Однажды в Штутгарте

Может быть, человек не так нуждается в любви, как в понимании. 1984

Если бы у Сатору спросили, какая из всех особенностей его времяпрепровождения с Сугуру ему нравилась больше всего, то он ответил бы, что первой были непременно их переписки. Порой краткие, порой длящиеся до глубокой ночи. Казалось бы — что такого, если реальность всё равно куда привлекательнее и приятнее, потому что жажда физического контакта и личных встреч брала своё? Однако даже при таком раскладе парень где-то глубоко в себе сохранял от чужих глаз эти странные тёплые ощущения в животе из-за высвечивающихся сообщений по типу «Что делаешь?» или «Почему тебя не было в аудитории? Надеюсь, не придёшь. Но мне всё равно любопытно», или «Не пытайся наебать меня своей тупой улыбкой, я всё равно всё вижу». «Увидел приторную фигню в магазине, тебе взять?» «О чём думаешь?» Лаконичные фразы, касающиеся бытовухи или совершенно случайных тематик, неохотно в первое время, но очень быстро стали неотъемлемой частью жизни беловолосого, без которой он чувствовал значительную нехватку чего-то неразличимого и эфемерного. Чего-то неуловимого, что заставляло его внимание сбиваться с главных задач и планов на день, а руки автоматически тянуться к телефону, чтобы рутинно проверить экран блокировки. Да, Годжо не любил рутину, но такую бы повторял из раза в раз, хоть и не понимал, почему так крепко к этому всему привязался. Сколько бы ни пытался отвыкнуть и быть равнодушным — всё равно возвращался всегда к одному и тому же: к клавиатуре натерпевшегося от проклятий телефона, чтобы написать давно придуманный в голове ответ с пронизывающим, разливающимся по телу теплом. Второй особенностью несомненно были обычные звонки по видеосвязи. Порой Гето требовалось уезжать к родне на праздники или каникулы, и тогда Сатору решил поставить тому ультиматум, чтобы не забывал звонить по вечерам в обязательном порядке и отчитываться про приёмы пищи после съедения проклятых духов или о количестве часов сна. Естественно, это было придумано только лишь ради безопасности и предусмотрительности, но парень бы соврал самому себе, если бы сказал, что отсутствие этого балбеса за стенкой комнаты его не смущало и не вводило в нетерпимый дискомфорт. Таким образом в список добавилось ещё одно хобби, где Годжо засыпал под чтение непонятной исторической нудятины про древних греков или под сопение самого Сугуру, который сам на ходу мог попутно заснуть. Этому умнику сто процентов тоже понравилось, так как Сатору не находил иного объяснения тому, почему тот после приезда сам потащил его без лишних слов после снова начавшихся пар и пробных миссий на крышу почитать вместе. Третьей особенностью, как ни странно, были обиды. Не столько те, что решались с помощью кулаков, сколько те, что ощущались и «обсуждались» на уровне молчаливого понимания и скрытых знаков, символов, жестов. Благодаря Гето Сатору понял, что игнор для него действительно является отвратительным как термином, так и явлением, потому что именно этот приём тот всегда против него активно и использовал, ярко показывая своё недовольство и обиду, которую прикрывал собственной гордостью. Годжо не был мазохистом: ему просто до жути нравились концовки таких «обид» и молчаливых драм, потому что для примирения стоило всего лишь хорошенько понадоедать, потрогать за волосы и заплести неумелые, раздражающие его косички, чтобы спровоцировать на смешанный с бурчанием смех, и остаться спать возле его кровати, после чего проснуться утром и понять, что всё снова как обычно. Однако главную деталь Сугуру либо знал, чем подсознательно для себя же пользовался, либо находился в максимальном неведении: чаще всего из них по-настоящему обижался и оставлял внутри себя какие-то заметки с деталями только Сатору. Подобное в большинстве случаев происходило в период второго года их совместного проживания и обучения, когда Гето общался со своей новой пассией и постоянно уходил посреди ночей, прося беловолосого подстраховать его от преподов вместо того, чтобы привычно смотреть фильмы или гулять по окрестностям. Не то чтобы в эти времена были какие-то скандалы или гневные претензии между ними. Годжо наоборот был куда активнее и веселее на вид, чем раньше; улыбался, бросая во всех неуместными шутками и отличаясь на миссиях и парах шаловливым поведением, из-за чего неумолимо раздражал сокурсников и важных лиц в их техникуме, отходя от привычной спокойной маски не только при Сугуру. В этом и таилась загвоздка: на самом деле он ничего внутри себя не понимал и специально психологически отдалялся, используя подобный «игривый» способ побега от мыслей и гипотез. Агрессивные порывы «с ничего» в тренировочном зале по ночам с перепадами настроения, конвертируемые в оттачивание приёмов, всё равно никто не замечал, а сосед в это время как раз шастал на свиданиях. Сатору помогал Гето с девушкой, когда тот просил, и даже давал какие-то невразумительные советы по идеям для встреч из просмотренных клишированных фильмов и прочитанной не так давно манги, но в мыслях кричал, чтобы тот обратил на него внимание, обрастая внутренними конфликтами дальше. Он абсолютно не понимал, что творилось в его голове и почему его так раздражало идиотское счастливое лицо лучшего друга; почему он