс дела, невольно подводя итоги своей жизни. Пару слов о школе и знакомстве с Мариной. О детском доме и выпуске. Как подал документы в университет и поступил с первого раза. Только учиться времени не было. Квартиру детям-сиротам государство хоть и предоставляет, только для её получения нужно встать в очередь. И пока эта очередь двигается со скоростью столетней черепахи, жить где-то нужно. Комнату в общежитии не выделили. Местный ведь. Пусть и без жилплощади. Именно так и работает эта система. Университет благополучно занял третье место, первые два — временные подработки. Без военного билета мало куда устроишься официально. Я в целом никогда не чурался тяжёлой работы: мог и на разгрузке магазинов поработать, и улицы помести. Только этого едва хватало на оплату съёмной квартиры и проезд с одного конца города на другой. А ведь ещё и есть хотелось, и одеваться как-никак. Марина и её отец всеми способами пытались помочь, а я что? Я гордый слишком. От помощи отказывался, прыгая с места на место. Не очень хотелось в армию в восемнадцать, но почти нулевая посещаемость, заваленные сессии и пересдачи, внесли свои коррективы. — Так я оказался в армии. Там прапор мне мозги делал, что из меня вышел бы хороший военный. Я упёртый, строгий, правильный до мозга костей, все дела. Ну, а как дембельнулся, очередь подошла моя. Мне комнату в коммуналке дали. Потом встретился случайно с Мишей. Он оттуда же, откуда и я, только его усыновили в пятнадцать. В общем, предложил прийти к ним в отдел. В росгвардию вступить много ума не надо — военный билет да хорошее физическое здоровье. Приняли меня как родного. Комнату продал, через полгода взял ипотеку. А вообще в детстве я хотел быть мороженщиком, глупо и так по-детски. Странная мечта для детдомовца, да? Арс головой отрицательно качает, взглядом останавливаясь на небольшом шатре с мороженным. — Хочешь? — Равнодушен к сладкому, если честно. Игрушки не любит, сладкое тоже. Интересно. Мясо и вино? — Жаль, хотел угостить тебя. Сеня неловко чешет бровь и уверенно двигается в сторону фуд-траков с нарисованными сосисками и бургерами, подтверждая мои предположения. — Угости меня чем-нибудь из этого. Мы прячемся на пустой скамейке неподалеку от колеса обозрения, в тени огромного дерева с раскинутыми ветвями, служащими импровизированным зонтом, плотно закрывающим от палящего солнца, и продолжаем знакомиться. Теперь очередь Арса. Он рассказывает об универе. О родителях и родителях друга. О вторых говорит куда охотнее, чем о своих. И это так странно, но ничего удивительного. Перед глазами до сих пор идиотская сцена с криками и обвинениями. И где-то в душе я даже рад, что они просто свалили, оставив сына одного. Может без них он будет чуточку счастливее, а я помогу с этим. Когда сосиски оказались съедены, кола допита, а мусор выброшен в рядом стоящую наполовину заполненную мусорку, я растягиваюсь на скамье, опуская голову прямиком на тощие коленки. Арс ожидаемо смущенно ойкает, непонимающе в глаза впивается своими изумрудами, и губу прикусывает. А я что? Я лежу. Мне норм. Да и ему норм, судя по тому, что вместо активного несогласия руку в волосы запускает. Накручивает на палец прядку и застывает, ожидая реакции. — Я думал, что по регламенту все в мужчины в органах должны носить короткую стрижку. — Так и есть. Я все равно почти всегда в наморднике хожу. — В наморднике? — Балаклава и шлем, — поясняю не открывая глаз, наслаждаясь прикосновениями к волосам. — Под ними мало что видно. Подстригусь перед приездом руководства. Касания у него такие лёгкие, воздушные, будь я котом — заурчал бы от кайфа. Где-то совсем рядом слышится весёлый смех, смешивающийся с довольными возгласами людей, катающихся на аттракционах, заглушая собой шум проезжающих автомобилей за воротами парка. По открытым рукам гуляет ветер, приятно щекоча кожу, в волосах его пальцы, а на душе — полное умиротворение. — Ты похож на молодого Джеймса Уолша. — Что? Вопрос с губ слетает с ещё большей хрипотцой, нежели обычно. В какой-то момент я настолько расслабился от прикосновений и тихого присутствия Арса, что даже задремал. — Ты похож на Уолша, — тихо повторяет Сеня. — Когда ты улыбаешься, даже ямочка смешная, как