Аномалия

Клинцевич Павел От резкой смены погоды гудит голова. С вечера начавшийся дождь вызвал приступ давно забытой ещё со школьной скамьи мигрени. Хотя, только ли в погоде дело? Растираю виски в попытке прогнать очередную вспышку боли, от которой хочется голову под пресс сунуть. Только бы сдавливающая пульсация прекратилась. — Тебе не кажется, что происходит какая-то дичь? На вопрос Ромы согласно киваю, при этом вообще не понимая, о чём речь. Башка надвое раскалывается, думать о чём-то не хочется вовсе. В попытке отвлечься от боли в висках, пустой стакан из-под кофе закидываю в мусорное ведро у стола Макса. Так себе способ отвлечься, конечно. — О чем ты? — сдаюсь под тяжелым взглядом напарника. — О том, что ты творишь. — Понятнее не стало. Рома кидает голову на лежащие на столе руки, несколько раз бьётся о них лбом и поднимает взгляд обратно. Чё ты хочешь, друг? — Он о том, что ты конкретно проëбываешься на своём любовном фронте. Вмешивается до этого молча смотревший в окно Стëпа. От очередного скрипа раскачивающейся на ветру ветки о стекло он морщится. Я тоже. Не от ветки, а от того, что нос суют туда, куда вот вообще не следует. — О, приплыли. А вы, типа, решили меня на путь верный поставить? Фонариком подсветите? — Вспомни Арину, — не унимается Рома. — После смерти Армана она по хуям как на скакалке прыгает, будто первое место в соревнованиях и золотую медаль получить хочет. А ведь ей едва семнадцать исполнилось. Девочки со статусом омега встречаются редко. Чаще всего в семьях, где до сих пор рождаются или рождались мальчики с таким же статусом. Истинность также встречается. Реже, чем между первыми представителями расы альфы и омеги, но, тем не менее, имеет место быть. Однако я не особо улавливаю связи между смертью парня девчонки и желанием везде и всюду трахаться. Но тот факт, что она пыталась залезть и в мои штаны, несколько раздражает. — Меня мало волнует твоя сводная сестрёнка, Ром. Сколько членов было в её промежности — тем более. — Не упусти тот момент, когда у твоего мальчика бачок потечёт так же сильно, иначе заебёшься с чужих хуев снимать. За семь лет на службе впервые настолько сильно слетаю с катушек, что знакомлю лицо товарища со своим кулаком. Потому что нехуй пиздеть о нём в таком контексте. От удара Рома пошатывается на стуле, опрокидываясь назад, чудом не приложившись затылком о холодный бетонный пол. — Ты чё творишь?! Вмешивается Макс, но Рома руку поднимает, одёргивая напарника. Указательным пальцем стирает проступившую каплю крови с губ и ухмыляется. — Не лезь, Макс. Если этому придурку не объяснить сейчас, то хер чё до него дойдёт вообще. Так и будет ебланить. — Да что ты? И что, интересно, ты мне объяснить хочешь? — Смотрю на тебя, и плакать хочется. Ты ж нормальный мужик, Паш. Ахуенный товарищ. Начальник, блять! Но тупой как пробка. Чё думаешь, притащил Арса в свою коробку, посадил под замок и всё заебись? Спас? Обезопасил? Ты хоть что-то узнавал о поведении истинных? Почитай на досуге, особенно о поведении омег, у которых состоялось закрепление, а потом олух-альфа исчезает с радаров. В курсе, что после скрепления вашей связи, ни ты, ни он, в случае утраты, не сможете больше ни с кем построить нормальные отношения? Да вы жить, блять, нормально не сможете и подыхать друг без друга будете, причём в самом прямом смысле. А знаешь почему? В кабинете повисает гробовая и давящая тишина. Без умолку трещащий дежурный телефон и тот замолкает. — Потому что эта потеря вас растворяет. Вы просто перестаёте существовать друг без друга. И если ты станешь тупым роботом, которому похуй на всё, кроме работы, коим являешься сейчас, то твой омежка — обычной шлюхой. Потому что единственное, чего на самом деле хочет его нутро, как бы погано это не звучало, это принадлежать своему альфе. И в его дырке будет столько членов, что у тебя пальцев не хватит для счета. Поверь, члены будут множиться, пока он не найдёт то, что даровано ему судьбой. Его кусочек пазла. А он не найдёт. Ведь ты проёбываешься здесь и видеть его не хочешь. — Ты это в детских книжках про любовь прочитал? Знаю ведь про закрепление. Виню себя каждый раз за то, что и себе, и ему позволил. На себя-то в очередной раз побоку, а вот Арс… Ему это всё вообще нахрен не сдалось. Он со мной не то что не разговаривает — коснуться стоит, и всё. Статуя, а не человек. И я бы полностью вычеркнул себя из его жизни, чтоб чувствовал себя спокойнее. Только дышать ему мной нужно, так или иначе. И сказанное сейчас про члены для «заткнуть в себе пустоту» — трогают. Но домой-то я прихожу. Каждые четыре дня. Вполне достаточно, чтобы пропитать собой квартиру, и он мог дальше жить спокойно. Нет? — Я это вычитал в брошюрах больницы, куда приходил навещать тогда ещё пятнадцатилетнюю сестру, слетевшую с катушек через две недели после смерти Армана. А ведь они до этого даже не трахались. — Мой омега — не твоего ума дело. Понял? Переживать за его дырку тебе точно не следует. И вот тебе совет, Ромыч, следи лучше за своей сестрёнкой, облюбовавшей мою тачку, и скажи спасибо, что я до сих пор не засадил ей по самые яйца. Теперь уже его кулак встречается со скулой. Моей. Резкая вспышка отрезвляет, вместе с тем порождая бурю внутри. Ответить бы, хорошенько начистив физиономию товарища и пар выпустить, но руки даже не поднял. Заслужил. Знаю ведь, что кроме Арины у него роднее никого нет. Пусть не родная по крови сестра, но всё равно ведь как родная. Воспитывает её. Таскается по больницам и клиникам после смерти истинного девчонки. Переживает каждый раз за её срывы. Себя винит в каждом. Не доглядел, рядом не оказался, когда ей это было необходимо. — Какого хуя она делает в твоей тачке? — Рома хватает за ткань рубашки на груди, и тянет вверх, но быстро сдаётся. — Что моя сестра делает в твоей машине, Паша? — Отпусти, — кладу ладони поверх сжатых кулаков, отцепляя их от одежды. — Я просто иногда подвожу её. В больницу, как ты просил, чтоб не на такси. И так, по мелочи. Просто подвожу, Ром. Она же твоя сестра. Напарнику этого, кажется, достаточно. Он кивает, отходя на два шага назад. Стул поднимает, занимая прежнее место у открытого и наизусть уже выученного дела. О том, что его сестрёнка в моменты поездок несколько раз пыталась меня засосать, а на особо долгих светофорах залезть на бёдра, решаю умолчать. Я следую примеру Ромы, возвращаюсь к заваленному бумагами столу. Фотороботы, отксерокопированные договоры купли-продажи автомобиля, показания Владимира, Сени и его родителей. Левые паспортные данные человека, который мёртв вот уже как лет двадцать. Каждый раз при взгляде на документы, волком хочется выть, потому что ни одного сдвига. Вообще. Вчера из Питера пришёл четвертый отказ в помощи. Информация о том, что преступники могут находиться в Петербурге, их не убеждает. Какие основания так полагать? Они правы. От дохлого осла уши у нас, а не основания. В федеральный бы ублюдков объявить, только и здесь приходят отказы. Не тянет дело на особо тяжкое, даже несмотря на сноски и выписки из КЗО. По истечении шести месяцев, если уроды не будут найдены, тогда — да. Только вот ждать еще пять, живя с тяжестью и пониманием, что они на свободе, нет никакого желания. Мы продолжаем слать запросы один за другим, только толку ноль. Ребята затихают, занимаясь своими делами, изредка бросая взгляды то на Рому, то на меня. А я мыслями возвращаюсь к словам об истинности, приносящей с каждым днём всё больше проблем. Он ведь тоже должен чувствовать всё то, что чувствую я. Тягу ненормальную, неконтролируемую. Только почему ведёт себя так спокойно? Даже как-то… Отстранённо. От этого кроет ещё больше. Потому что в то время, когда я действительно начинаю испытывать к нему какие-то чувства, помимо необходимой заботы, он и в глаза смотреть не хочет. Сам