радовался и улыбался настолько фальшиво при позитивных новостях, что после, перед сном, чувствовал себя максимально выжатой губкой без капли энергии, которой обычно в избытке. А даже если начинал предполагать, то не хотел продолжать. Ему было удобнее лгать себе: оставаться в позиции непонимающего и невнимательного, «глупого», чем углубляться в истинное положение вещей. Удобнее спихивать все проблемы на ненавистную, но такую чертовски сильную и подставляющую привязанность. Вот что-то подобное было и сейчас. Годжо опять не понимал, как ему себя вести, когда рожа Сугуру его нещадно бесила и раздражала своим существованием из-за сказанного им вчера, но при этом в горле всё равно зудело желание спросить, не тошнило ли его после того, как он отрубился. Не просыпался ли он, после чего заново убирался? Эгоизм и желание обозначить для себя свою же важность в глазах Гето через поведение с пассивными, неразличимыми для невнимательного взора намёками упорно боролись с позывами достать с вопросами о самочувствии. А вдруг нужна помощь, пока он не замечает? Он редко когда говорит, что ему плохо, или что что-то пошло не так. — Яга-сэнсэй передал, что могут быть возможные трудности с поимкой духа. Будьте начеку: вероятно, вам придётся съездить в Гейдельберг, что находится не так далеко от Штутгарта, где вы и остановитесь, — Нанами решил вместе с Сёко проводить парней в дорогу, рассказав заодно наводки, — он хоть и оформлен на тебя изначально чисто формальности и галочки ради, однако что-то мне подсказывает, что этот чёрт не простак. — А что он забыл в Гейдельберге? Там тоже дела с беженцами или… — Годжо инстинктивно всё ещё пытался найти злополучные очки в пустом кармане. — Ну… почти. Там есть старый замок в качестве достопримечательности, куда большинство беженцев, да и не только их, могло ходить и развеиваться, поэтому не мудрено, что он может и там возиться, обжираясь. Не забывай: он ведь не один, — Нанами взглянул на часы, после чего на автобус, где располагалось окно, открывавшее вид на опущенную голову Сугуру, — будьте в порядке. И глупостей не наделай, понял? — Да каких ещё глупостей? Красноречиво взглянув, Кенто еле заметно кивнул, после чего Иери, сделав тягу из сигареты, протянула сумку с лекарствами и едой, равнодушно водя красными от недосыпа глазами по лицу Сатору и ожидая взаимодействия. — Ц. Могла бы уже просто впихнуть мне, я контролирую ж силу. — Утахимэ, кстати, передала тебе облажаться. — Передай, что я привезу ей заразу. Сонно потрепав обоим волосы, сопровождаемый руганью парень заскочил в автобус и плюхнулся рядом с Гето, который безмятежно зависал в своём воображаемом мире за книгой. Вспомнив про его забитую заметками книгу, Годжо решил провести несколько часов в автобусе до аэропорта за электронной версией, пока тот корчит из себя отстранённого от всех и вся, в особенности от него. Жаль, что люди иногда не были копилками, какие частенько мелькали в детских мультиках, в форме свиньи: потряс — и всё мгновенно выпало! Все тайны, недомолвки и секретики, что так нужны. Он ведь не все бы смотрел. Только насчёт себя. Только то, что нужно. Ну, может, в каком-то отделе бы любопытства не сдержал. Ехали они в обычном автобусе, поэтому вокруг сидели рядовые гражданские, которые любопытно оглядывались в сторону Сатору, внимательно рассматривая и упорно анализируя его внешность и цвет глаз, делая при этом бессмысленные попытки скрыть искренний интерес с неподдельной озадаченностью. За эти годы вне дома парень хоть и привык к такому вниманию при походах в центр города или общественные помещения, но это всё равно его всегда забавляло: порой он ощущал себя скелетом вымершего динозавра в музее или картиной Моны Лизы в парижском Лувре, окружённой бессмысленными вспышками камер. Пока внимание к их местам потихоньку спадало на нет, Сатору почувствовал, что в голову снова лезет недавнее раздражение и навязчивые мысли, поэтому, несмотря на бесчисленные попытки сдерживаться, он всё равно время от времени несильно пихался коленями, пытаясь на что-то спровоцировать, пока слушал музыку и настраивался на чтение. В ответ от друга ещё меньше реакции, чем обычно, а внутри Годжо параллельно с этим неусидчивости и лёгкой злости становилось всё больше, поэтому он отвернулся от греха подальше, сосредоточился на дороге и включил книгу. Дороги Сатору невероятно любил. Полюбил с момента, как отец начал вытаскивать его на различные официальные встречи и мероприятия со скучными снобами, возя на персональном автомобиле или поезде, порой и на самолёте, если уж далеко приходилось добираться. Ему нравился любой вид транспорта, однако поезда он бы выделил отдельно невидимым маркером: шум рельс, пар и запах от чёрного горячего чая в специальных кружках, ровные белоснежные кубики сахара, которые воспринимались в путешествии как-то по-особенному, неординарные «одноразовые» люди, что после приезда до своего пункта назначения навсегда растворялись в жизненном потоке. Каждый из встречаемых людей был очень разным и по-своему пропащим, хотя в повседневности внимания на эти детали совершенно не обращаешь. С каждым можно было поговорить о чём угодно, неуместно пошутить, не беспокоиться о статусах или рамках, каких-либо ограничениях — говори да наговаривайся. Хоть и было у