у него, на щеке. Только на одной. Вот тут, — палец утыкается в ту самую ямочку; — и нос такой, не сломанный же, но с горбинкой на переносице… — ласковое прикосновение к переносице, скользящее к горбинке и ниже — к кончику носа. — И даже родинка на крыле носа. — Кто это? — Вокалист группы Starsailor. Я не то чтобы фанат, но пара клёвых песен у них есть. А группу создал клавишник, представляешь? Говорят все группы, созданные клавишниками, очень атмосферные. Вот эти тоже атмосферные. Иногда слушаешь их записи, и будто в самом деле находишься на концерте. Ему даже пришлось с нуля на гитаре учиться играть, из-за того, что группа не могла найти хорошего гитариста. Забавно, с вокалистами меня ещё не сравнивали, но на гитаре я играю, да. Молча киваю, надеясь, что чем-то ещё похож на этого Уолша, и нежные пальчики не исчезнут с моего лица. Однако Сеня попытку предпринимает отнять руку, но я перехватываю запястье, поднося ладонь губам. Мягко касаюсь кожи, наблюдая из-под полузакрытых глаз за реакцией. — А ещё его обвиняли в том, что он омега, но он оказался альфой и… Ожидаемо запинается. Заливается румянцем, замирая взглядом на прижатой к губам ладони. Глаза открываю пошире, встречаясь взглядами, и внизу живота приятно щекочет. Всю идиллию портит проходящая женщина, волочащая за собой хныкающего мальчишку лет пяти. — Совсем стыд потеряли. Развели здесь Содом и Гоморру… Стоит только кинуть колкий взгляд в её сторону, тëтка замолкает. Кривит неровно вымазанные красной помадой губы, ретируясь в противоположную от нас сторону. Сеня опять рукой дёргает. Только хрен там, увереннее сжимаю запястье, укладывая на грудь. — Я думаю, нам всё же не стоит так открыто… — Как думаешь, — в очередной раз перебиваю, не позволяя глупостям слететь с губ. Чë это нам не надо? Нам ой как надо, котёнок. — Могли бы мы с тобой встретиться раньше? При других обстоятельствах? — Думаю нет. Ты из Москвы, я из Питера. Семьсот километров между нами. Это не мало… — А хотел бы? — Очень. Потому что не хочу видеть отвращение в твоих глазах каждый раз, когда ты на меня смотришь. — Отвращение? В удивлении закидываю голову назад. Сеня глаза свои прикрывает. Тихо шмыгает носом, морща самый кончик, и неуверенно… Кивает, блять. В уголках глаз сияют бусины слез. Он спешно проводит по глазам свободной рукой, и губы в вымученной улыбке растягивает. — Всё в порядке. Я правда всё понимаю. А я вот нихрена не понимаю. О каком отвращении идёт речь, и насколько глубоко в сознании должны сидеть эти мысли, что даже во время, казалось бы, вполне себе обычного диалога и времяпровождения, он об этом думает. Поднимаюсь, принимая положение сидя и, развернувшись корпусом к осунувшемуся Арсу, подхватываю за подбородок, фиксируя голову. — Послушай. Если бы я испытывал к тебе отвращение, то держал бы сейчас тебя за руку? — пальцами пробегаюсь по коже ладони. Даже не подумаю отпустить. — Возился бы с тобой? — Ты смотришь так… Будто я… Не знаю… Обуза? Только и делаю, что трачу твои деньги и ною. Арсений закрывает глаза, разрывая зрительный контакт. Голову бы в сторону отвернул, да только пальцы крепко держат. А я бы поцеловал его прямо сейчас, на примере показывая насколько он мне отвратителен, только умом понимаю, что оценить и интерпретировать может по-своему. Одному чёрту известно, какой хаос творится в этой прекрасной голове. — Давай начистоту, — продолжаю также мягко и спокойно. — Всю свою осознанную жизнь я слышу о том, какой у меня холодный и пустой взгляд. Но, мне вот просто интересно, скольких ты видел с серыми глазами, в которых горел бы огонек теплоты? Фактически, это возможно. Визуально – хрен поймёшь. Серые глаза — это всегда холод и сталь. Мои ещё и темнеют, стоит стать чуточку серьёзнее. — Не знаю даже… Ожидаемо. — В моём взгляде напряжение? — короткий кивок. — Сложно вести себя с тобой так, как раньше не вёл ни с кем и никогда. Как тебе объяснить… Я не мягкий. Не сдержанный. Грубый и… Как с твоим отцом, котёнок. Мимо проходит мужчина, который, внезапно, не может пройти молча. Он зло смотрит на пальцы, придерживающие подбородок, на слишком близкое расположение тел и с отвращением плюëт себе под ноги. — Пидоры… Арс дёргается от услышанного