Аномалия

Клинцевич Павел Просыпаться и видеть спящего Арса круто. Видеть в своей постели на расстоянии меньше, чем вытянутая рука — круто вдвойне. Скольжу взглядом по расслабленным бровям, подрагивающим во сне ресницам и, вслушиваясь в размеренное дыхание, анализирую вчерашнее. И так жаль потраченного впустую месяца. Он должен был проходить по абсолютно другому сценарию. Без тревог, недомолвок и открытого непонимания происходящего. Ну а сейчас… Работаем с тем, что имеем на текущий момент: выстраиваем грамотные отношения с разговорами, поддержкой и обсуждением тех или иных моментов, которые тяготят. Склоняюсь над спящим, возвращая съехавшее одеяло на острые плечи, и мягко целую в лоб, поднимаясь с постели. Остался бы до пробуждения рядом лежать, запечатывая в памяти этот момент, но в квартире помимо нас двоих есть ещё один гость, которому, вероятнее всего, тоже внимание необходимо уделить. В любом случае Арс проснётся, я буду в квартире. Это же тоже можно считать как рядом? — Привет, — на прибранной кухне встречает Дима. Он отвлекается от мобильника, переводя взгляд на меня. — Вы такие два котика, когда спите. Заходил, значит, в комнату. Проверял. И мне бы взорваться от настолько наглого нарушения личного пространства, но умом прекрасно понимаю, что тот просто беспокоится о друге. Особенно после услышанного от врача. Вместо разбора полётов мягко улыбаюсь. — В самом деле? — Как всё прошло? — задаёт первый вопрос, и не дав возможности вернуться мыслями во вчерашние утро-день-вечер, сходу уточняет. — Он опять отключился, да? По спине вычислил, что ли? — Ремень на столе, — поясняет Дима в ответ на красноречивое молчание. — Он однажды выкинул что-то подобное, когда гостил у меня дома. Мы тогда играли в плойку, и мама зашла в комнату. Я не особо помню, как всё произошло, но цветок из её рук падает на пол, разбиваясь, а через минуту Арс стоит на коленях, держа в вытянутых руках ремень. Двадцать пять ударов, минимальное наказание. До сих пор слышу этот пустой голос в своей голове, когда иногда смотрю на него. Ему пятнадцать было. Ребёнок совсем. — Ужасно. Представить сложно, что происходит в его голове в такие моменты. А представлять вообще нужно? Для составления общей картинки, разве что. Однако без объяснений самого Арса это так или иначе невозможно. — Ничего не происходит, я же говорил. Из транса его тогда вывел укол успокоительного. Он, кажется, даже сам не понял, что произошло. Сеня выключается, будто счетчики выбило или батарейки сели. Дима пожимает плечами и замолкает. Выключается — до боли верная формулировка. Перед глазами до сих пор пустой и безжизненный, зелёный взгляд, в котором по ту сторону никого и ничего нет. Пустота. — Со мной вчера говорил, — замечаю сидящему за столом, подходя к кофемашине. — Скомкано, напугано, но говорил. — Да, — Дима хмурится, подпирая щеку рукой. — Я же слышал… Когда это случилось, мама очень сильно испугалась. Умоляла его опустить руки. Спрятать ремень, но он не реагировал. Просто сидел на коленках и ждал, когда из рук заберут орудие наказания. Он не моргнул, даже когда… Даже когда она дала ему пощечину. Просто хотела привести в чувства. Она любит его, честно… Не понимаю… Слова о пощечине ради приведения в чувство злят, но я быстро беру себя в руки, логично замечая отсутствие другого выхода. Как иначе резко вывести человека из состояния анабиоза? Мы и сами порой на службе прибегаем к подобному способу, чтобы «привести в себя» потерявшего связь с реальностью. — Просто не понимаю, — тихо повторяет Дима. — Может, и правда дело в том, что вы истинные? Если, как он говорит, Арс тогда и глазом не моргнул, то рядом со мной это «отключение» проходит иначе. Не так глубоко уходит в себя, а это уже показатель, разве нет? Очень хочется верить, что все уходы в себя — временное, и рано или поздно вообще исчезнут. — Он очень худой, а в холодильнике ничего, кроме двух яиц, обветренной колбасы и пары пачек томатного сока. Я, конечно, понимаю всё, но если он станет из-за вас анорексиком, то я… Удивительно, как быстро меняются эмоции. Ещё вчера забота о Арсе бесила, сейчас же как-то даже нравится. Приятно осознавать, что у котёнка имеется действительно заботливый друг. — Не шуми, ладно? Разбудишь. Я сам не в восторге от того, как он сейчас выглядит. Полностью моя ошибка, согласен. Буду исправлять. И вообще, хватит мне выкать, Дим. Я ненамного старше тебя. Дима кивает, устремляя взгляд в сторону открывшейся двери спальной. Сеня на пороге топчется. Смотрит с очередным сомнением, плавающим в глазах, переводя взгляд поочерёдно то на меня, то на Диму. — Дим? Сипит не до конца отошедшим ото сна голосом. Несколько раз глаза открывает и закрывает, в удивлении вытягивая лицо. Даже за запястье себя щиплет. Видно, что не до конца понимает происходящее, но старается. Дима, наблюдающий за другом, губы в улыбке растягивает, пожимая плечами. — Привет, алкоголик. С моих же губ срывается смешок. Арс отмирает: делает шаг в сторону стола, и через мгновение кухня утопает в громком смехе. Сенька расслабляется в момент — выходя из комнаты, ещё выглядел помятым и разбитым, сейчас же, перед взором счастливый мальчишка. Не забитый и затравленный, как еще некоторое время назад, когда сидел на стуле в ожидании наказания, а обычный молодой человек, у которого, казалось бы, всё хорошо. Глазами своими зелёными в меня впивается, как и в больнице, в самую душу всматриваясь. — Спасибо. Киваю в ответ, закидывая в рот необходимую таблетку. От вида острых коленок активно вылизывающихся в собственном воображении тянет внизу живота, приятными пульсациями проходясь по всему телу и сознанию. За завтраком с лица Арса не сходит довольная улыбка. Он уминает заказанные в доставке блинчики с начинкой, активно жестикулирует руками, тихо хихикает на Димины и мои нелепые шутки и настолько теряется в этом спокойствии, что не замечает, как локоть касается стоящей на краю стола чашки. Зато замечаю я. Дима замечает тоже. В попытке помочь избежать соприкосновения мы оба на автомате вытягиваем в его сторону руки, но безуспешно. Стеклянная ёмкость уже падает на пол, разбиваясь о паркет с характерным звуком. И всё опять летит куда-то в ебеня. Сеня замирает от звука разбивающегося стекла. Струной вытягивается на стуле, кидая на меня перепуганный, потухающий взгляд, поджимая губы. Дима молча сидит рядом, я молчу тоже. В обычной бы ситуации просто смести разбитую чашку на совок, забыть об этом недоразумении и дальше завтракать, но вот Арс предпринимает попытку встать со стула, а мне кажется, что не за тем, чтобы осколки убрать. А для того, чтобы сделать что-то максимально глупое. То, о чём говорил Дима парой минут назад. То, что было вчера вечером. Как так можно-то? Выломать, вывернуть, выдрессировать человека реагировать на разбитую чашку как на конец света. Вынудить жить в постоянном стрессе, чувствовать угрозу от каждого, кто смотрит, стоит рядом. Просто разговаривает. Где эта мразь, запугавшая, блять, настолько, обитает? Дома? В школе? И то, и другое место хочется взорвать. Спалить к чертям вместе с обитателями, злящими до невменяемости, совершенно не беспокоясь о том, что чувствовать будут находясь в огненной агонии. Руки вырвать каждому, за посеянный мрак и отчаяние, что творят эти твари. — Не смей, — вкладываю в голос как можно больше спокойствия, чтобы не добить ещё и грубым тоном. — Ешь, пожалуйста, хорошо? Дима обеспокоенно смотрит на друга. Следом кидает мимолетный взгляд на меня и отрицательно качает головой. Не отключился, значит, уже прогресс. Во избежание резких движений, что могут чёрт знает как быть восприняты, плавно вытягиваю руку над столом, смыкая пальцы на тонком запястье. Успокаивающе скольжу большим по коже. Арс не шевелится даже. Застыл с вилкой в руке и сидит, в статую очередную превратившись. — Это всего лишь чашка, — мягко продолжаю, топя внутри огненные бури. Торнадо из ненависти, злости, и желания разъебать каждого участвовавшего в «воспитании». — Кусок стекла, который можно заменить. Не страшно. Купим новые. Плавно опускаю вторую ладонь на застывшую его, самостоятельно нанизывая на вилку завтрак. Так же самостоятельно направляю в сторону губ. Сеня на автомате открывает рот, позволяя пропихнуть вилку, и медленно смыкает губы. Отмирает. — Будешь сам выбирать новую посуду. На твой вкус. Любую купим. Всё, что захочешь купим, да? Арс сидит неподвижно, некоторое время переваривая услышанное, а после неуверенно кивает, расслабляя плечи. Хороший мальчик. Пропавшие звуки медленно возвращаются обратно: справа тикают часы. Из окна доносятся крики детворы. Рядом шевелится Дима, привлекая к себе внимание. — Ешь. Напоминаю, и нехотя убираю руки. Разбитая чашка остаётся забытой. Не важно. Уберу потом, когда он придёт в себя. Не столь важно, как его общее состояние, к которому всё больше и больше вопросов. — Ты в порядке? На голос друга Сеня поворачивает голову вбок. Смотрит в глаза, прислушиваясь к самому себе. Кивает, возвращаясь к тарелке, размазывая сметану по стенкам, и