него это всего лишь один раз за всю жизнь, когда он ездил с дворецким на пробные переговоры, ему хватило и этого, чтобы ощутить разницу. В дороге ты будто попадаешь в отдельное пространство, что руководствуется более возвышенными законами и правилами, единственными такими в своём роде, и чувствуется это на каком-то подсознательном уровне: словами передать действительно было трудно. Словно всем телом проникаешься в оболочку существования и забываешь свой разум, забываешь своё существование, существование других, забываешь своё тело, забываешь своё лицо, потенциальное наличие своей души, свою родословную, свои проблемы, прошлое, настоящее, будущее. Забываешь всё — но только не бесконечность. С бесконечностью ты сливаешься. «Чем мы с Ватанабэ еще похожи — так это отсутствием желания, чтобы нас понимали другие, — сказал Нагасава. — Этим мы и отличаемся от остальных. Все они только суетятся, как бы их правильно поняли. Но я не такой, да и Ватанабэ — тоже. Нам плевать, поймут нас или нет. Мы — это мы, они — это они. — Норвежский лес.» — Эй, Сугуру. Неторопливо обернувшись на зов, Гето одновременно расплёл волосы, провоцируя руки беловолосого к тому, чтобы до них дотронуться, но это желание он из гордости подавил: слишком часто его взаимодействия отшивают, хоть и не в открытую. — М? Он заметно хотел спать, но упорно продолжал читать. — Хотел ли ты когда-нибудь быть понятым? В ответ последовала тишина. По классике её мгновения казались вечностью, хоть и длилось это по времени всего каких-то десять секунд. — Был ли в этом когда-нибудь смысл? — А он хоть в чём-то есть? Да и было ли наличие смысла где-либо хоть сколько-то важным? На несколько секунд Сатору всё же попытался уловить зрительный контакт, подобрав момент и настойчиво заглядывая в глаза, но Гето, быстро сдавшись и ловко отвернувшись, бескомпромиссно уставился в окно и оборвал любые возможности на продолжение потенциального предвечернего разговора с философским и абстрактным окрасом, ставя невидимую точку. Из-за того, что немного потемнело, увидеть лицо было сложновато, но складывалось впечатление, будто его застали врасплох. Теперь странное смущение и отсутствие уверенности в этом сокровенном для него жесте сменились любопытством со странным задором, что подталкивало Годжо всё больше пытаться ухватиться за взгляд. Однако делать это следовало аккуратно, подбирая моменты с настроением, как ему казалось. Сумки с вещами и пакеты Сатору молчаливо, но резко вырвал с рук Сугуру, так как из-за недоедания и перепадов давления его немного шатало, как бы тот ни старался это скрыть. Если бы ещё не сопротивлялся попыткам помочь через пассивную агрессию и несильные толчки в спину, то было бы в разы лучше. Попрощавшись с водителем, они отправились в аэропорт, чтобы дождаться самолёт. В здании токийского аэропорта приятно пахло кофе, разными сортами чая и ароматом еды, что соблазнило Сатору на то, чтобы всё-таки забежать в мини-кафе рядом и захватить для Гето кофе с чёрным шоколадом, так как не знал, как он переносил перелёты. Да и без этого — пониженное давление не самый лучший спутник в путешествиях. — Не стоило… Себе почему ничего не взял? — Пряди так и пытались закрыть ему обзор, из-за чего он постоянно заводил их за уши или сдувал. Проигнорировав его вопрос и положив шоколад рядом, Годжо ловко оббежал небольшой ряд стульев, подошёл к Сугуру со спины и достал резинку из его кармана, начиная аккуратно собирать волосы в лёгкий хвост, чтобы слишком не затягивало. Он так давно по ощущению не ковырялся в его волосах без причины, что незаметно для себя увлёкся и замедлил процесс, имитируя случайное выпадение прядей и что-то рассматривая в бликах волос от ламп. Хотя Гето сам особо не сопротивлялся, пока пил кофе. Сатору всё ещё слегка «обижен», хоть и забыл об этом отчасти, но упускать из виду возможность потрогать родного идиота за голову как-то не прельщало, поэтому гордость кое-как, но отступала. Еле заставив себя оторваться, он сел рядом и уставился на вид улетающих из Японии самолётов. Всё это напоминало парню какой-то отдельный вид идиллии: сидишь с кем-то тебе комфортным и наблюдаешь за уходящими в небо самолётами, пока сзади мимо вас снуёт жизнь. В такие моменты действительно начинаешь ценить суть и скоротечность «мгновения», в котором пребываешь. Подобные минуты с секундами, наполненные некой приятной духовной составляющей и чем-то похожим на счастье или удовлетворение, заставляли влюбляться в жизнь больше, чем в концепцию смерти. Аэропорты Сатору казались ещё одной разновидностью, подвидом их маленькой вселенной; некий перевалочный пункт для любого человека, где ты можешь снова забываться и окунуться в перипетии параллельных прямых самых разнообразных путей тебе подобных существ, наблюдая и размышляя о разном. Место, которое тонко различалось от будничной составляющей собственной космической абстракцией. Единственный подвид вселенной, что отличался ото всех остальных по восприятию для Годжо, — это больницы. «Почувствуешь, что можешь стать счастливым — лови свой шанс и становись им.» Что-то ему мешало стать полностью счастливым. Давно мешает, но что — непонятно. — Тебе тоже не помешает: выглядишь отстойно, — Сугуру протянул стакан со всё ещё горячим кофе с куском горького шоколада