оскорбления. Глаза жмурит, поджимая губы и сжимается, будто его прямо сейчас отпинают. — У тебя, блять, зубы лишние или душа запасная имеется? — мужик замирает, кидает гневный взгляд на услышанное и молчит. — Нахуй иди. Без ускорения справишься или помощь организовать? Натянутая по привычке форма спасает положение. Мужик руки, сжатые в кулаки, разжимает сразу, как только замечает на скамье ветровку с нашивками. Голову гордо поднимает и спокойной походкой удаляется. Энтузиазм встревать в перепалку с росгвардейцами не пропадает только у отбитых имбецилов. О нас ходят разные слухи. Чаще всего, что мы — общество лбов без тормозов, с отсутствующим инстинктом самосохранения и без рычагов давления от других служб, из-за чего набить кому-то морду, как поссать сходить. Вот только морды мы бьём за дело. Проблема в том, что «за дело» у всех разное. — Обычно, это самое ласковое, что слетает с моих губ в сторону тех, кто решил, что может ко мне обратиться. Ещё и в подобной манере. С тобой я хочу иначе. И это немного сложно. Контролировать себя, речь, эмоции. И желания. Особенно когда ты вот такой расстроенный и подавленный, выебать тебя хочется так, что мама не горюй. Чтоб все сомнения из головы вылетели. Зарываюсь ладонью в волосы, зачёсывая их от челки к макушке. — Мне кажется, что за твоей агрессией скрывается очень добрая натура, — через пару минут тишины выносит свой вердикт Арс. — Ты просто не хочешь её показывать, потому что… Это не совсем вяжется со структурой, в которой работаешь. — Может быть. Тебе вот хочется её показать. — Но, ведь не обязательно наступать себе на горло и вмиг переделывать себя ради кого-то. Кроме того… Я сам могу сказать, если мне что-то не нравится. Вот например мне нравится, когда ты трогаешь мои руки и волосы. Но не нравится, когда так смотришь… Словно пытаешься понять, правильный выбор сделал тогда или допустил фатальную ошибку. Я не хочу быть ошибкой. Арсений поджимает губы. И за этим жестом прячется что-то большее. Что-то серьёзное и очень глубокое. То, что мне ещё только предстоит узнать. Узнать, и из головы выбить всю эту измученность и неуверенность. — Я тебя понял. Через пару часов мы опять занимаем кабинку на колесе, в очередной попытке привести мысли Арса в порядок. Только стоим друг от друга не в километре, как в первый раз. Я сжимаю Сеньку в объятиях, целую в макушку и молюсь, чтоб он не почувствовал каменный стояк. Увидеть – не увидит из-за плотной ткани брюк, но если качнуть бёдрами и вжаться в ягодицы, вполне себе почувствует. У меня разум отъезжает от его насыщенного запаха, присутствия и неловких прикосновений. От голоса и брошенных взглядов, наполненных теплотой. В машине он всю дорогу клюёт носом, но упорно отнекивается от предложения откинуть спинку и отдохнуть. Штурман не должен спать. Штурман должен следить за дорогой, строить маршрут и направлять водителя, сообщая, где лучше свернуть, чтобы срезать путь. Тот факт, что города штурман не знает, мало кого волнует. Худо-бедно у территории дома мы появляемся, когда на часах почти полночь. Арс занимает ванную первый, сообщая о своих намерениях ещё в лифте, после скрывается в комнате, полностью погружаясь в настройку нового мобильника. А я на диване сижу в гостиной и в очередной раз нихуя не понимаю. Почему мозг так сильно плавится? Почему напряжение, скинутое в ванной, вернулось вновь и изнуряет собой, скручивая до покалывающих яиц? Почему меня плющит настолько сильно, и что с этим всем делать? Устало откидываюсь спиной на мягкую обивку, запуская на плазме игрушку, надеясь, что хотя бы она поможет отвлечься. Только вот тихие шаги со спины вносят очередные коррективы. — Можно посидеть с тобой? — Ты же спать хотел? Я так резко укладываю на бедра подушку, прикрывая видимую через ткань домашних штанов выпуклость, что сам теряюсь. А Арс… Будто и не заметил ничего. Ладно, к лучшему. Пугать его своим состоянием в планы не входит. — Не уснуть почему-то. Я не буду мешать. — Да без проблем. Конечно без проблем. Разве это проблема? Это всего лишь естественные процессы организма. Только понять бы, какого хуя они настолько спазмирующие и неконтролируемые. — Падай. Сеня обходит диван, усаживаясь с противоположной