натянуто улыбается. — Прости, пожалуйста, за произошедшее на кухне, — начинает Арс, заходя за мной в комнату. — Я… Не хотел ничего разбивать, и… — Давай проясним, — выдыхаю, усаживаясь на незаправленную постель, ладонью проводя рядом с собой, приглашая сесть. Арс выполняет просьбу. Опускается рядом, складывая руки на коленях, и смотрит перед собой. — Я не знаю, насколько тяжело тебе пытаться просто жить, верить, но ты должен понять — не будет так, как было раньше. Не рядом со мной. И чем быстрее ты это поймёшь, тем проще будет для тебя самого. То, что произошло на кухне — это просто чашка. Никто не умер. Мир не рухнул, и ты никого не убил. Просто вещь. Понимаешь? — Да, — слетает тихое с губ, взгляд опускает на руки, сцепленные в замок на коленках, добавляя тише, — прости. Очередное неуместное извинение режет слух, заставляет нахмурить брови. Здорово, что он чувствует вину за случившееся, значит, ценит чужие вещи. Не здорово, что извиняется совершенно ни за что. Ещё более не здорово, что выглядит в этот момент так, словно его прямо сейчас на осиновый кол посадят или в подвале запрут на несколько суток без еды, воды и какого-либо света. Вот это не улыбает вообще. — Рядом со мной ты будешь придерживаться некоторых правил, котёнок. Арс передёргивает плечами. Сжимает пальцы до побелевшей кожи и судорожно выдыхает. А я в голову хочу себе выстрелить. Это-ж надо настолько надрочить человека, что на беззлобное «правило» он реагирует так, будто через него двести двадцать вольт пропустили, усадив перед этим на металлический стул. — Не паникуй. Начнём с самого основного. Что там Дима говорил? Выполняет всё, что ему говорят? — Для тебя нет табу на слово «нет». Ты всегда говоришь «нет», когда понимаешь, что для тебя это необходимо. Твоё «нет» — это моё стоп-слово по типу «красный», как, скажем, в БДСМ-сессиях, — Арс сдавленно усмехается, приподнимая один уголок губ вверх. — Оно не распространяется только на одно — есть ты будешь по расписанию, потому что скоро исчезнешь или просвечиваться начнёшь. Я буду самостоятельно следить за твоим питанием и набором веса. Обещаю без жести: наберешь пару килограммов, и контроль исчезнет. Тут всё понятно? Кивок. Пальцы расслабляются, возвращая привычный розоватый оттенок конечностям. — Второе. Твои эмоции, желания и мысли. Я хочу их видеть, слышать и ощущать. Не смей закрываться и держать всё в себе. Дай им волю, ты не узник. Ты не в тюрьме. Ты — обычный мальчишка, проживающий лучшие годы своей жизни, так давай насытим их хорошими моментами, добрыми воспоминаниями и яркими эмоциями? Разговаривать со мной необходимо. Проговаривать свои эмоции и потребности — важно. Договорились? Опять кивок. Он, как маленький ребенок, внимательно слушает, будто важное напутствие наставника, родителя. Вот только Арс не ребенок, а вполне себе взрослый, самостоятельный парень. И от этого становится дико. От того, что совершеннолетнему человеку необходимо доносить настолько простые вещи. — И третье — никаких необоснованных извинений. Как вот буквально, когда ты вошёл в комнату и после. За что ты извинился? Разбил чашку и разбил, какая разница? На счастье бьют посуду, между прочим, если ты не знал. И судя по количеству разбитого — счастья будет много. А теперь иди сюда. Падаю на бок, растягиваясь на постели, утягивая за собой котёнка. Так, чтобы лицом к лицу. Руку по-хозяйски опускаю на ногу чуть выше сгиба колена, закидывая её на своё бедро. На щеках Арса моментально расцветает багрянец, а сам он, кажется, даже дышать перестаёт. Но не отталкивает. Смотрит своими охренительными изумрудами из-под полуопущенных ресниц, а в них такая… Вера. Подпускает к себе. Боится, но подпускает. — В этом жесте нет ничего пошлого, — проезжаюсь пальцем по коже бедра. — Никакого намёка на возможное продолжение, понял? Просто хочу так полежать. Но ты, если что, можешь воспользоваться первым правилом. Мне трогать его хочется ежесекундно. Ощущать под пальцами тепло тела. Просто ощущать рядом с собой. Арс щёку прикусывает и смущённо улыбается, отрицательно качая головой. Ближе придвигается, носом почти касаясь футболки в районе груди, там же затихая. Прикосновения не равно предпосылки к сексу. Понимает это. Уже хорошо. Умничка. — Мне приснилось… — говорит тихо-тихо. — Будто мы с тобой в ванной лежали. Только ты в одежде был, почему-то. — Не приснилось. Я мыл твоё пьяное тельце. — Чего? В голосе проскальзывают нотки удивления, смешанного со стыдом. Точно так же, как в больнице, когда узнал, кто оплачивает лечение. — Не оставлять же тебя в том виде, в котором ты был. Перетащил в ванну, набрал тёплой воды и вымыл. Что такого? — Ты видел меня… Ну, голым? — Не заметил у тебя второго члена или третьего соска. Ты выглядишь как и я. Смешок с губ всё же слетает, Арс смутился собственной наготы. А если узнает, что я ему бельё одноразовое менял и запрелые паховые складочки кремами мазал, пока он в коме был, вообще, наверное, от стыда сгорит. — А я всё думал, почему проснулся только в одной футболке. Мне очень стыдно за своë поведение, Паш. Но я так плохо всё помню… Как посуду начал бить… Это же я её, да? — Ты, — и не только посуду, котёнок. — Молодец, что надел шорты, прежде чем вышел из комнаты. Я бы от ревности подох, если бы знал, что под футболкой он голышом, а в квартире посторонний человек. Арс замолкает, удобно устроившись на боку. Руку свою перекидывает через талию, пробегаясь пальцами по спине, порождая миллионы мурашек по всему телу. Сам обнимает. Выдыхает судорожно, когда ласково сжимаю кожу его бедра, а у меня мысли туманом заполняются. Очередным приступом нежности, затихающим где-то под горлом, и учащённым сердцебиением. — У тебя встреча с Софией в три часа, котёнок. Я перенес время. — Она, наверное, очень разочарована мной, — шепчет растерянно. — Всё в порядке, даже не думай об этом. В случившемся нет твоей вины. Если человека очень долго ломать, говоря что его дело молчать и не высказывать своего мнения, то на любое событие он будет реагировать также. Сделал что-то плохое, сорвал чужие планы, доставил неудобства — ошибка в нём, а не в обстоятельствах. Проблема в том, что в ситуации с Арсом, большую роль играют именно обстоятельства. Но он этого не понимает. — Почему ни разу не признался, что тебе необходимо моё присутствие рядом, котёнок? Понимаю и принимаю возможный ответ. Не считает себя достойным. Не хотел мешать «отношениям» которых нет, очевидно считая всё это время, что я мучу с Ариной. Арс плечами пожимает на поставленный вопрос. Подбородок поджимает к груди, прячась от внимательного взгляда и молчит. — Второе правило Арс, — укладываю пальцы под линию челюсти, возвращая голову в прежнее положение. — Мы больше не играем в молчанку. Никаких замалчиваний, ухода от вопросов и тишины. В наших с тобой отношениях это недопустимо. — Не знаю, как объяснить… — по комнате разлетается тяжёлый выдох. — Мне неловко. Просто дома… Ну, редко удавалось рассказать о своих желаниях или переживаниях. Потому что это что-то неважное, глупое и убогое. И я так привык. Я не сравниваю тебя с ними, Паш, просто… Убитый ребёнок. Подавленный взрослый. Угнетённая личность. И так жаль, что в законодательстве не предусмотрено за это статьи. А та, что есть, вряд ли закроет его предков. Искренне жаль. И задевает факт, что, так или иначе, всё равно ведь сравнивает, хоть и говорит обратное, с мудаками родителями, а не с той же четой Димы. Там-то, как я понял, всё более чем нормально в его сторону, и предъявлять ему сейчас что-то… Тупо. Я для него малознакомый человек, от которого он вообще не понимает, чего ожидать. Ну, да — альфа. Ну, да — истинный. По факту-то левый. — Ты боишься. Только вот в чём парадокс, котёнок — я не твои родители. Твои эмоции и желания для меня ценны. Твоё «нет» имеет место быть, и это никогда не изменится. Ты не дома, не в школе, ты — рядом со мной. И я очень хочу, чтобы душу свою открывал для меня, не боясь, что я в неё плюну. Потому что не плюну. Плед тёплый принесу, и все твои заскоки, управляемые тараканами, укрою. Не закрывайся в себе, договорились? — Да. Спасибо. Паш. Арс самостоятельно не заводит разговор, а я не задаю дополнительных вопросов, погружая комнату в тишину, скользя пальцем по нежной коже бедра, прикрывая глаза. И всё бы ничего, только в комнату влетает Дима так резко и неожиданно, что его аж подбрасывает на постели, будто мы не лежали, а занимались чем-то куда более интимным. — Стучать, — я-то знаю, зачем он это сделал, но желание расчленить парня, что стоит в дверном проёме, взлетает до небес за долю секунды. — Тебя учили, блять, стучать?! Выходит грубо. Арс губы поджимает, опуская взгляд на свои руки, сжимающие одеяло, в то время как Дима непринужденно жмёт плечами. Очевидная разница в поведении друзей бьёт по глазам, заставляет выругаться про себя и отвесить невидимый подзатыльник за резкость. — А, ой. Да вы же всё равно ничего такого. Поехали гулять! Я устал уже пить пустой кофе, есть хочу. И мне скучно! Ничего такого. Ага, так и запишем.