во рту. — Я эту твою белиберду пить без сахара не буду. Да и во внешнем виде мне тебя не переплюнуть, — еле заметно скривился Годжо, смотря на наверняка «тусклый» и горьковатый по вкусу его привычный американо. До вылета оставалось не больше пятнадцати минут, поэтому, собрав вещи, они последовали в сторону самолёта, летевшего в Германию. Лететь требовалось около двенадцати-четырнадцати часов, которые они провели в тишине, думая о чём-то своём или читая. Сколько бы Сатору ни летал, его всегда будут удивлять цены на еду, предлагаемую стюардессами (даже чипсы стоили внушительно). При всей боязни парня, Гето пролетел без происшествий. Он до сих пор помнил картину, как стюардессы бегали вокруг их дворецкого, который впал в какое-то бессознательное состояние; им ещё тогда сказали, что у него случился приступ эпилепсии, но Сатору спихнул это на полнейший сюр, как и его отец. Никто из них двоих и глаза в полёте не сомкнул. А Годжо и вовсе не ел, хоть и заметил это только под конец при взгляде на полный пакет медикаментов и сладостей в придачу от Иери. Что было весьма нетипичным за все годы обучения в техникуме. Не ел долгими промежутками он только дома. Но тогда хотя бы была ясна причина, почему так было, а сейчас и чувство голода отсутствовало. Выйдя с самолёта, их резко обдало лёгкой прохладой, но достаточно пронзительной. В Германии уже расцветала весенняя атмосфера: дорожки зелёной травы, заспанные немцы в кроссовках и лёгких куртках, отсутствие снега и огоньков. Складывалось впечатление, будто живут они уже в следующих месяцах, оставив Японию со своей привычной системой далеко позади. — Вот и штутгартский аэропорт… Нанами, кстати, сказал, что здесь в основном на метро ездят, поэтому номера такси нет, зато станцию какую-то написал с адресом отеля… — Не был в Германии? — Безнадёжно пытаясь выловить хоть одну сумку из рук Сатору, Гето был на удивление энергичным для человека, который не спал около суток. — Нет, отец брал меня в Чехию, Украину и Россию, а сюда не срослось, — Годжо изо всех сил пытался скрыть тремор рук. Всё же его тело плохо переносило голод, — хотя… возможно, это из-за того, что перед вылетом на представительство к немецким шаманам я на созыве слегка подискутировал с одним старпёром, — слово «слегка» Сатору подчеркнул жестом кавычек. — Ничего удивительного. И чем закончилось? — Очередной попыткой меня расщепить, — Годжо устало рассмеялся, оборачивая свой ответ в обёртку шутки. Зачастую Сугуру был тем самым человеком, который тихо посмеивался или лояльно реагировал на его громкие, неуместные и гротескные шутки посреди любой темы, хоть и строил строгий взгляд для вида перед остальными, а в моменты более раздражительного настроя мог и бубнить. При этом Сатору знал, что тому нравилась такая их личная динамика, как и ему самому. Только сейчас не было даже внешнего недовольства: он просто промолчал и о чём-то тихо задумался. Возможно, стоило посмеяться чуть выразительнее. Стало как-то даже неловко от такой реакции с его стороны. Годжо подсознательно хотелось рассмешить его или вызвать лёгкую улыбку уже рефлекторно. Получалось, разве что, до боли криво, но на раздражение или реванш сил уже не было: в сон клонило нещадно. Выйдя из аэропорта на соседний автовокзал, они расспросили на ломаном английском какого-то рабочего о местонахождении метро, куда кое-как и добрались. — Метро в Германии такое… тихое… — прошептал Сатору. — В духе немцев, в общем-то. Они сами по себе натуры медлительные и флегматичные, поэтому резкости со скоростью от них ты никогда не дождёшься. — Это ты обзор посмотреть уже успел, что ли? Или в книге вычитал? — Красноречиво подняв бровь, Сатору практически незаметно приблизился в сторону Сугуру, пристально вслушиваясь. — Не. У меня дед в молодости колесил по странам с компанией таких же скрытых шаманов, как и он сам, чтобы повидать мир и раздобыть для себя информацию о сущности проклятой энергии за рубежом, — Гето достал из сумки книгу и автоматически начал листать её, порой трогая корешок, — пока я помогал по хозяйству или делал уроки, слушал его рассказы. Иронично то, что о Штутгарте он и поведал в деталях. В своё время этот город был переполнен этой людской проклятой дрянью из-за Второй мировой войны, так как его весьма часто бомбили, что и провоцировало интенсивное появление духов из чувств страха и утраты. Только вот таких, как мы, «официальных», было поменьше, конечно. Поэтому они и решили туда заехать, чтобы повидать различия в сущности проклятий, да и выяснить, есть ли там свои «чиновники» с кодексами. — Ого… ты об этом мне не говорил ни разу. — Да как-то и не приходилось. Я ведь сам здесь не был, плюсом не спрашивал никто, чтобы распинаться. Дед много где побывал, учитывая, что история проклятий обильно расцветала в начале двадцатого века. Как раз и не держало ничего, — Сугуру прислонился головой об окно, где мелькали фонари и проносились небольшие дома. Пока он что-то там высматривал, вскрывая ящики с воспоминаниями в собственной голове, Годжо неосознанно чертил мысленно контуры его кистей. Когда-то Сугуру при чёрных кольцах красил в такой же цвет и ногти, но прекратил после того, как Сатору начал красить их тайком его же лаком сам и говорить всем подряд — даже старейшинам, — что это парная