себе противится. Инстинктам. Очевидно, что не хочет подпускать к себе кого-то настолько близко. Очевидно было с самого начала, когда тащил в свою квартиру. Только сейчас хочется, чтобы я тогда ошибся. На одной истинности не вывезти. Чувства либо есть, либо нет. Третьего не дано. И я понимаю это как никто. Как минимум ещё один факт, почему не появляюсь дома чаще. Телефон оживает, оповещая о входящем сообщении. Арсений 16:15 Когда ты приедешь? Пульс учащается только от одного имени отправителя. Несколько раз пробегаюсь глазами по содержимому, убеждая себя, что это не глюк и текст действительно перед глазами. Сорваться с места и прямо сейчас отправиться домой — просто. Только ведь дел опять наворочу. Пахнет он так, что мозги плывут. Сдерживаться и не сгрести в охапку становится всё сложнее. А я ведь обещал: со мной — безопасно. — Месяц, блять, и — нихуя! — Рома недовольно выдыхает, подпирая голову ладонью. — Я не хочу нагнетать, Пах. Но без федерального мы вообще ни к чему не придём. Ни пальчиков в базе, ни рож похожих в аэропортах или вокзалах. Они че, блять, ёбла себе сменили? Мобильник оживает от нового уведомления. Арсений 16:16 Сегодня? — Вряд ли сменили ёбла, — несколько раз стучу корпусом смарта по столу, убирая его в сторону. — Просто ищем мы не там. Рома на сказанное хмыкает. Он и сам убеждён, что не те регионы шерстим в поисках. Предположил даже, что те давно уже свалили куда-нибудь за бугор. И даже это куда больше походит на правду, нежели версия, что мы настолько тупые, что не можем в ограниченной местности обнаружить насильников. Не может быть так, что при наличии висящих объявлений о розыске, они продолжают прекрасно существовать в одном из регионов и в ус не дуть. Составление отчёта, что должен был быть на столе Миши ещё с утра, прерывает вибрация мобильника. Марина. Окидываю взглядом кабинет, где из присутствующих я и Ромыч. Судя по положению стрелок настенных часов — Макс и Стёпа разошлись по домам. Смахиваю входящий, прекрасно понимая, что мне скажет динамик. Очередное: перестань думать о себе, Клинцевич. Сразу следом: настолку новую привезла, а она на троих, одного человека не хватает нам. Их Арс любит. А я как-будто не знаю, что специально покупалась эта настольная игра. На троих — чтоб меня домой заманить и время провести вместе. Я бы рад приехать, но видеть скованность в движениях и сдержанность — не прикалывает. Напрягать его присутствием своим не хочется. Вижу же, что не комфортно ему. Вибрация возвращается. — Слушаю. — Клинцевич, — голос напряжённый, дыхание спёртое. Будто бежала или… Лифт опять сломался что ли? — Ты должен явиться домой. — Вечером приеду. Или утром. — Паша, блять! У тебя пятнадцать минут, или я за себя не ручаюсь. Ты меня услышал? И вот здесь я уже ощутимо напрягаюсь. Как минимум от звучащей в голосе угрозы. Как максимум — от пожирающего внутри ощущения приближающегося пиздеца. — Что с Сеней? Только в трубке тишина. Рома переводит уставший взгляд, в вопросе изгибая бровь, и напрягается не меньше моего. А я слова его вспоминаю про Арину, поведение её, и в очередной раз зависаю. Он же не мог. Только не мог что? Сойти с ума? Слететь с катушек? Привести кого-то в дом и устроить, мать его, оргию? — Дежурю сегодня. Подкину на служебке. Москва уже крепко утонула в пробках: без проблесковых маячков и сирен преодолеть расстояние от отдела до дома за пятнадцать минут — нереально. Уже в машине предпринимаю попытку извиниться за порыв агрессии. Рома ожидаемо кивает, принимая извинения, не отводя взгляда от дороги. — Нормально. Мы, вроде как, квиты. Но это не отменяет факта, что ты придурок. — Я могу врезать ещё раз, — хмыкаю, краем глаза замечая растянувшиеся в улыбке губы. — И опять извиняться? — Рома прибавляет газу, минуя перекресток на запрещающий сигнал светофора. — Весь месяц как на измене ходишь. Ночуешь непонятно где, какие-то дешевые гостиницы. Ты дома сколько раз за месяц появлялся, друг? Чё ты так гасишься-то, не пойму? Заебись же было всё, щас-то чë произошло? — У меня мозг плавится в его присутствии, понимаешь? Из ушей, сука, вытекает. Не могу я рядом с ним находиться спокойно. Смотреть на него не могу спокойно пока он такой… — Какой? — Никакой. Рома плечами жмёт, а я в окно смотрю. Как его иначе назвать? Бесит меня это поведение. Молчание. Глаза отведённые в сторону. Бесят. Думать о том, что Арс всё же что-то почувствовал тем вечером, не хочется. Утром ведь вёл себя спокойно. На кухню вышел, смотрел на меня своими изумрудами изучающе, неуверенно, но без какого-либо страха. И что происходит сейчас, как бы ни старался понять, не понимаю. Уже на парковке у дома Рома настаивает на том, чтобы подняться вместе и, если что, не дать случайно убить какого-нибудь мужика. Сказано, конечно, на манер шутки, но кулаки едва сдерживаю. Квартира встречает тишиной. В покрытой полумраком кухне-гостиной встречает перепуганная Марина. — Он в комнате. Паша, послушай… — Еба-ать, чё тут произошло? — тянет Рома, осматривая погром в квартире. Я же, не слушая, уверенной походкой направляюсь в сторону комнаты. Хаос волнует не так сильно, как причина его возникновения. Только разговору случиться прямо сейчас не суждено. В комнате спотыкаюсь взглядом о лежащее на полу тело. Арс тихо стонет, ощущая присутствие, ведёт рукой по полу, размазывая, судя по запаху, рвоту. А мне даже ругаться на него не хочется. Его состояние куда важнее. Да и не поймёт он сейчас ничего. Не в том состоянии, в котором находится. — Он мертвецки пьян, — Марина тихо выдыхает, растирая по щекам слёзы. — И у него самая настоящая белка. Паш, он… То, что пьян, вижу и без помощников. В том, что белка — сомневаюсь. — Иди сюда, разбойник. Подхватываю Арса за подмышки, поднимая с грязного пола, придерживая за поясницу и прижимая к себе. Ладонью второй руки провожу по щеке, убирая налипшие грязные волосы. Он мычит, не открывая глаз. Отворачивает лицо в сторону, уходя от прикосновения, и руками размахивает из стороны в сторону. — Не трог-гай! Звук пощечины разлетается по комнате, заставляя всех троих замереть. От неожиданности. Сеня в руках дёргается, не оставляя попыток уйти от прикосновения. Выскальзывает из рук, прекрасно справляясь с тем, чтобы избавиться от толстовки. В последний момент удаётся сместить корпус, и он падает не на пол, а на мягкую постель. Маленький дикий зверёныш. Марина всхлипывает где-то сбоку, протягивая в мою сторону наполненный шприц. Как нельзя кстати. — Подержи его руки. На всякий случай прошу Рому. Напарник хмыкает, но скручивает тонкие руки за спиной. Держит не крепко, чтобы синяков не осталось на запястьях. Правильно, если останутся — выбью все зубы, нахуй. Арс дёргается, когда оголяются ягодицы, и тихо-тихо шепчет, разрывая душу на лоскуты: — Не хочу, чтобы она видела… Марина напряженно выдыхает. Выходит, прикрывая за собой дверь. Пальцы, до того сжатые в кулаки на заведенных назад руках, расслабляются. И в этот момент приходит осознание, что он сдаётся. Сейчас, в эту минуту просто опускает руки и перестаёт сражаться за свою жизнь. За себя. Ну уж нет. Не позволю. Рома с тяжелым осуждающим взглядом смотрит в мои глаза и губы поджимает. После покидает комнату, оставляя один на один на какое-то время. А мне обнять его хочется. К себе прижать, затаскивая на колени, и извиняться каждую секунду, за то, что всё испортил. За то, что оставил одного. Накрываю тихо лежащего Арса одеялом и выхожу в кухню. — Мне одному показалось, или он всерьёз подумал, что мы сейчас его будем, ну… — Рома запинается на полуслове. Брови сводит вместе, растирая пальцами подбородок. — Того? — Похоже на то, — выдыхаю напарнику, глазами пробегаясь по усыпанному стеклом полу. Котёнок в отрыв ушёл по максимуму. Только что стало толчком? — Похоже на то, — со смешком повторяет Марина, отшвыривая