***

— Миха. Ты говорил, что у тебя есть что-то на школу. Всё еще есть? Пояснять о какой школе идёт речь не приходится. Он и так понимает, не тупой же. Кивает на стул, приглашая сесть и сцепив руки в замок, укладывает их поверх открытой папки. — Ну? В отделе привычно шумно: из коридора доносятся тяжелые шаги, разговоры, писк включённых раций. — Думаю идея закрыть её, не такая уж и дебильная. — Тебя то в говно, то в партию, Паш. Закрыть школу финансируемую правительством тяжело. Ты это и сам знаешь. То, что есть у меня — пыль в глаза. Нужны как минимум хорошие свидетели, но, как показала практика, мало кто из «выходцев» распространяется о заведении. С чего вдруг вообще так загорелся? Неужто пацан тебе глаза открыл? Да если бы пацан. Из Арса хрен слово лишнее вытащишь просто в общении касающегося нас двоих, что уж говорить о школе, в которой происходит лютый пиздец? И если он так смущается отношений в семье, то какой стыд испытывает, от одного только упоминания о школе? — А если скажу, что свидетели будут? Взгляд начальника наполняется заинтересованностью. Миша облокачивается на спинку стула неприятно скрипнувшего под тяжестью тела. Большим пальцем правой руки, лежащей на столе стучит по костяшке левого. Тянуть не хочется. Нужно обсудить вопрос и вернуться к стенам клиники, до окончания сессии с психологом. Коротко ввожу в курс дела, сообщая то, о чем рассказывал Дима, о поведении Арса. Миша сидит молча, хмурит брови, но не перебивает. Уже хорошо. — Если всё так, как ты говоришь, — тянет задумчиво выждав некоторую паузу. — Уверен, что они дадут показания? Сомнительно, конечно. Работа предстоит сложная, и времени наверняка потребуется немало. Убедить, уговорить. Но и я, вроде как, сдаваться не привык. Жму плечами. Миша хмыкает, замечая прозрачное колечко под носом. — Слышал о происшествии у тебя дома. Все живы? Киваю. Рома — трепло, точно еще раз по физиономии съезжу. — Я поговорю с ними, — возвращаю разговор к тому, с чего начал. — Попрошу дать показания. Надавлю если надо будет. Я могу, ты ж знаешь. Там не детей обучают, а рабов воспитывают. Мне от тебя нужно только согласие на проведение операции, и я начну доставать подробности. Миша кивает, обещая на первой же планерке обсудить возбуждение дела. Школу нужно закрыть. Посадить всех учителей, завуча, директора. Родителей-идиотов, которые, наверняка же знают о происходящем и молчат, в том числе. Остаётся только достать показания. К ступеням клиники подъезжаю ровно в тот момент, когда массивные, прозрачные двери закрываются за появившимися на лестнице друзьями. Дима кивает в сторону машины и тянет за собой понурого Арса. За руку, блять, держа. Почему вы все его лапаете? Вот у меня тот же вопрос, котёнок, какого хрена? Однако он остается неозвученным. Двери машины открываются, и салон утопает в болтовне Димы. — Ты куда уезжал? — осипшим голосом перебивает Арс без умолку говорящего на заднем сиденье, обращаясь ко мне. — В отдел. Нужно было зайти к начальнику. Всё в порядке? Бровь в вопросе поднимаю, наблюдая за попытками пристегнуть ремень безопасности. Опять чем-то встревожен, но вид делает, что всё отлично. Получается у него просто на высшем уровне, если бы не нервные подрагивания пальцев. Перехватываю прохладную ладонь, губами касаясь кожи на костяшках, самостоятельно опуская заглушку ремня в замок, с тем же вопросом заглядывая в глаза. — Теперь да, — выдыхает, облизывая пересохшие губы. — Я-ж говорил, что по делам умотал, а ты заладил… — Арс резко поворачивается к другу расположившемуся на заднем сидении, и шикает на него. — Поехали в парк? На аттракционы хочу. — Точно всё нормально? Скольжу взглядом по сидящему рядом. Сеня кротко кивает, отворачивая голову к боковому окну. Напомнить бы про правила озвученные еще утром, но при Диме не хочется всё это вываливать. Встречаюсь в зеркале заднего вида с коричневыми радужками. Их хозяин пожимает плечами, мол, сам не в курсах и также отворачивается к окну. Ну что опять не так? Отправив Диму на какой-то сумасшедший аттракцион, походящий на американские горки, возвращаюсь к стоящему у высокой ограды разделяющую пешеходную зону, и зону крепления колеса, Арсу. Он смотрит на самые верхние кабинки, пальцами вцепившись в металлические прутья. — Ты сказал, что я должен быть с тобой откровенным… — Сеня голову вбок поворачивает, сканируя меня взглядом. Я согласно киваю. Разговоры наше всё. — Я думал, что ты поехал к ней. В голосе сплошная тоска и боль, от которой провалиться сквозь землю к самому центру земли хочется. Или в кислоту, чтоб растворило, нахер, ничего не оставив. Здесь даже догадываться не нужно, чтобы понять кто является виновником очередных сомнений. Естественно, блять, я. — Меня ничего с ней не связывает. Не знаю, что она тебе наговорила, но лучше, если ты поверишь мне, Сень. Я виноват перед тобой, поступил как мудак, да. Но, в этом плане, честен с тобой. Арс брови хмурит, но кивает. — Не исчезай больше, Паш. Тебя ведь тянет ко мне. Меня к тебе тоже. Я не смогу пережить ещё одно расставание. Этот месяц был пыткой. Притягиваю к себе глупое создание за плечи, вжимая спиной в грудь. Хотя, такое ли глупое? Зашуганное. Неуверенное в себе. Да. Глупый во всей ситуации — я, и никто больше. — Не исчезну больше, котёнок. Я накосячил, правда. Прости. Котёнок выпутывается из объятий, разворачивается на пятках, становясь лицом к лицу. Руками тянется к бокам, проезжаясь по ним через ткань футболки, а после крепко обнимает за спину. Трётся щекой о грудь, силясь вжаться в нее всем телом, обжигая дыханием. Пальцы зарываю в его волосы, перебирая прядки, снизу слышится довольное протяжное мычание. Нравится. — Ну что, голубки. Как вы тут? Разобрались? Вижу, что разобрались. Комочек льнёт к комочку, так между вами искрит конечно, тре-еш. Пошли на колесо? Хочу город посмотреть с высоты. Ну пошли уже! То, с какой скоростью Дима задаёт вопросы, сам же отвечает на них и задаёт новые, уводя в сторону от ответа на первые — поражает. Я с улыбкой смотрю на отлипающего Арса сверху вниз, кивая в сторону аттракциона. — Хочешь? А он жмёт плечами в сомнении, в собственном разуме порождая такую же эмоцию. Неужели и правда сейчас это не нужно? Радует? Определённо. Палец в кармане брюк натыкается на презерватив прихваченный из машины в последний момент. Я же обещал устроить шоу? Обещал. С широкой улыбкой маячу серым квадратиком перед носом Арса. — А так? Презерватив переходит в его руки. На лице — похабная улыбка вышибающая мозг. Разум заходится в очередной истерике и желании схватить, запихать обратно в тачку и увезти домой. Засосать его прямо здесь и сейчас срывая с губ не менее похабные, чем эта улыбка, стоны. — Вы че собрались делать? — у трактовавшего ситуацию по-своему Димы глаза как два блюдца. — Секс в кабинке колеса обозрения не лучшее же решение, вы чего? Или вы что экстремалы? — Это не секс, — подаёт голос Сеня, переплетая свои пальцы с моими утягивая в сторону будки продажи билетов. Дима неуверенной походкой следует за нами. — Просто маленькая шалость. Нам три, пожалуйста. В кабинке Арс опять жмётся к груди, и глаза держит закрытыми, позволяя в который раз запустить руку в волосы. Подушечками пальцев массировать кожу головы. Меня от распирающего понимания, что сейчас ему не нужно заменять одну эмоцию на другую, просто выкручивает. Пусть так и остаётся. Дима прилипает к панорамным дверцам, внимательно наблюдая за открывающимся видом и восторженно охает, не проронив ни слова. Ровно до того момента, пока колесо не опускается на тот уровень высоты, при котором Арс уже может спокойно открыть глаза. — Я всё еще не понял, зачем вам презик. — Тот мужик в