деталь. — Ты хотел бы также? — М? — Колесить без обязательств. Забить на любую ответственность, на всякие задачи, на твои любимые высокоморальные принципы. Встречать рассветы и закаты в новых местах в полнейшей неопределённости при чьей-то компании, когда тебя ничего не держит, когда ни за чем не нужно следить и кого-то рьяно защищать. Когда прыгаешь по грузовым поездам в абсолютно неведомом направлении, кочуешь по мелким квартирам, знакомишься с незнакомцами и сталкиваешься с самой разной опасностью и приключениями. Когда всё, что тебя ментально сопровождает, — это ощущение свободы и звёзды, — беловолосый теперь и сам смотрел куда-то вдаль тёмного неба. Слова говорили сами за себя, пока сонный мозг еле анализировал и контролировал то, что он произносил. В компании Сугуру часто так хотелось делать — говорить, говорить, говорить. Говорить обо всём, чём угодно, говорить и не затыкаться. Сатору не был человеком, который часто пустословит или занимается излишней болтовнёй — ему подобное быстро наскучивало и казалось бесполезной тратой времени, так как не каждый будет продолжать диалог в таком темпе, да и многие не особо его интересовали, впечатляли ещё со времён жизни в родном доме. Зачастую люди представлялись ему серой массой, что способна генерировать тематику бытового характера разве что, а это невероятно утомляло и нагоняло тоску. Но с Гето было так иначе. Его присутствие словно провоцировало парня на размышления и неутолимые желания поболтать, что-то прокомментировать, как-то словесно поддеть и подстрекнуть на дискуссию, потому что интересно, что же он такого выскажет, ведь его взгляд такой отличный и провоцирующий мыслительные цепочки. Несмотря на то, как сильно различались их картинки мира, Сатору не оставлял попыток его понять, при этом не забывая всё же внешне оспорить позиции первого, порой автоматически обесценивая их под конец и приравнивая к интеллектуальной и ценностной «ограниченности». Однако он всё равно пытался быть гибче и терпеливее. Быть понимающим. Ему редко так не всё равно на чей-то «внутренний мир», и это по истине его интриговало, в какой-то степени даже внутренне заводило, вынуждая держаться за это неведомое доселе состояние только крепче. Минусом являлось привыкание и потенциальная хандра без поддержки такого состояния, а хотелось Сатору этого состояния перманентно и жадно, невыносимо. Минусом была прочная привязанность к нему. Временами она напоминала петлю. — Мне бы не хватило смелости. Да и жить вот так — без цели… — на заднем плане трещал механический голос женщины, сообщавшей названия станций. Скоро наступал их черёд выходить из приятного тёплого вагона с гипнотизирующей вибрацией под ногами и усыпляющей темнотой за окном, — не представляю такого. — А с кем-то бы сбежал? Сугуру на какое-то мгновение задержал взгляд на Годжо, но тот словно нарочно или неосознанно для самого себя вглядывался в ночные виды спящей Германии, обводя на стекле только одному ему известные узоры, хотя не так давно с удовольствием бы подловил шанс. — Смотря, что для меня значит этот «кто-то». Перед тем, как развеять какую-то странную тишину, резко прозвучало объявление станции, на которой им обоим следовало выходить, чтобы дойти до отеля. Насколько помнил Сатору, их здание было рядом с ещё одним подобным, предназначенным именно для беженцев, чтобы на случай скоплений или вовсе прямого появления «Миллигана» оказаться рядом. Хотя это случилось бы только при том варианте, если бы он всё же присутствовал в Штутгарте, как и должно было быть изначально, а не в Гейдельберге по обстоятельствам. По времени было около часу ночи. Самой непривычной деталью была тишина и отсутствие того «движа», к которому привыкаешь за все годы жизни в родном шумном городе. Здесь отсутствовал нескончаемый поток людей, спешащих на работу или ещё куда по своим делам; не было шума от машин и неожиданных криков с эмоциональными возгласами прохожих. Здесь разве что присутствовала аура дисциплины и режима, которому следовали практически все до единого беспрекословно — и это невероятно смущало, не составлялось с привычной картиной мира в уме. Складывалось впечатление, будто их обоих вытащили со своей отдельной маленькой вселенной в другую — подобную, но при этом совершенно отличавшуюся чем-то неуловимым на первый взгляд, довольно существенным и значимым в плане менталитета с его историей. Немецкие вывески, немецкая речь из динамиков транспорта, немецкие надписи и даже другой запах — давно Сатору такого не ощущал, да и ощущал ли хоть когда-то вот так досконально и подлинно, как сейчас? Да, он был в других странах по делам отцовским, но был тогда, когда не особо вдавался в детали и был ограничен рамками официальности с детской глупостью, когда всё, что его интересовало, — это шалости и задачи а-ля «как напакостить всем подряд, чтобы развеять скуку?», пока вокруг возвышались вычурные апартаменты с нотками затхлого снобизма и давящего гротеска. Сейчас же более осознанное восприятие окружающего давало о себе знать, впечатляя по-крупному при всей сонливости. Казалось, что стоит ему соприкоснуться со случайным столбом и попробовать сманипулировать техникой на нём — уже будет кардинально иной результат. Резкое урчание живота, что отдалось колючей волной боли в