в сторону только что взятую в руки зажигалку. — Похоже на то, черт тебя дери, Паша! У тебя дома сломленный мальчишка, который думал, что вы сейчас вдвоём будете его насиловать, и всё что он попросил, не остановиться и прекратить пытку, а чтобы я не видела! Ты понимаешь?! — Марин, не кричи, пожалуйста. Мягко прошу успокоиться, а у самого все органы сжимаются от её слов. Потому что нихуя не понимаю, на каком основании он так мог вообще подумать. Рома, между тем, подносит зажигалку к зажатой между губ сигарете, помогая прикурить. Затянувшись, Мари выпускает тонкую струйку дыма, и с сожалением смотрит в глаза. — Что здесь произошло? Ответом служит очередная усмешка. А мне вот нихера не смешно. Молча наблюдаю, как Марина наливает в стакан со сколом виски. Как одним ровным глотком осушает его, не поморщившись даже. Проглатываю факт курения в квартире и продолжаю молчать. — Он смотрел через меня и говорил о том, что ты буквально стоишь в проёме ванной и просто смотришь на него. Ты и ещё кто-то. Просил… Чтобы они ушли, прекратили. Он держал перед собой ножницы, наставленные на пустоту, и в прямом смысле был готов сражаться. С тобой, Паш, и с кем-то ещё… С кем, а? С ними, да? С теми ублюдками, что сделали это с ним? Ёбано от факта, что меня ставят рядом с преступниками. Настолько случайные прикосновения угнетают? Говорил ведь на колесе, что приятно ему. И после, на втором кругу сам же жался к груди. Сука. Сука. Сука. Ну не мог он ничего почувствовать в тот злополучный вечер. Не мог. Кухня погружается в тишину в очередной раз. Рома переводит взгляд на разбитую плазму и стену, окрашенную в цвет красного вина. — Сколько экспрессии, произведение искусства, не иначе. Далеко пойдёт. — Заткнись, Рома. Не до твоих тупых шуток сейчас, — Марина шипит на мужчину, тот кивает понимая свою неправоту. — Я же просила тебя, Паш. Просила появляться дома, разговаривать с ним. Просила тебя быть рядом с ним. Он же такой… Потерянный, потрёпанный этой долбаной жизнью. — А я не разговаривал? Марина глаза закатывает, всем своим видом показывая, что нихуя я не прав. Сам это понимаю. Односложные речи мало можно принять за конструктивный диалог. А как с ним разговаривать, если он и сам на контакт не идёт? Отвечает только на закрытые вопросы, где ответ либо «да» либо «нет». — Ты с ним разговаривал? Как дела, ты похудел — это по твоему разговор? Да это бред сивой кобылы, а не разговор! — Я понимаю. — Нет. Ты ни черта не понимаешь! Стоило до этого доводить, чтобы ты приехал? Да он с ума сходит без тебя! Как ты не видишь? Каждую секунду пялится на дверь, словно умалишённый. Дёргается от любого шороха в коридоре. Слюни пускает, смотря тебе в спину, пока не видишь. Каждый раз тянется к тебе, а ты, как идиот, строишь между вами стену. Ты не видишь! А я вижу! Неужели так сложно держать свою письку под контролем? О боже, Паша, что ты натворил? Слюни пускает? Тянется ко мне? Каждый раз дома меня встречает пустой мальчишка, держащийся в стороне. Вид делает каждый раз, что его нет в комнате. С обоями, блять, пытается слиться. Да, сука, от случайных прикосновений дёргается и застывает, будто я не коснулся его, а потрахаться предложил вот прямо сейчас. Губы в улыбке растягивает каждый, блядский раз, когда я сажусь не рядом с ним, а поодаль, облегчённо выдыхая. Облегченно? — Да потому я и гашусь от него. Потому что стараюсь, как ты выразилась, держать свою письку под контролем, — с глухим стуком опускаю бутылку виски на стол, не притронувшись к содержимому. — Ты должна была за ним следить. Мы договорились с тобой: если я ухожу — ты отстаëшься с ним. Мы же обсуждали. Очередная пощёчина звонко отражается от стен кухни. Кидаю на подругу гневный взгляд, с укором смотря в глаза. Что за день, блять, такой? Где-то проходит акция — въеби Паше по лицу и будь счастлив, или что? Рома остается стоять в стороне, тихо хмыкая. — Тогда пойди и скажи ему, что ты тупой баран, который дальше носа своего ничерта не видит. Что спихнул на плечи подруги, потому что… Ответственности испугался, а? Слабо? Испугался? Да. Только не ответственности за него, а себя. Желаний своих ненормальных. Поведения тела рядом с ним. И факт того, что самоконтроль у меня хоть и есть, но настолько слабый, что не спасает положения дел, добивает. Только не понимает этого Марина, также как и Рома. Не знают они, что я уже оступился и до тремора в руках боюсь повторения ситуации. — Я так и знала, Паша. Ты… — Марина тычет в грудь наманикюренными пальцами. — Ты просто трус. Взял ответственность и бросил на плечи своей подруги. Определенно это поступок настоящего альфы. Молодец. Так держать. Продолжай в том же духе! Она разворачивается на пятках, уходя в комнату, громко при этом хлопнув дверью. Ну да, Арс же спит, хули бы не пошуметь? Рома, тихо стоявший всё это время, подает голос. — Что будешь делать? — горлышко бутылки с алкоголем прикладывает к губам, вливая в себя содержимое под мой вопросительный взгляд. — Похуй. Я с мигалками. Так что? — Врачу позвоню. Есть у меня знакомый. — Я понятия не имею, что между вами происходит, но поговори с ним. Не тяни с этим. Ты с ума по нему сходишь, это и слепому видно. Он тоже. Вывод понятен? Я киваю, растирая пальцами опять занывшие виски. Поговорю. Серьёзно и содержательно. Так, чтоб раз и навсегда разложить всё по полочкам и понять, какого чёрта он так гасится, если слюни на меня, блять, пускает. Через пару минут из комнаты выходит Марина с перекинутой через плечо спортивной сумкой. Смотрит на меня рассерженно, поджимая губы, а после уверенно шагает в сторону входных дверей. — Блять, Марин. Прекрати этот детский сад, прошу тебя. — Пошёл ты нахер, Клинцевич! Я приеду в пятницу, и если он… — кивок в сторону закрытой спальни. — Будет в том же состоянии, то я заберу его. А ты сиди со своим спермотоксикозом, и еби себе голову дальше. — Не самое лучшее решение, — вклинивается в разговор Рома. — Все мы знаем, к чему может привести разлука закрепившихся. Второй Арины нам не надо, думаю. Марина смотрит на него так внимательно, будто в глазах ответ найти хочет. Она тоже знает о Арине и её проблеме. Пару раз ведь возила в клинику на приём врача. А мне смешно становится от очередной дележки Арса между собой. Смешно и до отвратительного тошно. Какого хуя за него каждый раз принимаются решения? Кто мы, блядь, такие? Вершители его судьбы? Ни. Ху. Я. — Мы… — запинается, ещё сильнее поджимая губы. — Мы что-нибудь придумаем. Найдём какой-нибудь выход, чтобы ему было легче. Рома, пожав плечами, направляется за девушкой едва за ней закрывается дверь. И только он скрывается на лестнице, кулаком встречаюсь с шероховатой поверхностью стола. Только нихуя не спасает. Ни боль в костяшках, ни громкий удар, разлетевшийся по квартире. Осматриваю погром, устало выдыхая в ладони зарываясь лицом. В идеале стоило бы заняться уборкой прямо сейчас, но есть дело важнее. В комнате перетаскиваю зачинщика хаоса на руки, придерживая под коленками и за спину, направляясь в ванную. Оставил бы как есть, только не должен он спать перемазанный в собственной рвоте. Тёплая вода обволакивает его тело и сковывает моё. Не снятая рубашка и штаны неприятно липнут к коже, но это так неважно. Веду влажной губкой по обнажённой груди, губами касаясь местечка за ухом. Хотелось бы лежать вот так, только кожа к коже, но Арс бы не оценил. Он бы, наверное, знатно так охренел, обнаружив себя и меня голым в одной ванной. Замираю с мочалкой в руках, выжимая теплые капли на грудь, когда тело в руках оживает: руку кладёт на бортик ванной, но та соскальзывает и падает обратно под воду. — Не сделаю больно. Я рядом. Тихий шепот в ухо запечатываю смазанным поцелуем. — Он не настоящий… Как я мог своими же действиями довести всё до такого состояния? И что со всем этим делать дальше?