будке, — принимается к пояснению котёнок. — Мы первый раз когда были тут, он после нас всю кабинку с фонариком осмотрел. Будто мы тут непотребства творили. Над «непотребствами» так и подмывает от души посмеяться. Я тихо усмехаюсь, наблюдая за тем, как Арс подносит серый квадратик к губам. Прикусывает уголок зубами, и резко тянет в сторону, распечатывая. Пальцами своими длинными ныряет в пропитанную смазкой упаковку, доставая сложенный внутри латекс, а после тихо продолжает: — Вот Паша и предложил в следующий раз прийти сюда с этим. Вот его удар хватит. После тихо хихикает, прикладывая блестящий латекс к губам. Дует в колечко распрямляя его. И, кажется, настолько увлекается процессом, забыв совершенно, что в кабинке стоит не один, ибо дальнейшие действия не поддаются пониманию. Острый розовый язычок, самым кончиком, проезжается по поверхности надутого латекса. Слизывает капельку смазки, повторяя действо несколько раз. Облизывает его так, будто эскимо держит в руках, а не надутый презик. Член в штанах оживает от увиденной картины. По телу разливается пожар, и если бы не Дима смотрящий с таким же ахуем, то секс эта кабинка увидела определенно. — Что ты творишь? С губ срывается полу-стон полу-вопрос приводящий в себя Арса. Тот зависает, не понимающе уставившись в глаза. — Ты облизал надутый, до размеров настоящего хуя, презерватив, Сень, — поясняет Дима. — Может вам уже пора того этого? Делом заняться? Только не при мне, лан? Я не вуайерист. Арс смотрит на друга как на больного сбежавшего из психушки, полностью не веря в услышанное. Я бы не поверил тоже, если бы кто-то сказал, что вот этот зажатый комочек может выкинуть нечто подобное. Если бы своими глазами не увидел. Зелëный взгляд переводит на латекс зажатый между пальцев. — Помутнение какое-то. Как ни в чем не бывало Арс жмёт плечами, раскладывая презерватив на сидении, оставив свисать самый кончик. Ладони вкладывает в карманы толстовки, туда же убирая упаковку и внимательно смотрит в глаза. Так цепко, будто проверяет, ищет в глазах ответ — буду ли отчитывать его сейчас за то, что сделал? Скажу что-то? А мне оно надо? Сказал бы, что помутнение его больше похожее на откровенное соблазнение, напрочь испаряющее и без того слабую выдержку, но молчу. Он сам как одно большое соблазнение. Как извращённое испытание для разума, огненными вихрями вспарывающее собой грудину раз за разом, стоит только посмотреть на него. Весь такой затюканный, смущенный, но видно же, что нихуя. Сильный настолько, что голова кругом. Целостный. Знающий, чего и кого рядом с собой хочет. Не говорит только, и то потому что в голову вдолбили — молчать, даже когда хочешь. Он и молчит. Только поведение выдаёт с потрохами. Не согласен он с таким положением дел. И как только от этого конфликта между собой его не разъебало до сих пор упорно не понимаю. Едва кабинка равняется с асфальтом, Арс мёртвой хваткой смыкает пальцы на моём запястье, спешно утягивая от летящего в спину грозного окрика того самого мужика. — Вы охуели?! Еще как охуели. Не знаю, как остальные, а я так точно. Охуел от того, какой Арс может быть смешной, шкодящий, ласковый. Охуел от понимания, что вляпался по самые яйца и хочется еще. Глубже. Полностью уйти в это сидящее и распирающее изнутри чувство, гонимое весь месяц. От понимания, что все сомнения — всего лишь сомнения. — Пошли к музыке. Дима с Арсом идут спереди. Я за ними, отставая на пару шагов, внимательно наблюдая за гуляющими и прохожими. Духи-подавители мы купили. Спасибо Диме, который самостоятельно зашёл в магазин, и под видом обычных духов облил не только себя, но и Арса. И, если верить наблюдениям они срабатывают. Вряд ли весь парк в данный момент заполнен обычными людьми, по крайней мере на меня взгляды кидают. Предполагаю, что статусные. На них же никто не реагирует. То есть вообще. Нет, не так. Никто не обращает внимания на Диму. На Арса обращает внимание один гуляющий в парке. И этот кто-то — я. Даже не смотря на духи и вставленный подавитель, его феромон долетает до меня. Хотя концентрация достаточно комфортная, что не может не радовать. Мозги не разбирает от этого запаха. Возможно и к лучшему. В любом случае мне необходимо чувствовать его, как и говорил Давид. Вывожу свои наблюдения в текстовом сообщении, адресуя врачу, на что тут же получаю напоминание, о завтрашнем приёме. Заодно поймём, что глушит больше: таблетки, духи или подавитель. Очень надеюсь, что не всё вместе. Иначе это просто лютое комбо. Идущий впереди котёнок через каждые десять шагов смотрит через плечо, выцепляет меня глазами, и с улыбкой возвращается к Диме. А мне нравится видеть его таким живым. Обычным. Без загонов терзающих мысли. Оступиться нужно было, чтобы получить то, что есть сейчас? Бред конечно. Оступаться вообще не стоило. И убегать от проблем тоже. Больше не хочу. Не могу. Да и не планирую. Каким конченым нужно быть, чтобы проебать это всё? Взгляды эти беглые, тёплые. Прикосновения, откровения. Поведение без ужимок, развязное в некоторых моментах. Смущение, неловкость. Ему, блять, всё идёт. Как можно быть таким идеальным? Где-то вдалеке слышится скрипка. Тонкая, цепляющая. Нежная. Пробирающая самую душу, окутывая собой. Выкидывающая собой все мысли из головы, заменяя их на спокойствие. На небольшой площади рядом с фонтаном скопилось много народу. Обычные слушатели, сидящие на лавочках. Стоящие рядом с восторгом наблюдают за танцующими, полностью поглощенные музыкой, срывающейся со струн инструмента в руках мужчины средних лет. Он и сам в восторге от происходящего. От игры. От того, сколько людей пришло на волшебное звучание льющееся из-под смычка. Дима усаживается на лавочку, внимательно уставившись на кружащих в танце людей. Арс смотрит тоже. Прыгает заинтересованным взглядом от одной пары к другой, восторженно выдыхая каждый раз, стоит только взглядом встретиться с дуэтом одного пола. И то, как на них смотрит Сеня… Завистливо? С волнением. Словно себя на их месте представляет. Ловлю за запястье, уверенной походкой двигаясь в толпу. Целенаправленно в самую середину, поближе к исполняющему мужчине. И каждому, кто расступается, пропуская нас, абсолютно побоку на двух парней идущих за руки. Только Арс губы прикусывает, пальцы сильнее сжимает в моих, а когда в объятиях оказывается вовсе тихо ойкает. В груди сердце бьётся быстро-быстро. Загнанно. В отчаянном волнении. — Всем плевать, — скольжу рукой по спине, замирая на пояснице и прижимаю дрогнувшего от прикосновения Арса плотнее. — Повторяй за мной. Котёнок кивает, делая шаг в сторону, внимательно наблюдая за перестановкой ног. Из меня танцор, как из президента балерина, но, в самом деле, что сложного в том, чтобы просто передвигать ноги? Танцующие пары, что до этого окружали — исчезают. Превращаются в тысячи разноцветных бабочек разлетаясь в разные стороны. А мне кажется, что я впервые в жизни чувствую. Много, сильно, постоянно. Заботу, волнение, желание в максимальный комфорт его поместить. Голод безмерный, которому ни конца ни края, рядом с ним. Голод тёплый, необходимый. Я жить начинаю, кажется, только сейчас. В руке сжимаю его руку и живу, а не существую. Маску одну за одной скидываю с себя обнажаясь перед ним. Полностью. Его присутствие рядом — я растворяюсь. Улыбка — я на колени перед ним готов встать, и послушно выполнить любую просьбу. Любое желание. Один взгляд — и я падаю в эту малахитовую, засасывающую в себя бездну. В груди дышит огнём опаляя все легкие. Пожар стремящийся вырваться наружу, ослепляя собой, наполняя чужие лёгкие таким же жаром. Чтобы он чувствовал то же самое. ‌Этот взрыв как от сверхновой, после себя оставляющий