районе желудка, сбило весь тихий восторг. Гето, что по классике взял на себя роль ведущего по поиску пунктов назначения по гугл-картам, медленно развернулся в его сторону после этой жалкой ноты организма, окинув беглым взглядом и словно сканируя. Одним бойким движениям схватив пакеты с едой, на его лице возникло выражение недоумённого недовольства. — Ты всё-таки не ел. Почему? — А ты? Ты мне тогда так и не ответил, почему я должен? — Сатору. — Да ладно тебе, аппетита не было из-за дороги. Это ты у нас по части внезапных голодовок, забыл? — Чтобы, когда мы придём в номер, поел, усёк? — Сугуру, вновь включив телефон, продолжил идти прямо. По сведениям оставалось около пяти минут ходьбы. — Вот приготовишь завтра что-нибудь перед выходом — тогда подумаю, — в ответ последовал привычный недовольный стон, — кстати, какой там план? Как мы его искать-то будем? Я просто только сейчас задумался. — Удивительно, что ты вообще об этом подумал… нам завтра надо пораньше встать и направиться в центр: там будет ждать шаман — Томас — из того колледжа магии, что замаскирован в Берлине, насколько помню; он должен показать нам последний пункт убийства гражданских, чтоб мы выявили запах и специфику энергии, в последствии выйдя на след, а то нас одних туда не пустят, — Гето впервые за столько времени зевнул, — меня вообще поражает, как они передали так уверенно за вероятность его перехода в Гейдельберг. Это ведь одна из вероятностей так-то. Он ведь может и в другие соседние города метнуться. — Возможно, дело ещё в его прошлой активности и возможностях. Нас ведь не было при прошлых расследованиях, чтоб засвидетельствовать последовательности. Скорее всего, он банально не в состоянии так далеко передвигаться, и Гейдельберг — уже крайняк, — пока Сугуру рассуждал, Годжо тихо радовался тому, что он снова работает с ним. — Будем надеяться. Задерживаться за границей и бегать по немецким городам, честно говоря, как-то не особо хочется. — А мне кажется, было бы весело. Погодь, он же вроде не один? Как он там убивал, я забыл уже… — Ты что… как обычно только первую страницу с общей характеристикой прочёл?.. Но это дело ведь изначально было твоим, ты… — Ну… — Сатору в тот момент был занят своей нежданной обидой и рефлексией, поэтому прочесть все страницы перед сном было тогда выше его сил. Это ещё если дополнительно не учитывать неусидчивость и привычную лень с самоуверенностью при прочтении деталей. Зачастую парень особо не вчитывался, потому что ему поручали проклятий среднего или почти особого рангов, но не более, так как специфические проклятия повышенной опасности с конкретными целями в открытую вот так не действовали; по этой причине ему хватало всего парочки техник для закрытия миссии и окончательного устранения. Сугуру в ответ даже не удивился — не впервые, — смиренно закатил глаза и продолжил. — Убивает он весьма мучительно. Способы сами по себе не отличаются какой-то новинкой, но зверства хватает: жертвами зачастую являлись молодые женщины от двадцати до сорока лет, но и мужчины тоже имеются; тела находили изнасилованными и отчасти изуродованными в заброшенных зданиях недалеко от города, либо же возле строек, где без внимательного осмотра вот так сразу и не увидишь, что говорит об осторожности и нежелании сразу засветиться. Ну и каком-то показателе его интеллекта. Как было написано — насиловала и убивала одна из форм; ещё застали три изменения внешнего вида и способностей, например: одна может манипулировать транспортом и прочими механизмами для отвлечения субъектов, вторая способна провоцировать у человеческого организма болезни смертоносного характера — даже аневризму в копии отчёта отметили у потерпевшего. Подобный инцидент случался тогда, когда дух во второй форме заселился в доме одной из жертв — мужчины на этот раз, — так что надо это в голове держать, — Сугуру остановился и начал при рассказе рассматривать дома, к которым они подошли, — третья обладает навыком проклятого рисования. С помощью сгустков оно создаёт абстракции в воздухе, благодаря которым может создавать предметы, что уже видела и при этом пользовалась ими непосредственно. Таким образом ещё одну женщину этот уродец покалечил небольшим, но острым ножиком, чей аналог видел в кухне ресторана, где и произошёл случай. Самые жестокие убийства происходили преимущественно при четвёртой форме, способности которой включают в себя дезориентирующие галлюцинации, отбивающие возможности трезво мыслить: так, кстати, и случались изнасилования, поэтому лучше береги свой зазнавшийся зад. Мы, походу, на месте… Годжо не удалось осуществить позыв к внезапно накатившему возмущению по поводу последнего комментария, так как облегчение, что он скоро поспит, победило. Глаза пекли нещадно, хоть привыкли уже к существованию без очков, что всё равно как-то подбешивало: он хотел вернуть их обратно. Когда они начали открывать дверь после введённого пароля, то Сатору всё же не сдержался: — Куда ты дел мои очки? — Гето остановился под тихим предлогом освободить руки от сумок для передышки, однако казалось, будто он раздумывал над «правильным», уместным ответом. — Я их выкинул. — Чт… — Честно говоря, это было ожидаемым исходом. И даже так для Сатору он всё равно был максимально неблагоприятным. Неужели в нём от