***

— У тебя ровно две секунды, чтобы что-то сказать прежде, чем я отключусь. В вибрирующем без умолку уже минут двадцать смартфоне накопилось почти тридцать пропущенных и столько же сообщений, которые читать я не собирался. Как и принимать вызов. Но отображающиеся на дисплее имя нервирует не меньше, чем постоянное жужжание мобильника. — Как он? — Жить будет. Однако его прекрасная задница будет пылать, после того, во что он превратил квартиру. — Что вы хотите с ним сделать? Напуганный шепот срывает с губ тяжелую усмешку. — Хорошенечко, — так сильно хочется бросить что-то типа трахну, но торможу сам себя. — Отшлепаю. Чтобы вся дурь вышла к чертям собачьим. На том конце слышится мычание, а после — тишина. Я намёк понимаю. Сейчас иные приоритеты, нежели тишину в трубке слушать, но собеседник продолжает, не позволяя сбросить вызов. — Если серьёзно, то что он сделал? — Минус плазма, зеркало в ванной, когда-то белые обои, покрывшиеся винными пятнами. Обблёванная ванная и коридор — меньшее из всего хаоса. Посуду даже считать не буду. — Он был очень пьян. Боже, он ведь даже не пьёт, — голос говорящего заметно напрягается. — Да ну? Даже я не осилю две бутылки вина. И ничего, что как минимум половина вылита на обои. Сам факт — непьющий, вылакавший даже бутылку вина, это уже не непьющий. — Я за всё заплачу, только не делайте ему больно. Пожалуйста. — Ты кто? То, с какой заботой говорит собеседник, неприятно отзывается под рёбрами, пробуждая желание вырвать тому язык. Чтоб не говорил вот таким вот ласковым тоном. Потому что какого хрена? — Я Дима. — Читать умею, в мобильнике ты так и записан. Повторю вопрос — ты кто? — Лучший друг. Мы вместе со школы. Ну, точно. О нём ведь Арс и говорил. Теперь понятна его обеспокоенность, только ревность всё равно в груди кипит. — А Вы? Павел, да? Я могу приехать? — Моя квартира не проходной двор. Хватит с неё гостей. — Пожалуйста. Я единственный, кто у него вообще есть… Ну, кроме вас теперь, наверное… Наверное? Охренеть можно, как быстро меня списывают со счетов. — Ты-ж не местный? Перебиваю собеседника, растирая ладонью лицо, отгоняя навалившуюся усталость. Спать хочется безумно, и пропитавший квартиру запах только усиливает это желание. — Из Питера. Я уже заказал билеты. Поезд в двадцать два сорок пять, в Москве буду к семи утра. — Шустро. Если я скажу «нет»? — Я всё равно приеду. Скидываю вызов ничего не отвечая, но прекрасно понимая, что пацан сделает верные выводы — в семь утра я буду встречать лучшего друга своей пары на вокзале. В телефонной книжке Арса нахожу нужный номер и, нажав на вызов, прижимаю его к уху. Через несколько гудков в динамике слышится тихое «что-то случилось?». — Добрый вечер. Это Паша Клинцевич. Я могу попросить приехать, если Вы, конечно, не на дежурстве? Я заплачу. У нас небольшие проблемы. Вернее… Я чертовски сильно проебался.

***

— Я вас не вижу. В телефоне слышится запыхавшийся голос. На меня тут же налетает мальчишка, носом оттормозив в грудь и неприятно отдавливая ногу, наступая на неё. — Серьёзно? Сбрасываю вызов, убирая уже ненужный телефон в карман брюк, с прищуром наблюдая за новым знакомым. Дима внимательно смотрит снизу вверх, прижимая к уху смартфон. Удивлённо рассматривает форму, затем поднимает взгляд: глаза в глаза. В его — некое подобие волнения вперемешку с интересом, вызывающее улыбку. — Пошли. У нас не так много времени. Подхватываю нового знакомого за локоть, не сильно сцепив пальцы и тяну за собой, направляясь к выходу под заинтересованные взгляды людей на перроне. Мальчишка не выдергивает руку из моего захвата, чему я очень благодарен. Идёт рядом молча и брови хмурит, но как только садится в машину и закрывает дверь, взрывается от смеха. — Кайф! Я как будто преступник — сошёл с поезда и в рученьки правосудия! Всё как в кино. Обалде-еть! Дима довольно жмурится, откидываясь на спинку сиденья, и пристегивает ремень безопасности. Ребёнок. Машинально улыбаюсь в ответ, трогаясь с места. — А Сеня один, что ли, дома остался? Оставишь его одного. Как-же. — С врачом. — У вас что, свой личный врач? Я только тихо усмехаюсь, отрицательно качая головой, поясняя, что за врач. А после удовлетворённый полученным ответом Дима заполняет салон бесконечной болтовнёй. Обо всём подряд. От «до чего красивое дерево на том перекрёстке», до «почему у вас такие пробки в семь утра». Отчасти это забавно и в тему — спать хочется неимоверно, а рассуждения парня держат в тонусе. Но вместе с тем хочется заткнуть рот кляпом и посидеть немного в тишине, собирая в кучу расползающиеся в разные стороны по черепной коробке мысли. — Мы познакомились с ним в той школе. — Дима морщится, отвечая на вопрос о знакомстве. Школа для мальчиков-омег. «За двести лет работы школы миллионы воспитанников успешно устроили свою жизнь», — гласит слоган. Звучит красиво. Заманчиво в какой-то мере. Кто из родителей не хочет хорошего будущего для своего ребёнка? Однако, после ознакомления с сайтом меня не отпускает чувство, что в этой школе далеко не всё так радужно. Что и подтверждает Дима. Он был в школе всего год, и, по его словам, это время было настоящим адом. Внимания наукам уделялось мало, в то время как уроки покорности, готовки и, прости господи, ублажения своего альфы, занимали большую часть времени обучения. При этом в школу отдают с десяти лет. Не рановато ли учить ублажению десятилетку? Так-то только за это можно нехило присесть. Диму перевели в обычную школу в двенадцать. После окончания летних каникул он схлопотал нервный срыв и панические атаки при одном только упоминании о стенах учебного заведения, в котором был до этого. Тогда родители забили тревогу, забрали документы сына из школы и даже пытались подать в суд, но дело закрыли за неимением доказательств. Единственные, кто поверил тогда маленькому ребёнку — его родители. А после и Арс, потому что того родители не стремились «спасать». Он пробыл там от звонка до звонка с перерывами на каникулы, которые в большинстве случаев проводил с родителями друга. Очередная интересная деталь. Спихивать на чужие плечи для его родителей, видимо, не в новинку. Кукушки, блять. — Они не сломали его, но что-то точно не так. Я привык уже к его закидонам, да и предки мои тоже. Но иногда становится не по себе, особенно, если знаешь, что он может просто отключиться. — Отключиться? — Были ситуации, когда какое-то из действий вводило его в транс, что ли. Он сам не свой в такие моменты. То есть, вроде бы, перед тобой Арс, но его взгляд пустой и безжизненный, а сам он словно робот, ждущий приказа. И он безоговорочно его выполнит. Что бы не попросили. Дима жмёт плечами, кидая взгляд в окно. Улыбается, рассматривая убегающего от родителей на беговеле малыша, и продолжает так же тихо. — Из него делали товар, зомби, вещь. Кого угодно, но не человека. Нельзя говорить, пока не разрешат. Нельзя иметь своего мнения, желаний. Я, если честно, до сих пор удивлён, что Арсу дали возможность поступить в университет. Но и тут, наверное, мало что странного… Не всем же нужен безвольный овощ, готовый на всё. Кому-то ведь и общение, и ум важен. Наверное, с вышкой подороже продать можно. Не под какую-нибудь рыбку среднего звена подложить, а под акулу крупного бизнеса... Меня на словах о «подложить» передёргивает до мерзкого скрежета в зубах. Дима замечает напряжение, тяжело выдыхает и продолжает: — Простите. Единственным глотком свежего воздуха для Сени