безмятежность, душевное спокойствие и счастье. И если весь этот спектр эмоций и чувств ни что иное, как наша связь пусть так. Потому что рядом с собой завтра, через года, два, десять — я не вижу рядом никого. Только его. Потому что никогда и ни с кем не было этой бури. Так ведь и должно быть. По-настоящему. По-взрослому. Не та херня, что была до него. Когда обнять, прикоснуться значит определенный намёк на постель. Постели хочется. Близости с ним. Показать, что такое наслаждение и удовольствие — хочется. Но просто касаться, слышать голос, видеть огоньки в глазах — хочется куда больше. Рука, до этого мирно лежащая на пояснице, ползет вверх. Ладони потряхивает от прикосновений. От понимания, что я могу это сделать: провести, погладить. Потому что всё это моё, и как же ахуенно от факта, что ему нравится тоже. Перехватываю запястья, укладывая на свою шею, длинные пальцы смыкаются чуть ниже линии роста волос, пробегаясь по загривку. Осторожно, едва ощутимо. У меня мурашки по позвоночнику размером с кулак от этих касаний. Смотрит изучающе. Я на него. В глаза, на секунду опускаюсь к манящим губам и обратно возвращаюсь. Хочется. Хотя бы просто прижаться. По-детски. По-тупому. Ощутить их мягкость своими, прикусить, оттянуть, зализать. Арс улыбается. Будто ход моих мыслей читает, приподнимаясь на носках и тянется. Я вдребезги от накрывшего ахуевания. Я кричать хочу от кипящей смеси внутри. На самую высокую крышу мегаполиса залезть и в огромный мегафон закричать, чтобы все слышали, от такого же как свой голодного взгляда напротив. Теснее прижимаю к себе за поясницу, вторую ладонь зарывая в волосы на затылке фиксируя голову так, будто он отстранился бы. Только нихуя. Облизывает свои губы, проходясь по мягкой плоти самым кончиком, и я всё. Я на самой верхушке пика из наслаждения и прошибающей нежности накрываю его своими. Тёплые, слегка шершавые от потрескавшейся кожи, но такие желанные. Сладкие, блять. Самые сладкие губы во всём мире. Горячий, опаляющий выдох, а у меня нервы в тугой узел где-то внизу живота, и испарина на лбу от желания раздвинуть языком и вылизать горячий рот до полного беспамятства. До потери пульса его и своего. Но вопреки всему касаюсь мягко. Без напора. Следом ещё один поцелуй, полностью идентичный первому. И ещё. Невинный, не требующий больше, вопреки, блять, всему. Музыка стихает неожиданно. До уха вместо скрипки доносятся голоса гуляющих и шум фонтана. Довольные детские возгласы, овации, обращенные в сторону скрипача. И только тогда я спускаюсь на землю, смотрю на раскрасневшегося Арса и понимаю, что мне чертовски мало. Глаза прикрываю, собирая мозг по крупицам, и протяжно выдыхаю. — Здесь же столько народу… — выдыхает тоже. Он лицо прячет в моей груди, а я улыбаюсь. Как дебил малолетний стою, прижимая к себе счастье, носом зарываюсь в макушку и улыбаюсь. Разноцветные бабочки принимают форму людей в цветастых одеждах, но ни один не смотрит в нашу сторону. Арс головой по сторонам крутит, пробегается ногтями по коже затылка и медленно спускает руки, ладони укладывая на грудь. Жмётся ко мне всем телом не желая отстраняться. Секунда, две, пять. Отстраняется. Прячет красные щеки за выбившимися из-за уха прядями волос и кивает в сторону Димы. Отдираю, иначе тупо назвать невозможно, руку от поясницы делая шаг назад. Дима на лавке сидит забравшись на нее с ногами и лыбится так довольно. Откровенно. Хоть бы вид сделал, что ничего не видел, а зачем, да? — Я как будто эротику посмотрел. Капец как от вас штырит. Я даже ебловойс записал! Ой, то есть видео. Маме с папой скинул. Арс на очередные «пять копеек» тихо цокает. Нервно отряхивает низ толстовки, и в руку мою впивается своими пальцами. Сплетает их в замок, большим проезжаясь по основанию запястья. Штырит. Реально же штырит. — Молодые люди! — слышится со стороны. Поворачиваю голову вбок, сжимая в ладони дрогнувшие пальцы. — Молодые люди! В нашу сторону направляется пожилой мужчина. Он медленно пробирается сквозь поток снующих туда-сюда людей, опираясь на кривую трость и машет рукой, привлекая к себе внимание. Поравнявшись с нами, тихо выдыхает, рукой ныряя в карман старого, потертого пиджака. Под внимательным взглядом неспешно промакивает выступившую испарину на лбу носовым платком. — Вы не подумайте ничего такого, — старик аккуратно складывает ткань и убирает обратно в карман. — Я просто хотел сказать, что наблюдал за вами, пока вы танцевали. Не знаю, почему-то вы мне понравились больше всех. Такие молодые. Влюбленные, как мы когда-то с моей старухой. Ох, я как вспомню эти моменты, ночи при луне, под звездами, романтику любила... Арс неуверенно дёргает рукой, уводя её за спину. Прячет от чужого взгляда. В глаза мне заглядывает с немым вопросом. Я ободряюще улыбаюсь, пожимая плечами. Знал бы я, котёнок, что он от нас хочет, обязательно бы сообщил. — Я сказать вам хотел, что вы молодцы. Красивая пара. Ох, а как вы, — обращается ко мне, — как обнимали его! С ума сойти просто, так нежно, будто хрусталь в руках, а не человек. Только почему у вас, — уже к Арсу. — Такие глаза напуганные? Зеленые, красивые, а внутри столько боли… Мальчик мой, столько отчаянной боли… На скамье копошится Дима, привлекая к себе внимание собеседника. Мужчина окидывает его взглядом и улыбается шире прежнего. — Вы тоже красивый, молодой человек! Какой же сегодня прекрасный день, неправда ли? Моя старуха любила гулять по паркам, жаль померла лет пять назад. Я один остался. Да, к чему это я, в самом деле! Увидел вас вдвоём и знаете, так захотелось сделать подарок. Наверное подумаете, что дед совсем с ума сошел, — мужчина достаёт из кармана пиджака свёрток, раскрывает, показывая квадратик эпоксидной смолы с закованными внутри цветами. — Мне его Танюшка подарила, на наше первое свидание. Всю жизнь он со мной, как оберег, удачу приносит и любовь сохраняет. Возьмите. Мужчина тянет в сторону застывшего Сени «подарок», но тот от растерянности даже не двигается. Только ногтями больно впивается в кожу ладони. Старик, не дождавшись какой-либо реакции, берет Арса за свободную руку, вкладывает в ладонь квадратик и сжимает пальцы. — Вы что, — слетает тихое с губ, он обратно пытается впихнуть вложенный подарок назад, в чужие, морщинистые руки. — Я не могу его взять, это же ваше… — Танюша моя померла, как я и сказал, и я скоро с ней встречусь. Сердце старое чувствует это. Детьми нас боженька не наградил, поэтому передарить вещицу мне некому. Сначала я горевал. Пропадет же оберег, столько лет греющий душу, а потом вас увидел. Хочу, чтобы он вас берег, ведь нельзя потерять такую любовь, что между вами сияет ярче полярной звезды. Возьмите, возьмите. Обратно не приму. Старик поднимает правую ладонь вверх и, опираясь на трость, отступает назад. Смотрит на нас так открыто, глубоко, в ожидании замирая. Сеня кивает, прижимая сжатую ладонь к груди. — Любите друг друга, несмотря ни на что. Несмотря даже на злые языки. Они всегда были, есть и будут. Потому что заняться им нечем, в душе таят обиду и харкаются на других, чистых. А вы, молодой человек, — вновь обращается ко мне. — Вижу не причастны к боли, что плавает в глазах вашего мальчика, но постарайтесь оттуда ее выкорчевать. Иначе совсем она там засядет, корни пустит и изуродует прекрасную душу… А после уходит, оставляя с каким-то странным послевкусием. Арс раскрывает ладонь, всматриваясь в подарок. Протягивает мне. В смоле закованы бутоны ромашки и иван-чая. — Это так странно. Выдыхает Дима также как и мы устремляя взгляд на вещицу. Арс кивает, а мой взгляд скользит по мельтешащим туда-сюда людям, в поиске фигуры старика. Но он будто сквозь землю провалился. И что это было вообще?