отца присутствовали генетические материалистические нотки? Либо же это всё же привязанность к подаркам? Но от других он никогда их так не хранил. — Ты серьёзно думал, что они годятся для починки? Ты своей лапой их раздавил буквально. Забей на них, я тебе новые куплю, — Гето неловко взял вещи снова и начал подниматься по лестнице, — нам на третий. Годжо без слов последовал за ним. Так хотелось спать, что уже и непонятно было: повод это для обиды или наоборот — не повод. Вроде и неприятно, что его любимые очки он вот так просто взял — и выбросил, хотя парень их берёг как зеницу ока, но то, что снова ему купит… махнув сонной головой, Сатору ощутил себя маленьким капризным ребёнком. Стены этого отеля свежестью и новизной не отличались, но парню это даже импонировало как-то больше: крылся в этом недодизайне какой-то призрачный уют, да и цвет чуть тёплого оттенка располагал. Хотя всё равно непривычно проводить вот так всю следующую неделю, учитывая, как он привык жить в комфорте и во всю этой привилегией пользоваться. Почему им вообще назначили именно такой номер… По Сугуру его впечатления, по классике, было не разглядеть. Поднявшись на нужный им этаж, Гето начал пытаться открыть дверь непослушным ключом. В это время Сатору внутри себя боролся с неистовым желанием дотронуться до его спины, которое сам себе объяснить еле работавшим мозгом уже не мог. Возможно, ему просто не хватало его прошлого тёплого отношения, а не настолько скептичного, как сейчас? Гето всегда был таким: слегка пренебрегающим и местами циничным, но при этом тёплым и принимающим, учтивым и тактичным; да и сам временами вовлекался во всю ту чепуху, которую устраивал Сатору. Сейчас же шкала ушла в сторону отрицательных показателей. Однако это ведь всё равно не связывалось с навязчивым желанием дотрагиваться до него. В этих думах Годжо не заметил, как Сугуру уже давно открыл замок, пока он задумчиво всматривался в рельеф старой входной деревянной двери. Затащив все вещи и поставив их в коридоре, парень начал бегло осматривать временное жилище: в принципе, неплохо и комфортно в какой-то степени. Только само помещение было не очень большим, а в комнате стоял жуткий холод, на мебели лежал тонкий слой пыли, плюсом кровати не казались особо удобными. Сбоку располагалось небольшое подобие кухни с определёнными кухонными принадлежностями в дополнение, на стене неподалёку висел на вид не работавший телевизор, а чуть поодаль шкафы с одеждой и вход в ванную. — Ну… жить можно… — устало и с еле слышным сомнением протянул Сатору и плюхнулся на кровать, адаптируясь к новым условиям. — Я в душ хочу, кто первый? — Швырнув куртку на свою кровать, Гето потягивался. Бессонница вроде сделала его на вид помятым, но выглядел сейчас он уж больно энергично. — Пошли вместе. — Значит, я. — А так бы воду сэкономили. Не практичный ты. Игнорируя выпады Сатору, Сугуру взял полотенце с шампунем и скрылся в ванной, оставив первого разбираться с вещами и собственными мыслями. Ничего из представленного парень делать не хотел. Желудок тянуло, доводя до ощущений гадкой тошноты, но желания есть по какой-то причине до сих пор не было. Вот именно аппетит отсутствовал, физически-то хотелось, конечно. Внутри всё перемешалось и превратилось в клубок чего-то неразборчивого: смесь фрустрации и перенасыщенности одновременно — непомерная амбивалентность одолевала и не давала адекватно разложить весь чувственный фон по полочкам. Годжо запутался и распутаться не мог. Эмоции и чувства никогда не были его сильными сторонами. Хоть и казалось изначально совершенно иначе. Спустя какое-то время Гето освободил ванную и, схватив сумку со своими остальными вещами, окончательно улёгся, плюнув на бытовые дела и проверяя соц. сети, разбираясь, как увидел Сатору, с роумингом. Через силу и какую-то опустошённость он тоже направился в душ, потому что чувство грязи на себе — самое отвратительное, что можно ощутить, как он считал, несмотря на тягу к ленивому творческому беспорядку вокруг. — Ты поел хотя бы что-нибудь? — Завтра, — резко ответив, Годжо закрылся в ванной. Внутренние конфликты его невероятно достали, и он понимал, что уже не справляется с напряжением внутри, которое грозилось вырваться наружу. Ему хватило и прошлого раза, когда он сорвался на итак помотанного Сугуру. Второго такого раза он себе не простит. Проведя под душевой горячей водой около часа, состояние Годжо стало ещё более неустойчивым от скачков давления, но психологически он ощущал себя расслабленно и приятно. Горячий душ всегда успокаивал не хуже холодного с элементом внезапности и закалки. Выйдя из ванной комнаты, он ощутил на себе сканирующий взгляд друга, от чего резко стало некомфортно и хотелось залезть под одеяло, чтобы наконец скрыться от мира, Сугуру и всех проблем, ожидавших в завтрашнем, да и в сегодняшнем, дне. Всё нещадно раздражало и бесило, тело и вовсе потряхивало из-за отсутствия адекватных приёмов пищи со стабильным сном в последние дни. Гето заметил его желание уснуть, поэтому без слов и прочих замечаний просто молчаливо выключил свет, откладывая телефон и книгу. Если обычно перед сном они могли о чём-то общаться и пихаться подушками, то сейчас хотелось одной лишь тишины и забытья. Как только тишина накрыла их обоих, Сатору уснул.