от меня стороны. Голову роняет на невысокий подлокотник, подкладывая ладонь под щеку, и с интересом смотрит на заставку запущенной игрушки. — Во что играешь? — Цивка. Цивилизация. Пошаговая стратегия, где на протяжении всего исторического времени — от Древнего мира до современности, управляешь цивилизацией. Отвлекаюсь от плазмы, обращаясь к затихшему Арсу. А он уже спит. Это ещё что за приколы такие? С трудом возвращаю взгляд обратно к экрану, стараясь отделаться от вида голой ноги, что так бесцеремонно и нагло вылезает из-под пледа. Воображение, работающее на максимум, подкидывает несколько далеко не детских картинок, от которых внизу живота сдавливает очередным спазмом. — Ты так охуенно пахнешь, Сень. Все мозги мне выносишь этим, котёнок. Пялясь в плазму, тихо бросаю спящему и все усилия прилагаю, чтобы сконцентрироваться только на игре. Пахнет Арс и правда просто ахуеть как. Ещё немного и мои тормоза помашут ручкой, слетая к чертям собачьим. Рукой тянусь к краю съехавшего пледа, желая поскорее скрыть манящую конечность, но зависаю в миллиметре от лодыжки. Если меня так кроет от вида ноги, что я делать буду, когда увижу его полностью обнажённым? Эпилептическими припадком зайдусь? Несколько секунд сомнений — мой и без того слабый самоконтроль покидает разум. Осторожно опускаю ладонь чуть выше выпирающей косточки и прикрываю глаза. Только вот это прикосновение становится точкой невозврата. Подушечками, едва ощутимо, поднимаюсь выше: минуя икру, внутреннюю сторону колена с ярко выраженным выступающим сухожилием. Замираю, едва достигнув бедра. Ещё пара сантиметров, и в ладонях окажутся маленькие, упругие, в этом я точно уверен, ягодицы. Хочется сжать, схватить за лодыжки, раздвигая тонкие ноги, вылизать, доводя до исступления. Войти так глубоко, насколько возможно, срывая с губ стоны наслаждения и крики с просьбами не останавливаться. Ох, как бы он кричал и скулил подо мной. Выдыхаю через нос, закидывая голову назад, прикрывая глаза. А перед глазами одна картинка ахуительнее другой, и на каждой он потный, раскрасневшийся и просящий. Ласковый, нежный и желанный. Потрясающий. И если сейчас он незнающим котёнком лежит рядом на боку, то в картинках, подброшенных воображением, на спине с раздвинутыми полусогнутыми ногами и стонет. А в нём так жарко. Чертовски узко. И боги, как же ахуенно. Особенно, когда пальцами впивается куда-то под рёбра, выгибаясь в спине, и громко стонет, сжимая в себе, содрогаясь в оргазме. Я следом за ним, наполняя своим семенем. Только сперма не в нём, а на моей руке. Вязкой жидкостью между пальцев стекает, показывая, насколько я проебался. Отголоски оргазма сменяются неприятной ноющей болью где-то под ребрами от осознания неправильности ситуации, по кусочками выносящей из собственного тела. Мягкие ткани разрывая изнутри. Тёплые струи воды не в состоянии привести мысли в порядок. Никуда не делось чувство растоптанных крупиц доверия, которые сам же пытался посеять. Как он вообще отреагирует, если узнает? И нужно ли ему об этом сообщать? Испугает ведь. Травмирует еще больше. А как не признаться? Как после случившегося в глаза-то смотреть? Провожу ладонью по запотевшему зеркалу, уставившись в отражение. В глазах по-прежнему горит желание. Оно, блять, никуда не делось. Дало передышку в пару минут и вернулось обратно, наполняя собой, путая все мысли в клубок. До накрывающего приступа паники то, как я чувствую себя рядом с ним. Хочется защищать, оберегать, но еще больше — трахать. Желание сродни животному. Будто нет ничего важнее, чем уложить на лопатки и разложить как следует. Желательно несколько раз подряд и в разных позах. Сделать своим, поставить метку, чтобы пах только мной. Как я могу защитить его от кого-либо, от всего внешнего мира, если от себя защитить не могу? На негнущихся ногах покидаю ванную, с сомнением подходя к дивану, как нашкодивший мальчишка, который вот-вот получит от строгого родителя. Но ничего не происходит. Нет криков, упрёков, ударов. Сеня всë так же спит, ни о чем не подозревая, рукой подпирая щеку. Сердце вдребезги от того, что сделал, и горького принятия, что не исправить этого. Ночь проходит за самокопанием и терзанием догадками. Почувствовал