***

На вокзале шумно. Голос из рупора, оповещающий о прибытии и отправлении поезда, перебивает шумный галдеж компании молодых людей. Они дурачатся, пихают друг друга в бока и пару раз едва не налетают на обнимающихся Диму с Арсом. А те даже не замечают. Прощаются, как в последний раз видятся, честное слово. Я только глаза прикрываю, судорожно выдыхая через нос, и вид делаю, будто меня это вообще не касается. — Ты приезжай, ладно? У тебя тут все налаживается, я понимаю, но не забывай меня, ладно? — Так, ну всё, — а вот теперь касается. От жалостливого тона аж мороз по коже. — Я его в клетку не запираю. Говори, когда приехать, мы приедем. Устроил тут мыльную оперу, Дим. Кожей ощущаю острое нежелание Арса отпускать друга, и то как стремительно грустные мысли занимают его голову. Дима своим унынием только тоску нагоняет. Вот лучше бы без умолку в своей манере трещал ни о чём. — В следующую субботу? — неуверенно тянет тот. Удивительно. Я-то думал, что этого мальчишку невозможно вывести на что-то похожее на «неуверенность». — Идёт. А теперь шуруй, — треплю мальчишку по волосам, портя причёску, на что ожидаемо получаю тихий, но довольный фырк. — Минута до отправления поезда, Дим. Опоздаешь, останешься ночевать на вокзале. К себе я тебя не пущу, ты весь кофе вылакал. — Жадина. Дима глаза закатывает, с тихим смехом скрываясь в вагоне. Через секунду показывается в окне, обращая на себя мой взгляд и поймав момент, когда Арс голову вбок поворачивает, отвлекаясь на других пассажиров, проводит указательным пальцем по шее, имитируя перерезание горла. А я жест его прекрасно понимаю и киваю. Дважды на одни и те же грабли я не встану. Только когда последний вагон скрывается, мы выдвигаемся в сторону выхода. В машине непривычно тихо. Удивительно как мальчишка-ураган приучил к своей болтовне за сутки. Так вообще бывает? Сеня глазами кота из Шрека на меня смотрит, этим взглядом по сердцу проходясь острыми лезвиями. Когда-нибудь грусть навсегда покинет его глаза. Сам себе обещаю сделать всё возможное для этого. — Мы поедем к нему в субботу, — успокаивающе сообщаю, натягивая ремень безопасности. — Я же сказал. Если для тебя это важно, для твоего душевного спокойствия, то мы поедем хоть на другой конец света. Арс кивает, морщится от чего-то и достаёт смартфон из заднего кармана джинсов. — А Марина… Она на меня злится, да? Хочется ответить в рифму, но вряд ли оценит шутку. Сидит весь такой, как маленький пернатый напуганный птенчик, глазами своими хлопает в ожидании ответа. — На тебя никто не злится, котёнок, прекращай. Марина придет навестить тебя завтра. Ненадолго. Мы немного повздорили. — Из-за чего? Правильнее спросить из-за кого, но я мягко улыбаюсь, заводя мотор. — Не бери в голову. Иногда мы ругаемся. Такое бывает. Открыл бы правду, да только загонится ещё больше, что из-за него между нами случился раздор. Зелёные глаза некоторое время смотрят перед собой, замерший над мобильником палец оживает: скользит по экрану, тапает, опять скользит по экрану, а после блокирует мобильник, пряча его в кармане. — Написал Диме. Про субботу. — Хорошо. Поехали в магазин и домой. По пути встречается сомнительного вида магазин с гордой неоновой вывеской «строительный». Желания колесить по всему району, в поисках сетевого, нет ни малейшего, о чем и сообщаю Арсу. Тот согласно кивает. На полках действительно находятся наборы посуды, стаканы и разная мелочевка для интерьера, типа смешных маленьких пуфов, подсвечников и пледов. Как и обещал, отдаю бразды правления в его руки, позволяя самостоятельно выбирать всё на свой вкус. Спустя полчаса шатания между стеллажей в корзине лежат стаканы, переливающиеся разными цветами от солнца, отражая зайчиков радуги, несколько глубоких чёрных и столько же мелких белых тарелок. Салатницы разных размеров, цветастые салфетки и даже «милый» подсвечник с оленем. Подсвечник, который выглядит как предмет интерьера для новогоднего стола, вообще вызывает много вопросов. Как он на полку-то попал? На кассе Арс примеряет солнечные очки с крупными, зелёными стёклами, и под согласный кивок отрывает бирку, укладывая её на ленту для покупок. Очки занимают место на макушке, подбирая растрепанные волосы, лезущие в глаза. — Не хочешь подстричься? Уточняю без какой-либо задней мысли, объективно понимая, что волосы в самом деле мешают. Весь день то и дело за ухо непослушные пряди поправляет. Сдувает их, морщится. — Если хочешь, я подстригусь. — Вопрос звучал иначе. Слишком много проблем в этой милой голове. Слишком много установок «делай, что от тебя требуют». Полный бардак. Там бы генеральную уборку провести. С хлоркой, белизной и что ещё требуется, чтоб всё аж скрипело и сияло от чистоты? — Не хочу. Может только немного кончики подстричь, но коротко не хочу. — Хорошо. Я просто спросил. Девушка-кассир устало окидывает нас взглядом. Скользит по моим рукам, на его плечах и так улыбается лучезарно, что будь на месте Арса кто-то другой, улыбнулся бы в ответ. Но это же Арс. Он голову вниз опускает, передёргивая плечами, смахивая мои ладони, спиной к груди прижимаясь, будто ему не улыбку подарили, а в долг попросили пару миллионов. — Она на нас так смотрела… — взволнованно хмыкает котёнок, стоит только оказаться в салоне авто. — Кассирша. — Она любовалась тобой. — Чего? Ты смеёшься, что ли. — У тебя очень поганое представление о мире, Арс, — а самооценка вообще где-то на дне Марианской впадины или того ниже. — Надо это недоразумение исправлять. Ты очень красивый. Почему девушка не может обратить на тебя внимание? Она любовалась тобой. Я даже приревновал. Последнее вот ни разу не ложь. Арс смеётся в кулак, смущённо отворачивается в сторону окна и опускает очки на переносицу, прячась за тёмными стёклами. Оттягивает ремень безопасности, не глядя пристёгивается. После закидывает ноги на переднюю панель машины. — Не очень безопасно, — замечаю беззлобно, любуясь тонкими ногами. На торпеде выглядят они даже в тему. — А ты веди аккуратно, — парирует в ответ, высовывая руку в открытое окно, пропуская тёплый, летний воздух между пальцев. Нечто.