были поездки ко мне на дачу. Мои предки не против, они его как своего любят. Наши отцы — друзья. Хотя папа говорит, что они давно уже не больше, чем просто коллеги. Счастье, что Константин всё ещё позволяет нам общаться. Я бы ничему не удивился, если честно. Не знаю, у папы какие-то рычаги давления на Константина или тому настолько всё равно на Сеню. В общем… Он оживает только находясь в кругу моей семьи. Но всё равно не до конца. Даже о своей девственности отзывается так, будто это что-то на самом деле святое. То есть, теперь уже, правильнее говорить отзывался… До глубины души трогает открытие о невинности. Трогает и злит одновременно. Какое право те мудаки имели, лишая парня единственного, что он так трепетно старался сохранить? — Что плохого в девятнадцать быть невинным? В современном мире мало кто остро реагирует на факт отсутствия невинности. Но будем честны, это заводит. Само понимание дарит какой-то трепет и мандраж души, что вот именно ты и именно для тебя это. Твоё. Нетронутое. — Ничего. Плохо считать, что если у тебя кто-то был до своего альфы, то дети выйдут какими-то уродами. — Он так считает? А вот это уже несколько странно и как-то глупо? Взаимосвязь-то где? — Так в школе учат, — а, вот в чëм дело. — Они им в головы вдалбливают, что если был секс до брака, до встречи со своим истинным, то меняется чистота кода ДНК, смешиваясь с первым, вторым, десятым половым партнёром. Типа не подарит такой хорошего потомства. Бред же, да? Ещё какой. Что за дерьмо там вообще происходит? — Телегония давно уже опровергнута официальной наукой. — Ага, только в школе об этом, видимо, не знают. Сеня вроде сам в эту бурду не верит, но… Как будто бы верит. Вы же убедите его, что это не так? Я представить боюсь, как он вообще чувствует себя после того, как его… — Слово даю. Киваю, морщась от неприятного укола в груди. Мог ли вести себя так, как ведёт сейчас, только из-за этого? Из-за вбитых в голову установок и убеждений о святости девственности? Ведь если да, становятся понятны все его фразы про то, что мне мерзко. Про взгляды с отвращением. Очевидно ведь, что считает себя грязным после случившегося. А я тоже молодец, про детей ему что-то затирал. Господи, ну какой же ты кретин, Паша. — Знаешь что-нибудь ещё? О школе. О методах обучения. Что угодно, что поможет закрыть это убогое место. Теперь-то я в этом особенно чётко убеждён. — Я мало что успел увидеть и услышать. А Арс не особо разговорчив на эту тему. Говорит, что я задаю вопросы, ответы на которые не хотел бы получить. Наверное, он прав. Я вообще не хочу даже вспоминать то время, но… Это невозможно навсегда выкинуть из головы. Я до сих пор просыпаюсь порой от кошмаров. Не знаю, как он вообще держится, а не с катушек слетел. Я очень сильно люблю его, всей своей душой, он такой родной мне. В нём столько солнца и нерастраченного детства, которое у него отняли. Его ломают всю жизнь, и кажется, что это когда-нибудь случится. Только уже окончательно. Когда-нибудь он отключится и больше не придёт в себя. И этого я боюсь больше всего на свете. А родители его, мудаки самые настоящие, позволяли из их ребенка делать безвольную куклу учителям, и сами делают то же самое… Я их так ненавижу. — Имел счастье познакомиться с его предками, да, — согласно хмыкаю. Остальная дорога проходит в тишине. Только при приближении к обычной высотке Дима вставляет свои пять копеек, типа «а че не Москва-Сити», а я что? Меня устраивает и моя квартира. В лифте на всякий случай предупреждаю о хаосе. Дима пожимает плечами. Только вот в квартире, на удивление, прибрано. Стеклянный стол и кресло — на своих местах. Красные лужи с пола исчезли, как и часть разбитой посуды. Давид встречает с улыбкой. Протягивает раскрытую ладонь в сторону Димы. — Я немного привел в порядок квартиру. Ничего страшного? — Не стоило, правда. Давид, Вы и так уже столько для меня сделали. Как он? Неловко от факта, что убрал в квартире человек, который приехал желудок котёнку промыть, да капельницу поставить? Да. В первые жизни мне действительно становится настолько стыдно. Отблагодарю его как-нибудь… В другой раз. Он ведь заслужил. И за заботу, и за помощь. Даже вне стен больницы. — Просыпался минут двадцать назад, но я вколол снотворное. В капельнице — витамины. Теперь он проспит до вечера. В комнате опускаюсь на постель рядом с Арсом. И смотреть на него… Больно. Под глазами тёмные тени, на щеках нездоровый румянец. Худющий, измученный. Почему только раньше не замечал этого? Не за неделю ведь всё ухудшилось настолько, что вместо улыбчивого котёнка сейчас на постели живой труп. Какой же ты идиот, Паша. Подаюсь грудью вперед, губами касаясь переносицы. Ласково, нежно. С потрескавшихся губ слетает тихий стон. Брови вместе сводит, но тут же расслабляется. А мне так верить хочется — присутствие моё почувствовал и рад этому. Не наоборот. На кухне Давид и Дима пьют чай из кружек, найденных в не разобранной посудомоечной машине. Я же, сжимаю кружку с кофе, и ничерта не понимаю. Подавитель в носу не блокирует запах. Снижает. Едва ощутимо. Настолько едва, что это кажется каплей в море. Причём оба. И тот, которым Арс не воспользовался ещё в больнице, и второй, что был куплен сегодня. Не могут же оба быть бракованными. — У меня то ли приход мощный, то ли ломка лютая. Какого чёрта? Гости замолкают, бросая встревоженные взгляды в мою сторону. — Что вы имеете в виду? — первым тишину нарушает Давид. Пальцами стучу по носовой перегородке, обращая внимание на вставленный блокатор, кроме дискомфорта не приносящего ничего. Да, запах стал меньше, но едва ли этого достаточно. — Чёрт знает зачем вставил его, но… Он всё равно пахнет. Разве так должно быть? — Вот почему вы не находились с ним всё это время, да? — тихо уточняет Дима. — Из-за его запаха? Не нравится? Прав ведь. Только в одном: не могу я рядом с ним находиться. И без него, блять, тоже. Замкнутый круг какой-то, как его разорвать? — Запах у него, Дим, самый лучший. Дима хмурится, кидая растерянный взгляд на Давида. Я тоже смотрю. Он же врач, на омегах квалифицируется. Должен же хотя бы он внести ясность? — Вы чувствуете его так же, как без подавителя? — предполагает Давид. — Процентов на пятнадцать меньше, если по ощущениям. И мне кажется, что с момента выписки из больницы, его запах усиливается раз за разом. Хотя так ведь не может быть. Глючит меня просто нереально, понимаете? И это тоже ненормально как-то. А дальше следует череда вопросов. Как давно изменился запах? После цирка, что устроили его предки. До этого он пах мягко и спокойно. Даже когда перепугано смотрел в первую встречу, его феромон выделялся в стандартном и адекватном соотношении. Когда начал усиливаться? После панической атаки в машине. Ещё сильнее — когда ушел из дома и вернулся через пару дней. Почему не сообщил об этом при плановом осмотре неделю назад? Потому что не воспринималось всерьёз от незнания. Считал ведь, что из-за острой нехватки меня просто клинит. Освобождает от ответственности? Конечно нет. И общее ахуевание набирает обороты стоит только Давиду вынести свой вердикт. — Этому есть объяснение. Аномалия, феномен, регрессия, если по-простому. Если по-медицински — фантомная течка. Первое её проявление зафиксировано пятнадцать лет назад, и по всему миру их не то, чтобы много, но они есть. Раз в в пару-тройку лет появляются омеги с похожими симптомами. От услышанного глаза закатываю, чувствуя себя