что-то? Прикосновение, задрожавшее от оргазма тело? Шелестящий выдох после? Что, если просто оцепенел от ужаса происходящего, и всё это время молча лежал, позволяя… Дрочить на него? А это его тихое и сиплое «спасибо» когда на руки перетаскивал. Такое пугающее. За то, что отнёс в тёплую и мягкую кровать или что не пошёл до конца? Всё нутро ноет. Требует подойти, разбудить, спросить, в конце концов. Но, я как баран стою на одном месте, кидая обеспокоенные взгляды на закрытую дверь, и слушаю тишину квартиры, уверенный, что в один из дней просто сорвусь, подминая его под себя. Так не должно случиться. Точно не так. Сеня просыпается около девяти утра. Сонной походкой выходит в кухню. Трёт глаза и вытягивается, разминая спину. Меня в очередное мясо, когда ткань футболки задирается, обнажая плоский живот. Ничтожный миллиметр. Ебаное наваждение. Пальцами до побелевших костяшек впиваюсь в керамические стенки чашки, в очередной раз сравнивая себя с похотливым животным. Взгляд увожу в сторону корзины с красными яблоками. Ненавижу, сука, красные яблоки. — Доброе утро. А ты чего в форме опять? У тебя же вроде отпуск. Голос такой… Неуверенный. Как и его походка. И сам он весь взъерошенный. На стул залезает, усаживаясь ровно напротив меня и попыток в глаза посмотреть не оставляет. А я как могу в них смотреть? Он доверился незнакомому мужчине, так уверенно убеждающему, что бояться нечего, а по факту — эрекцию под контролем сдержать не смог? Разве такого партнера заслуживает это сокровище? — На работу вызвали. Похуй, что не вызывали. Похуй, что Миша начнёт мозги делать, чтоб домой свалил с его глаз. А мне дома хуже, чем в отделе. Потому что до мерзкого скрежета в зубах стыдно. Вливаю в себя одним глотком остатки остывшего кофе и, обходя барную стойку, направляюсь в коридор. Краем глаза ловлю удивлённый и не понимающий взгляд. Арс крутится на стуле, поворачиваясь в мою сторону, пальцами сжимая край столешницы. — Что-то произошло? Если бы сейчас он сорвался с места, если бы только подошёл вплотную, я бы всё рассказал. Всё бы выпалил, как на духу. И о желании, и о том, что сделал. Мне так хочется всё объяснить, рассказать о том, какие чувства кипят внутри, как разрывает на кусочки просто от желания коснуться, как тянет магнитом, но это только напугает. Он вряд ли готов к разговорам о пестиках и тычинках после того, что перенесла его психика. И вряд ли готов услышать о том, что один конкретный пестик на него стоит так, что пар из ушей идёт. — Забей. Марина придёт вечером. Пока. Сердце в груди отбивает бешеный ритм, когда замечаю ту же пустоту в глазах, с какой он смотрел на родителей. Арс кивает, растягивая губы в улыбке, пряча за ней внутренние переживания, и вид делает, что всё в реальном порядке. Только феромон его опять изменился. Тяжёлый, сдавливающий лёгкие, как и в отделе. Пальцы на босых ногах поджал. Я, как крыса, бегу с корабля, чтобы не испортить всё ещё больше, оставляя в неведении того, кто, в общем-то, должен обо всём знать. Выхожу на лестницу и затылком о дверь прислоняюсь, протяжно выдыхая. Где-то в глубине слышится громкий хлопок закрывающейся двери его комнаты. Руки сжимаются в кулаки от собственной трусости перед ним и от жалости к себе. Его запах бьёт по нервным клеткам, вытягивая, словно струны. Присутствие — по инстинктам. Руки сами тянутся в его сторону. Хочется трогать, прижимать. Запихать с ногами в себя, заставляя жить внутри грудины. Не отпускать ни на секунду. Лучше уйти, чем слететь с катушек, сделать то, что напрочь убьет его доверие. На улице свежо. Поднимаю глаза к знакомым окнам многоэтажки, задницей опираясь о капот заведëнной машины, и поджимаю губы. Моё поведение — следствие нашей связи. Это ведь нормально при встречи с истинным вести себя, как в период пубертата? Нужно просто дать себе время. Привыкнуть к мысли, что он есть. Успокоиться. Тянусь рукой к мобильнику, выводя короткое сообщение, адресовывая подруге. Смарт тут же оживает, оповещая о входящем вызове, но я сбрасываю. Звонит ведь за объяснениями. Только адекватных объяснений нет. Есть только одно — я — ёбаное животное, как и те уроды. Такой же мерзкий и ублюдочный. И это вряд ли устроит хоть кого-то.