***

Кончик языка скользит по латексу, слизывая липкую смазку с таким удовольствием, словно это мороженое, а не надутый презерватив. Так, немного фантазии никто же не запрещал. Смешок теряется в шуме падающей из лейки душа воды. Надутый, действительно до размеров среднестатистического члена, презерватив ныряет в глубину жаркого рта. Мягкие губы смыкаются на самом кончике заглатывая мой член латекс ровно на половину. Выводит изо рта на каких-то пару миллиметров и насаживается обратно. Глубже обычного. С губ срывается наполненный наслаждением утробный стон. Плотно сжатый кулак ползёт от основания к головке, скользит вниз и обратно — к верхушке. Оргазм выворачивает наизнанку, выплескиваясь белыми, пачкающими кафель, каплями. Прикрываю глаза, лбом упираясь в холодную стену ванной, судорожно выдыхая. Если бы только Арсений знал, какие американские горки устраивает моему воображению, вел бы себя иначе. Чуточку скромнее. Так или иначе набрасываться на него я не планирую. Больше не поведусь на поводу у желаний, но дрочить в одного как-то не вставляет. Вливаю в ладони гель для душа, смывая остатки пережитого возбуждения ровно в тот момент, когда в квартире раздаётся дверной звонок. — Я открою! Доносится из комнаты, следом — быстрые шуршащие шаги в сторону входной двери. Сутки прошли, а он ведёт себя так, словно ничего не было. Вчера — жалкая оболочка, сегодня — наполненный жизнью человек. У него в голове в самом деле стоит переключатель. Нажмёшь «выкл» появится сломленный омега, которому всё равно, что с ним будут делать. Он готов подчиняться, терпеть любые издевательства, и боль. А нажмёшь «вкл» — родной Сенька с тёплыми зелёными изумрудами. С открытой израненной душой, всеми силами старающийся на плаву держаться в океане собственной боли. Наспех натягиваю футболку и домашние штаны на влажное тело, покидая ванную. Не дай боже, опять эта малявка, возомнившая себя хрен знает кем, припёрлась. Рома уже провёл с ней воспитательную беседу, извинился передо мной, но не перед Арсом, и я понимаю, что он вроде как и не должен, но оставлять всё как есть — не планирую. Самостоятельно устрою ей хорошую взбучку. Так, чтоб мозги на место встали. Хотя поможет ли? — Кто приходил? Арс стоит локтями облокачиваясь в край столешницы, а рядом с ним… — Привет. Марина. Меня на куски разрывает от желания подойти, как раньше, сгрести в охапку и крепко обнять. В конце концов извиниться. Но она ведь просто пришла проверить Арса. Как и обещала. Только походу в днях запуталась. Сегодня ни разу не пятница. Да какая разница, если я и так его не отдам никому? — Это я её позвал, — неуверенно начинает Арс. Я хмыкаю, складывая руки на груди. Ну и что удумал? — Я хотел извиниться перед вами… — Малыш… Меня аж передёргивает от услышанного обращения. Как давно он для неё малыш, блять? Обжигающее грудь чувство ревности не без труда запихивается туда же, откуда и вылезло. Не место, не время и не тот человек, к которому вообще стоит ревновать. Так или иначе для Марины Арс тоже стал родным человеком. Как и она для него. — Можно я закончу, Марин? — подруга кивает, опуская взгляд на упаковку торта, который она же, очевидно, и принесла. — Вы стали мне очень дорогими людьми. Я ценю вас и всё то, что вы для меня сделали. Даже представить уже не могу, чтобы было по-другому. Мне очень стыдно перед тобой, Паш. Ему-то чего стыдиться? Сеня в глаза смотрит, между пальцев сжимая край стола. — За то, во что превратил твою квартиру и что, наверное, пошатнул твоё доверие, потому что… Ты меня притащил сюда, дал крышу над головой, одежду, безопасность… А я в благодарность устроил какую-то сцену дурацкой и непонятной ревности. Губы растягиваются в улыбке. Так вот как это называется: перебить посуду, напиться до чёртиков. Всё это сцена ревности. Ну как можно быть таким, а? — Я просто такой дурак, что вместо разговора сотворил какую-то дичь. Как знаете, когда в фильмах сначала дерутся, а потом начинают спрашивать, что вообще происходит? Никогда не понимал этого, потому что правда же глупо. Типа, ты сначала спроси, что вообще происходит, а потом кулаками маши. Но, нет. А теперь сам, как герой фильма этого. Как ты, Паш. В смысле ты не дурак, а как с той фразой про ОМОН. Арс морщит кончик носа. Трясёт головой из стороны в сторону, поворачиваясь к подруге. Марина смотрит то на меня, то на него, то ли услышанные извинения понять пытается, то ли фразу про ОМОН, но мягко улыбается. — И ты Марин. Ты была рядом, успокаивала меня, заботилась… А я тебя подвёл, тем что напился, ещё и напугал ужасно. Я сам себя напугал, если честно. Просто хочу сказать, что мне очень стыдно перед вами. Вы жили так здорово, наверное, спокойно. А тут я — свалился на ваши головы, как снежный ком. Суеты навёл. Нервы вам потрепал, хотя сидеть бы мне тихо и молчать. Со мной всегда так. Никогда не бывает спокойно. Шипит сам на себя, а я едва смешок очередной сдерживаю. От невинности в словах, но мужества в действиях. Только извинения эти относящиеся к третьему правилу режут слух. Вина ведь не на его плечах. — Очень надо, Арс, — руки в сторону развожу, подбородком кивая на свою грудь. — Чтоб ты сейчас оказался вот прям здесь. Срочно. До дрожи в коленках хочется прижать к себе, успокоить. К счастью Арс намёк понимает. Преодолевает расстояние в пару шагов и, опустив голову, как нашкодивший ребёнок, обнимает за талию, носом утыкаясь в солнечное сплетение. Насколько же он ласковое существо. И сохранил ведь в себе это качество, несмотря на постоянный прессинг со стороны родителей и атмосферу общего пиздеца в школе. Не сломался. Не озлобился. — Ты не виноват, — зарываю пальцы в волосы на затылке, прижимая к себе крепче. — Я всех подвёл. Бросил тебя одного, не объяснив даже, что с ума по тебе схожу. Поругался с тобой. Протягиваю руку к Марине, приглашая к нам. У самого все поджилки трясутся, от возможного отказа, но подруга отмирает, стирает с глаз выступившие слёзы и медленно-медленно подходит тоже. Прямиком под раздачу внезапных обнимашек. Мои. — Я вас очень люблю. Каждого. Ценнее вас двоих в моей жизни никого и никогда не было. Запомните это. Каким бы я не был идиотом, как бы сильно не ебланил, вы — моя семья, и это не изменится. Никогда. Марина всхлипывает в ухо, а Сенька изучающе смотрит снизу-вверх в глаза, не произнося ни слова, только губы поджимает. Очевидно даже на какую из сказанных фраз так реагирует. С шести лет у меня была своя маленькая семья, в которой всегда было два человека: я и Марина. Тёплая, нежная, родная. Та, за которую душу готов отдать и под пули встать, только бы защитить и не проебать это. Спустя двадцать лет в привычную семью вошёл ещё один человек. Маленький, перепуганный, перебитый лопастями сумасшедшей жизни, но такой же необходимый, важный и родной. Люблю ли я его в эту минуту той любовью, о которой пишут в книжках или снимают в фильмах — определённо нет. Но, та влюблённость, что уже сидит в грудине и растёт с каждым кинутым на него взглядом в ушах долбит, что и до «той самой» совсем недалеко. — Поиграем в монополию? — тихо спрашивает Арс куда-то в подмышку. — О, нет! Ты… — Мари несильно пихает его в бок. — Жулик! Паша, он в прошлый раз обыграл меня десять раз! — Не правда. Всё по-честному было, — без какой либо обиды продолжает Арс, закидывая голову назад. — Просто повезло. Карты удачные выпали. Ну давайте поиграем. В груди очередным счастьем остается, что Марину позвал не только для того, чтоб извиниться. Нас помирить. По глазам ведь видно. Вон как губы в улыбке растягивает, косясь на Мари, а после серьёзно в мои смотрит. Арс из объятий выпутывается только, когда на духовом шкафу срабатывает заведённый таймер. — Паша спрашивал, не ебанёт ли. С тихим хихиканьем сообщает Арс Марине, опуская противень с вздувшимся пакетом на подставку. — Паша, ты его мату научил?! — Мари в изумлении брови вскидывает. А меня другое волнует. Меня волнует, что то, что зовётся нашим ужином, сейчас похоже на бомбу поражения