ещё большим дебилом. Какая ещё, к черту, фантомная течка? Я не особо осведомлён в плане физического состояния омег. Не было повода. До знакомства с Арсом я свою жизнь хотел связать с обычной женщиной, без всех этих заморочек по истинности. Потому же не искал его никогда. Не ставил крест на возможной встрече, но целенаправленно не делал шагов. Твоё само тебя найдёт. В ином случае — не твоё. Тупо? Отчасти. Практично? Ещё как. Давид мягко улыбается, но по глазам видно напряжение. По мне взглядом скользит, за каждым действием внимательно наблюдая, будто я сейчас всех тут убью. И его полностью зеркалит Дима. Пиздец. — Начну с самого начала, — тихо продолжает Давид. — Раньше у каждого омеги раз в три месяца приходила течка. Знак того, что его организм готов к зачатию. Это как овуляция у современных женщин, только работает немного иначе. Ещё несколько веков назад омеги действительно испытывали некоторые трудности. Первая течка наступала в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет и заканчивалась к сорока годам. Именно в этом возрасте омега мог выносить и родить здорового малыша последний раз. Симптомы напоминают бесконтрольное желание заниматься сексом. И желание это такой силы, словно съел несколько таблеток возбудителя, а перед этим воздерживался примерно год. Феромоны, выбрасываемые во время «буйства» гормонов, действовали на абсолютно любого альфу в радиусе видимости. Везло тем, у кого был постоянный партнер или истинный альфа под боком. Только знакомый с запахом омеги мог держать себя в руках и не бездумно трахать податливое тело, но еще и позаботиться в моменты пика. Видимо, по той же причине я всё ещё держу себя в руках, если это вообще можно так назвать, а не бездумно ебу того, кто, вроде как, этого хочет. А еще от течек умирали. Долго и мучительно. После групповых изнасилований, от разрывов внутренних органов, где не срабатывала врождённая регенерация. От невозможности справиться с собственным желанием и потребностью организма, убивающего самого себя, не получая то, что ему нужно. И если поначалу перенести «прекрасные» дни омега мог самостоятельно, то чем дольше длилось воздержание, тем болезненнее проходила каждая новая течка. Сейчас организм подстроился под реалии мира, освобождая бедняжек от желания бесконтрольно трахаться. Они живут жизнью обычных мужчин, за одним исключением — могут выносить и родить ребёнка. Однако, и здесь внесены коррективы — беременность возможна только от истинного или альфы, подходящего более, чем на восемьдесят процентов. Отсутствие течек — снижение рождаемости. Отсюда появление школы? Они ведь славятся именно этим. С её помощью можно удачно «устроить» свою жизнь. Под удачно устроить жизнь подразумевается помощь в поисках своей пары. Повысить популяцию. Только какими способами? Унижениями, запугиваниями и уроками ублажения? Не так это должно работать. Они же люди, как и все остальные. — То есть, чтобы пережить это состояние, ему в любом случае нужен член? — всё это звучит как очередной бред, но Давид кивает. — И если его чувствую я, то и другие тоже? — Это природа. В идеале купить духи-подавители, скрывающие запах. Проблема в вашем закреплении. Вам, Павел, нужно чувствовать Арсения так же, как ему вас. Это непростое время для всех. Для Арсения — стресс и нагрузка на организм. Буйство гормонов всегда плохо. Для вас, как для его альфы, чувствовать его, несмотря ни на что. Вы держите себя в руках, потому что он — ваш истинный. Если подрочить, держа за ногу спящего — это держать себя в руках, то Давид прав. Топлю в себе горестную усмешку, активно кивая головой. — Другие альфы так же, как и вы, чувствуют его феромон, и привести это может к страшному. Никто, конечно, не бросится, пока вы рядом с ним. Ваши феромоны смешиваются, что служит своего рода «стопом» для представителей расы. Это как с меткой. Мало кто подойдёт к меченому. Но как только Арсений останется один… Не зря на приём и с приёма Софии его всегда возила Марина. Сколько раз Арс просил снизить эту опеку и позволить самостоятельно передвигаться на том же такси? И если бы не моё категоричное «нет»… Повторилось бы то, что сделали те двое? — Приведите его ко мне на приём послезавтра, — Давид убирает мобильник в карман, продолжая. — В два часа я буду ждать вас вдвоём в клинике. Нужно взять анализы, проверить, насколько он нестабилен. Подтвердить или опровергнуть мои догадки. Не раскрывайте пока Арсению информацию, чтобы не напугать. Кроме того, я могу ошибаться. После результатов будет понятно, с чем нам предстоит работать. Если мои опасения подтвердятся, мы сможем назначить гормональные препараты. Но… Давид замолкает, облизывая губы. А я жопой чую, что сейчас он скажет очередное выносящее мозги. — Препараты будут заглушать его запах. Он станет менее ярким, но не исчезнет совсем. Важно понимать, что если это произошло – симптомы фантомной течки – то любой стресс, даже после приведения в норму его показателей — это толчок для нового и нового сбоя. Необратимый процесс, к сожалению. Но его можно сдерживать. Только не лекарствами, а… Физической близостью. Постоянной. Я бы рекомендовал Вам хотя бы петтинг, беря во внимание произошедшее и возможное нежелание Арсения вступать в полноценный сексуальный контакт. Отличный план. Надёжный, блять, как швейцарские часы. Плевать, что и так травмирован. Плевать, что пережил. Котёнок, ну это же по медицинским показаниям, давай дрочить друг другу? Так что ли? — Есть другой выход? Тяжелый выдох, и я глаза прикрываю. — Есть. Радикальный и куда серьёзнее того, что я сказал. Метка. Она не приведёт в норму его гормоны, но, поставив её, он успокоится, будет пахнуть не так откровенно. Это очень серьёзный шаг для любой пары, в которой заботятся друг о друге. И этот шаг необходимо грамотно обсудить. На свежую, хорошо соображающую голову. И не при условии ситуации, в которой мы сейчас оказались. — Есть ещё один вариант, — продолжает Давид. — Самый долгий и тяжелый — просто быть рядом. Пропитать собой. Насытить его своим феромоном. Успокоить своим запахом и присутствием. — С чего он вдруг вообще пахнет так? Я понимаю, стресс, гормоны взбунтовались. Но сейчас-то почему? У него же… Психологическая травма, и желание к интиму должно где-то ниже ног болтаться. Разве это не взаимосвязано? Сломанная психика — подавленное либидо. Ну какой ему секс? — Его внутренний омега требует своего альфу. Вы сказали, что почти не проводите времени вместе, и это его не устраивает. Ему страшно, он напуган и находится в стрессе. Запах усилился после стычки с родителями. В этот момент Вы были рядом, он Вас почувствовал и послал первый сигнал о помощи. После, когда были один на один, при панической атаке, и в агонии своей он также чувствовал Вас. Ещё одна просьба о помощи. И сейчас. Запах… Это не только посыл к сексу. Это сигнал для истинного, что именно сейчас он нуждается в большем внимании и заботе. Здорово. Ладно Арс — зашуганный котёнок, но я-то что? Почему вместо того, чтобы сесть, поговорить, грамотно всё обсудив, я тупо сбегал из дома раз за разом оставляя одного? Если сказанное Мариной правда, то страшно представить, что он надумал сам себе, пока я играл в спасателя. Вместо диалога, что мог бы внести ясность с самого начала и не позволил бы случиться тому, что мы имеем сейчас, я тупо свалил и затянул клубок из проблем потуже. И в попытке обезопасить от самого себя только дров наломал. И почему