кухни. Ещё немного, и содержимое пакета окажется на стенах и шкафчиках. Без ремонта тогда точно не обойтись. — Почему оно не ебануло-то? Кухня наполняется заползающим под кожу громким смехом. Смехом, заполняющим собой вены. Тот Арс, что сейчас у плиты стоит, аккуратно разрезая пакет и раскладывая по тарелкам рис с курицей в очередной раз доказывает, что всё это правильно. Как и должно быть. В квартире моей находиться. Рядом быть. Всегда. — Оно и не должно шандарахнуть, Паша, это же специальный пакет для запекания. А маты я и без него знаю, уверен, что даже больше, — Сеня челку с глаз смахивает, с прищуром обращаясь ко мне. — Давай батл? — А давай. Киваю, смотря в зеленые, блестящие от смешинок глаза. Очень хочется посмотреть на те самые зубки, что имеются у котёнка, о которых твердил Дима. Сейчас-то Сеня смущенный весь, почву под собой и рядом со мной только-только прощупывает. Но! — Боже нет! У вас в гостях девушка, а вы будете словарями русского мата мериться? Уж лучше монополия, честное слово. — Запомни этот момент, Паш, — Арс подтягивает плечо к щеке. — Я тебя уделаю. Я не я, если ошибаюсь в том, что это всё временное. И меня это вполне устроит. — Рассказывай правила. После ужина мы втроём перебираемся на диван в гостиную. Вернее перебираюсь я. Марина с Арсом, как самые молодые, занимают место на полу, раскладывая на прозрачном столе игровые карточки, увлечённо поясняет правила на примере показывая какая и что значит. Не та монополия, что с игровым полем, но тоже ничего сложного. — Погнали? Я хожу первый. Поддаваться ему прикольно. Он радуется каждой победе так, будто пятилетнему ребёнку подарили вертолёт на пульте управления, о котором он грезил. После второй проведённой партии Мари кидает на меня ни разу «не подозрительный» взгляд, и третью играть приходится по-честному. Ожидаемо — я выхожу первый. Арс второй. Марина только глаза закатывает, всем своим видом сообщая, что играть больше не намерена. Сеня плечами пожимает, залезая на диван, и голову мне на колени укладывает, прикрывая глаза. Лежит тихо так, носом упираясь куда-то в тазовую кость, а я не шевелюсь. Только бы не вскочил, извиняясь за порыв. — Так и не скажешь по нему, — тихо начинает Марина, опуская стакан рядом с ногами. — Что позавчера всё было на грани. Киваю, пальцами скользя по ушной раковине Арса, не отрывая взгляда от лица. Он давно уже спит, а мы… Мы помирились. И за это котёнку следует сказать отдельное спасибо. — Виделся с Софией сегодня. Рассказал о произошедшем вечером. — Что она говорит? — Кое-кто, — зарываю пальцы в пушистые волосы, пропуская через пальцы завитки. — Оказывается был не очень откровенен с ней в тех моментах, в которых бы стоило. Ночная галлюцинация — побочный эффект от препаратов, ну и, само собой, травмы. А то, что меня видел рядом с мразями — игры разума. Меня он ждал, обо мне думал. Вышло то, что вышло. Это успокаивает, на самом деле. — Она очень удивилась некоторым моментам, — отключкам его, зависаниям. Не работает это так с тем диагнозом, с которым она помогала справиться. — Теперь начинают всё с самого начала, и если в депрессии она уверена, то в КПТСР уже не особенно. Арс очень обещал, что будет честен. — А ты как? — Марина пальцем проводит под своим носом, обращая внимание на вставленный подавитель. — Он необходим? — Ты не представляешь, как он пахнет, Мари-иш… Закидываю голову назад, прикрывая глаза. Дима уехал. Арс после душа. И духи-подавители хоть и остались дома, но использовать их без открытия нюанса для того, кто сам является этим нюансом не хотелось бы во избежание неприятных последствий. Нужно всего-то переждать пару часов сдерживая плывущие мозги, а завтра… Завтра мы решим, что со всем этим делать. Да. Марина поджимает губы, подгибает колени и голову на них опускает, после краткого экскурса в нынешнее положение дел. — Бедный ребёнок. Всё на него навалилось… А ты? Справишься с этим? У меня есть выбор? Не допущу того же, что сделал на второй вечер присутствия Арса в этой квартире. Ни дня не прошло без мыслей об этом. Ни минуты, без злости и чёрной ненависти к самому себе. Ни секунды без угрызения совести, острого сожаления. И сейчас чётко для себя провожу черту. Рубеж, который если переступлю, не получив должного согласия, собственноручно кастрирую себя. Я не похерю это доверие. — Таблетки помогают, — ахуеть, кто-то виагру скупает, чтоб колом стояло, а я наоборот. Анекдот дня, блять. — Подавитель. Если подтвердится сказанное Давидом, начнём гормональное лечение. — Я столько тебе наговорила позавчера, мне очень жаль… — Ты была права. Я проебланил, Марин. Столько времени упустил. Кто знает, где мы бы уже были с ним? На каком этапе? Знаешь, Дима, друг Арса, приезжал. Забавный парень, весёлый, живой. И он, — кивок в сторону спящего на коленях. — Такой же, когда расслабленный. Он, Дима, в смысле, сегодня такое слово подходящее назвал — штырит. Вот прям стопроцентное попадание под моё состояние. Сенька по бедру ерзает щекой. Вытягивает, вероятно, затекшие ноги вдоль дивана. Не открывая глаз, принимает положение сидя, руками упираясь в мягкую обивку. — Штырит, — и улыбается. — Смешное слово. Меня тоже штырит. Марина, сидящая на полу, переводит взгляд на спяще-неспящего парня, внимательно рассматривая с ласковой улыбкой. — Подслушивал значит? Мягко уточняю у сидящего рядом Арса. А он, вроде, только сейчас начинает по-настоящему просыпаться. Открывает глаза, вопросительно изогнув брови. Ведёт себя спокойно, вряд ли услышал что-то из сказанного о проблемах с его гормонами, иначе бы уже вскинулся. Или нет? — Идём-ка спать. Подхватываю под ягодицы, прижимая к себе, ладонью скользнув от лопаток до поясницы. Котёнок носом в изгиб шеи утыкается, крепко обнимая за плечи. И кажется даже отпускать не хочет, когда его на постель опускаю, но расслабляет руки с шелестящим выдохом, заползая под одеяло. — Спокойной ночи, котёнок. Уходить из комнаты не хочется. Как и возвращаться на неудобный, холодный диван. Лбом облокачиваюсь в поверхность двери, вслушиваясь в ровное дыхание на кровати, позволяя себе еще немного времени побыть рядом. Но, стоит только беззвучно открыть дверь, пропуская в комнату тонкий луч света из гостиной, как Сенька внимание к себе привлекает. Зовёт к себе, тихо так, полушепотом. Взглядом по постели скольжу, наблюдая как Арс поворачивается на бок, натягивая одеяло по самый нос. С духом собирается, а я жду в очередной раз. — Ты можешь больше не спать на диване в гостиной? Давай вместе спать? Если это не проблема. У меня улыбка от уха до уха. У меня руки трясутся как у эпилептика, и сердце замирает, пропуская удар. Медленно к кровати подхожу. Ещё чуть-чуть и на бег сорвусь, просто напросто сгребу в охапку. Всё ещё страшно рядом с ним. Потерять, упустить, оборвать эту тонкую ниточку доверия, тянущуюся в мою сторону, своим напором. Опускаюсь на постели поверх одеяла, не раздеваясь даже. Арс шумно сглатывает, глазищами своими зелеными пробегается по мне в темноте и… Придвигается ближе. А я не дышу. Спугнуть боюсь. Испортить момент. Он ведь доверяет. Сейчас. В эту минуту. Голову на грудь укладывает и замирает. Сердце его бьётся как в припадке, но он себя даже дыханием не выдаёт. Даже когда кончиками пальцев провожу по его руке от острого локтя к запястью и обратно. Пальцы только едва вздрагивают, и грудь дыхание опаляет, и так это до мушек цветных перед глазами приятно. В висках долбит желание под себя подмять, сжимая в объятиях, губами пройтись по каждому миллиметру кожи. Гладить его, сжимать. Тепло своё дарить. Нежность всю, что в грудине живёт. Но я лежу. Позволяю себе не больше, чем руку гладить. И думаю о чём угодно, но не о ноге перекинутой через бедро. Не о том, что он осторожно, почти невесомо оставляет на груди поцелуй. О чём угодно думаю, но не о желании поцеловать в эти самые губы. Вместо него оставляю сдержанный в макушку. И улыбаюсь от тихого: — Пусть я тебе приснюсь… Конечно приснишься, ещё как приснишься.