сам Арс всё это время так здорово делал вид, что его напрягает моё присутствие, если всё наоборот? Хочет ведь, судя по всему, меня рядом. И сейчас получается что? Секс, метка, либо быть рядом двадцать четыре на семь и держать в руках убегающий мозг и колом стоящий член. В целом, самый безопасный и рациональный способ — поставить метку, но и с этим проблемы. Оставлять ее лучше всего в моменты оргазма, когда омега расслаблен до максимального уровня и полностью находится во власти удовольствия, что поможет избежать острой боли от укуса. Всё сводится к одному. В башке — полный бардак. Через полтора часа, по просьбе Давида, в квартире появляется ещё один медик. У Арса берут кровь на первичный анализ, мне же оставляют таблетки, снижающие потенцию. — Препарат серьёзный. Приём не больше месяца. За это время вам нужно договориться хоть до чего-то. Также рекомендую налегать на чай с мелиссой и мятой, они снижают уровень тестостерона. Блять, ну почему всё так сложно-то, а? Давид уезжает через несколько часов, еще раз дав ЦУо том, как следует принимать оставленное лекарство, требуя отчитываться после каждого приема. Предлагает поместить Арса в стационар под наблюдение докторов, если сдерживать себя сложно, но я отрицательно качаю головой. Не подвергну его опасности, и забрать никому не позволю. Таблетки, чаи, подавитель… Прием послезавтра. Возможное гормональное лечение. Разговор о необходимости петтинга. Всё будет хорошо. После мы перекусываем с Димой найденными в холодильнике пирожными, и он отправляется в комнату, занимаемую Мариной. Я же остаюсь на кухне, собираясь привести её в порядок. Закинутые в рот сразу после приема пищи таблетки делают свое дело — терзающее возбуждение снижает градусы, и я перестаю думать только об этом. Наконец-то. Присаживаюсь на корточки, собирая особо крупные части, бывшие некогда посудой и сваленные сейчас в угол кухни, когда до уха доносятся тихие шаги. Глаза замирают на босых ногах, после устремляю взгляд наверх, встречаясь с зелёными изумрудами. Только не яркие они сейчас, а блёклые-блёклые, будто неживые вовсе. Арс смотрит не то мне в глаза, не то куда-то мимо, сжимая в руках кожаный ремень. Стоит мне подняться с корточек, судорожно выдыхает, проходя вглубь кухни. Даже попыток не предпринимает, чтобы ступать куда-то мимо стекла. А я тупняк очередной ловлю, и вместо того, чтобы остановить, наблюдаю, как грудью на столешницу укладывается, задирая футболку, обнажая ягодицы, и безэмоционально произносит: — Минимальное наказание — двадцать пять ударов. Силу и скорость выбирает альфа. Число дополнительных ударов – тоже. И замолкает. Также резко, как заговорил до этого, погружая кухню в мертвую тишину. Я, конечно, хотел его отшлепать за устроенный бардак, но не так же. Не верящим взглядом смотрю на открытые ягодицы. На то, как Сеня сломанной игрушкой лежит на столе, молча ожидая своего наказания, и желаю смерти каждому, кто сделал это с ним. Себе в первую очередь. За то, насколько сильно проебланил. — Он только говорил, что у них есть система наказаний, — Дима хмыкает, ставя на паузу песню. — Типа, если провиниться перед альфой, то следует наказание. Типа… Отшлепать там. Вряд ли, конечно, именно отшлепать… Наверное, отхлестать или ещё что похуже. Арс не говорил точно. Всегда съезжал с темы. Мне кажется, что из них делают животных, которым нужно постараться, чтобы заслужить ласку, в то время как пнуть могут в любой момент. — Так это не школа, а тюрьма какая-то. — А вы думаете, почему мои родители забрали документы? — Эй, мелкий, — вытягиваю ладонь над спиной, опуская ткань футболки, скрывая соблазнительные ягодицы. — Иди сюда. Притягиваю к себе ни на что не реагирующего Арса, носом проводя по затылку, придерживая под грудью. Ну как его можно бить? Каким моральным уродом нужно быть, чтобы наказывать настолько невменяемого человека? Сеня в руках куклой тряпичной висит, позволяя делать всё, что заблагорассудится, будто находится где-то далеко. Не здесь. Пододвигаю ногой барный стул, сгружая на него котёнка, а сам занимаю место около его ног. Осторожно сжимаю стопы, выворачиваю поочередно каждую, проверяя масштаб трагедии. Это же надо додуматься — пройтись по разбитой крошке стекла босыми ногами. Однако осколок торчит только в одной подушечке большого пальца. Ничего страшного. Вроде даже не глубоко. — Сейчас будет немного больно, — тихо предупреждаю, прежде чем вытащить стекло из мягкой кожи. — Омега не может испытывать боль. — Прекрати сейчас же! От злости хочется вцепиться в острые плечи и хорошенько встряхнуть. Или из объятий несколько суток не выпускать, пока не успокоится и в себя не придёт. На повышенный тон Арс даже бровью не ведёт. Руки на коленях сложил. Дышит так ровно. Лицо вообще без эмоций. В глазах только что-то проскальзывает. Будто и хочет что-то почувствовать, но тупо не может. Стрёмно. Это как под наркотой. Только вот Арс не вмазанный, не убитый. Просто никакой. Без эмоций, желаний. Сюда даже термин зомби не подойдёт, как оклеймил его Дима. Потому что зомби нужно хоть что-то. А Арсу сейчас что нужно? Ничего, кажется, кроме наказания. Только не получит он его. Не от меня. — Посмотри на меня, — пальцами сжимаю острый подбородок, заглядывая в лицо. — Приди в себя, пожалуйста, котёнок. Покричи, разбей что-нибудь, моё лицо, например. Я ведь заслужил. Только в себя приди, а? Вернись ко мне. Дверь соседней комнаты открывается, откуда показывается взволнованный Дима, но, встретившись с моим взглядом, молча возвращается в комнату. Успеет ещё показаться. Не до него сейчас. — Ну что случилось? — шепчу в надежде услышать ответ. И он следует. Выбивает воздух из лёгких своим вопросом. В тупик ставит. — Почему ты здесь, Паш? Провожу большим пальцем по впалой щеке. Что же происходит в твоей голове? Пальцами второй руки цепляю запястье, укладывая на многострадальную скулу и трусь о ладонь. Нежные пальчики приходят в движение. Скользят по коже. Арс сглатывает. В изумрудах проскальзывает что-то живое, то самое — тёплое. Изучающее, как в больнице. — Потому что я здесь живу? — тихо выдыхаю ответ. На что Сеня дёргается. Губы поджимает. На скулах играют желваки. Оживает. Злится. Пусть злится, имеет полное право. Руку пытается убрать со скулы. Кто ж ему позволит? Пальцы крепче сжимаю на тонком запястье, заглядывая в глаза. — Объясни мне, что происходит? И опять тишина. Молчит, будто язык проглотил. Сидит опять, всеми силами пытаясь слиться с обоями, вид делая, что здесь его нет. А тот, кто на стуле — кто угодно, но не Арс. Коммуницировать с человеком, боящимся и слово сказать, тяжело. Особенно если не знаешь точек давления. Но я-то знаю. — Что ты имел ввиду, когда сказал, что он словно зомбирован? Дима пожимает плечами, запуская в рот последнее пирожное, и облизывает пальцы, слизывая крем. — Выполняет всё, что от него просят. Отвечает на вопросы. Ест, уверен, даже в туалет ходит, только получив разрешение. Если ему сказать: прыгни с крыши, пока он в том своём состоянии, он прыгнет. Даже не задумается. — Отвечай на вопрос, Арс. Уже не просьба. Приказ, который он не может не выполнить. Не в том состоянии, в которое загнал сам себя. И я это прекрасно понимаю. — Приходила твоя девушка. Красивая. Только маленькая. — Какая ещё, к чёрту, девушка? Нет и не было у меня никакой девушки, Сень. — Она приходила сюда, — повторяет также упрямо и брови хмурит. Ещё одна новая эмоция на лице. Какой-никакой прогресс. — Сказала, что у вас всё серьёзно. Меня это не должно касаться. Я — объедки со стола, которые никому не нужны. — У меня в мыслях только ты. Зачем мне кто-то ещё? Трусь кончиком носа о его, пальцами заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Объедки со стола. Боги. Насколько раздрай в голове должен быть вселенских масштабов, чтобы провести такую аналогию? — Арина, — тихий шёпот, сорвавшийся с губ, побуждает глухо застонать. Желание несколько раз головой о стену приложиться пульсирует в висках. У меня скоро нервный тик начнётся от этого имени. Что вообще эта малявка себе позволяет? Пару раз на неделе пользоваться услугами бесплатного такси не равно отношения. Никакого намёка на них и в помине не было. — Боже, Сень, Арина — это сестра Ромы. Нас с ней ничего не связывает и не может связывать. — От тебя пахнет… — голос смелеет, приобретает уверенность. — Пахнет ей, Паш. Вот тут в голове что-то со щелчками становится в пазы, собираясь в общую картинку. Пахнет. Ну конечно. Она ведь — омега. Логично, что её запах остаётся на мне. А Сеня… Вместо того, чтобы просто спросить, накрутил себя до ручки. Я тоже молодец. Своим поведением только усиливал это опасение. Мало того, что пахну кем-то, так ещё и дома не появляюсь. Только ведь в действиях заложен был другой смысл. Чтобы он чувствовал себя безопасно. — Я иногда подвожу её. Просто подвожу, котёнок. Она сестра моего коллеги. Только и всего. Я с ума по тебе схожу, зачем мне какая-то малолетка? — Тогда почему ты меня бросил? Хочется в уши себе монтажной пены залить, только бы не слышать в этом голосе столько пронизывающей боли и печали. Арс смотрит в глаза, скользит ниже, замирая на колечке в носу, и прикрывает свои. — Настолько неприятно тебе, что ты противишься своим инстинктам, да? — Я противлюсь инстинктам, чтобы не навредить тебе. Меня тянет к тебе. Я трогать тебя хочу постоянно, каждую секунду. А когда касаюсь, ты же застываешь. Дëргаешься. Глаза потом прячешь и с обоями слиться пытаешься. А мне стыдно, что я, мудак, позволяю себе лишнее в твою сторону. Понимаешь? — Я не поэтому… — в уголках глаз копятся слёзы, но Арс сдерживается: моргает быстро-быстро, прогоняя застилающую пелену. — Не поэтому дёргаюсь… Приплыли. — Все твои тревоги, Арс. Я хочу их услышать, — он внимательно смотрит, как я напротив сажусь, своими ногами зажимая его. Большими пальцами осторожно провожу по голым коленкам. — Сейчас. Рассказывай все, что надумал себе. Что терзает тебя. Давай. И он начинает ведь. Тихо, почти шепотом открывает душу. Всё рассказывает. Вот прям совсем всё. Как ежедневно на диване сидит, гипнотизируя дверь в ожидании. Как смотрит на меня, пока я сплю, и борется с желанием рядом лечь. Как дёргается от прикосновений, застывая, чтобы продлить этот момент, которого ему так мало. Как раствориться во мне хочет и больше не боится этого. Столько смятения из-за отсутствия разговоров. Ведь просил говорить с самого начала ещё. Винить его — смысла никакого. Не он проебланил, когда боялся попросить не уходить, а я, невидящий дальше своего носа ничего, как и сказала Марина. По факту каждый старался делать вид, что всё ок и усугублял только больше. Он, считая, что не нужен мне. Я — считая, что ему не приятно. — Я буду послушным. Только не уходи. — Господи, котёнок, не нужно рядом со мной быть послушным. Будь собой. Тем, кто был в парке. Жмущийся ко мне на колесе, смеющийся над глупостями. Тем Арсом, который был в кафетерии больницы, увлеченно рассказывающий о пользе томатного сока, будь он неладен. Мне ты нужен. Настоящий. Говори, пожалуйста, о том, что тебя тревожит. О том, в чем ты сомневаешься, или о том, что хочешь. Паша — обними меня, я обнимаю. Паша — свали, я сваливаю. Помнишь? Это очень важно, потому что я не умею читать мысли и желания. Посмотри, к чему привело наше с тобой молчание? Кивает, шумно шмыгая носом, и опять замолкает. Смотрит на руки, сжимающие его коленки. Я молчу тоже, позволяя навести порядок в мыслях, со своими делая тоже самое. — Можешь… — проходит несколько минут, хотя, кажется, часов, прежде чем он вновь подаёт голос. — Можешь меня обнять? Обнимаю. Затаскиваю на свои бёдра, прижимая к себе так тесно и бережно, насколько возможно. Ладонями скольжу по хрупкой спине, отчетливо ощущая рваные выдохи каждый раз, стоит только руке замереть на пояснице. И вот это как понимать? Нравится или наоборот? — Тебе не повезло с омегой… В голове не пиздец, там что-то настолько фундаментально сложное, на что слова грамотного ещё не придумали. — Мне очень повезло с омегой. Потому что, что бы ни происходило в жизни, ты борешься. И пока ты борешься, ты остаёшься личностью. Со своими желаниями, потребностями. А я помогу. Я ни за что не позволю тебе раствориться во мне и потерять самого себя, как бы ты этого ни хотел. Этого не будет. Запомни. Ты не будешь бездумно рожать детей, варить борщи и как пёс ждать меня с работы, чему тебя учили столько лет. — А футбольная команда? В куда более осмысленных, нежели пару минут назад, зелёных изумрудах опять загорается огонёк жизни. Буря внутри утихает. Подхватываю Арса под ягодицы, поднимаясь со стула, и уверенной походкой направляюсь в комнату. Он руками обвивает шею крепче и жмётся… Так жмётся, что мозги в очередной раз выходят погулять. — Ты сам-то хочешь детей, котёнок? Плечами пожимает, кончиком носа упираясь куда-то в основании шеи. А мне нахер эта команда уже не нужна. И детей в целом нахер, если сам он никогда не захочет. Я перебьюсь. Давить не буду. Слова об этом не скажу, только бы ему было спокойно. — Только когда сам захочешь, договорились? Будут дети — хорошо. Нет — значит нет. Тебе нужно ещё немного поспать, и мне тоже, ладно? Арс коротко кивает, выдыхая в шею. Нам столько всего стоит ещё обсудить. Разобраться с тем, что происходит в его голове, расставить и разложить всё по своим местам. Столько еще ждет — прекрасного, тёплого, искреннего. Нужно просто показать ему, что он — важен. Очень. Сгружаю котёнка на постель, попутно укрывая одеялом. — Я лягу рядом с тобой? Ты не против? Под согласный кивок занимаю место за спиной, вжимаясь в неё грудью, подкладывая под его голову руку. А Арс… Трётся щекой по подложенному предплечью и переворачивается на другой бок, так, чтобы лицом к лицу. Смотрит внимательно своими изумрудами, не моргая почти. — Проснусь, и ты опять исчезнешь, Паш. Не заставляй меня спать, — шепчет дрожащим голосом. А я на медицинском столе. По плоти лезвия скальпелей пляшут без анестезии, отрезая плоть по кусочкам, от сквозящей в голосе неуверенности и обречённости. От каждого слова, пропитанного одиночеством. Веду успокаивающе ладонью по спине через одеяло, прижимая к себе крепче. Наисчезался уже на свою голову. — Проснёшься, я рядом буду, — губами мягко касаюсь кожи лба. — Обещаю. Закрывай глазки. Всё будет хорошо, котёнок. Иначе и быть не может. Любые проблемы решаемы, пока ты не закрыт в деревянном ящике и не засыпан слоем чёрной земли. Арс коротко кивает. Глаза закрывает, стопами проезжаясь по икрам, неосознанно под одеяло затаскивая и меня. С этой секунды буду делать всё возможное для минимизации существующих проблем, и полного отсутствия новых. И начну, пожалуй, с основной: перестану бегать от самого себя. И от него. С завтрашнего дня будем вылезать из ямы, в которую сами же себя и загнали. Никаких больше замалчиваний, недомолвок, уходов из дома на несколько дней. Достаточно.