***

Зачастую Годжо всегда помнил свои сны: они имели красочные и максимально странные сюжеты чуть ли не каждую ночь, поэтому забыть их — нужно было ещё постараться. И спал он даже слишком крепко. Однако в этот раз что-то внутри самого сна беспокоило, прорываясь сквозь пелену бессознательного, отдалённо напоминая чьё-то невразумительное кряхтение, еле слышные стоны и непрекращающиеся ёрзания. Если обычно его и дрелью со взрывами не разбудить, то сейчас словно на зло с его-то помятостью всё оказывалось наоборот. Может, как раз таки недоедание в купе со всеми остальными раздражителями и спровоцировали неустойчивость сна? Надо будет проверить. Еле открыв глаза и пытаясь прислушаться к окружающим звукам с потоками энергии в 360-градусном обзоре, Сатору понял, что всё же это не было неожиданным нападением какого-нибудь духа; как оказалось, эти звуки исходили от соседней кровати, где спал Сугуру. Обернувшись в его сторону и пытаясь всмотреться, нащупывая в темноте светильник, Годжо осознал, что тому снится кошмар. Он метался в попытках что-то схватить или, наоборот, оттолкнуть от себя, произносил что-то максимально невразумительное: будто и вовсе на другом языке, не похожим ни на один из тех, что парень знал. С помощью техники Сатору видел, как в нём в эти моменты буквально волнуются и мечутся потоки проклятой энергии, что, вполне вероятно, провоцировало возможные боли и ухудшение сюжетов сновидений. — Да где же этот блядский выключатель… Включив тусклую лампу и пройдя на ватных ногах в сторону кровати Гето, беловолосый ухватился за его борющиеся с чем-то невидимым руки, которые были такими непривычно ледяными, пытаясь дозваться до него сквозь сон, но Сугуру, сразу после попытки Годжо его дозваться, только сильнее начал дёргаться и вырываться из цепкой хватки парня. Сатору изо всех сил пытался не впадать в тревогу или панику при том факте, что он никогда с таким не сталкивался сам, лично: ему никогда не приходилось кого-то успокаивать и избавлять от кошмарных сновидений или тех же сонных параличей. В большинстве случаев такое делали лишь в его сторону; в детстве по причине избиений и боязни темноты на чердаке подсознательно всё всплывало всегда во снах и оборачивалось против него самого, хотя в реальной жизни он выносил всё слишком уж стойко для ребёнка и спокойно на зло отцу. С его пробуждением, насколько он помнил, масштабных неудобств не было: хватало всего одной пощёчины или удара, чтобы вырвать его из инверсивного царства Морфея. Точно. Пощёчина. Схватив его запястья одной рукой, чуть не выпустив от сопротивления обратно, Сатору сосредоточил физическую силу и влепил внушительную пощёчину, что обычному человеку по ощущениям, скорее, напомнила бы мощный удар. Сразу же после этого Гето поднялся и очень тяжело дышал, смотря в одну точками глазами, переполненными ужасом. Пока это происходило в считанные секунды, Годжо наблюдал за его волнующимися внутренними потоками, которые напоминали что-то похожее на вибрации и резонанс. Это означало одно — последующую реакцию. В следующий миг Сугуру скривился и одним движением оттолкнул от себя дезориентированного донельзя Сатору, стремительно срываясь со своей скомканной постели в сторону ванной. Дальше Годжо слышал отвратительные звуки рвоты, которые вгоняли его в какое-то необъяснимое отчаяние. Он ненавидел всё, что связано со рвотой, с её сопровождающими звуками: это вгоняло его в какой-то несильный, но такой гадкий и противный ужас, что хотелось выпить того зелья из Страны Чудес, которое принимала Алиса для уменьшения, и убежать через какую-нибудь замочную скважину, да подальше — если не на самый край земного шара. Сатору не понимал, почему так. Такая реакция на природное избавление организма от токсинов или лишней пищи не имела никакой вразумительной причины, хоть и существовала, возможно, ещё с рождения. После затишья Гето всё равно не выходил из ванной, поэтому, дав какое-то время на всякий случай, Годжо направился в его сторону сам. Облокотившись спиной о стенку душевой кабины, Сугуру уставшими красными глазами смотрел в одну точку, пока унитаз славился своим новым чёрным склизким оформлением. Вся недавняя видимая энергия в нём канула в небытие. Смотря на его спутанные волосы и замученное лицо, хотелось сделать хоть что-нибудь, чтоб исправить положение, но этот придурок до сих пор молчал, а Сатору, как какой-то незнающий идиот, даже не знал, где корень проблемы. Медленно подойдя, он уселся перед ним, заправил его волосы за уши и потихоньку начал помогать ему вставать, подводя к раковине, чтоб тот почистил зубы, пока сам Годжо пытался убраться с помощью бедного ёршика, пытаясь не вырвать сам. После всех процедур и жалких попыток очистить настрадавшиеся стенки унитаза, Сатору, поддерживая на всякий случай Сугуру, довёл его до своей кровати и начал устраиваться рядом, накрывая их обоих своим одеялом. — Не надо, тебе будет неудобно, да и мне… — Заткнись уже. Ненавязчивым движением руки Сатору сократил попытку Гето переместиться обратно на свою кровать. Годжо делал всё практически сквозь сон и еле осознавал, уместно ли то, что он делал сейчас в отношении лучшего друга, но ему было слишком плевать. Тот сам не особо сопротивлялся при еле различимом бурчании, пока Сатору забирался под одеяло ближе и неловко пытался инстинктивно прижаться к нему всем телом, переплетая свои ноги с его. Сугуру всё равно будто боялся пошевелиться, хотя при всей эмоциональной неопытности Годжо это ощущал более чем явно. — Если тебе не нравится, то я могу уйти, — явное нежелание и нетерпение в голосе передавали совершенно иную точку зрения. — Ты не любишь, когда к тебе прикасаются. После этой фразы посреди ночи до сонного ума Сатору кое-как дошли некоторые выводы и сразу вспомнились все те странные моменты, где Сугуру слишком осторожничал в его сторону даже тогда, когда Годжо давным-давно неосознанно отключал технику в его присутствии, хоть он и наверняка это почувствовал. Но почему-то всё равно настоятельно не пользовался. — Повернись. Даже сейчас, аккуратно поворачиваясь сквозь принципы какого-то своего мнимого и надуманного в сторону Сатору аскетизма. — Возьми мою руку. Нащупывая в темноте поднятую ладонь Годжо, Сугуру сначала аккуратно дотронулся кожи кончиками пальцев и только потом полностью коснулся, после чего беловолосый ловким движением крепко переплёл их пальцы, давая волю странным тактильным желаниям, и придвинулся ближе, опутав Сугуру своими длинными конечностями. — Можешь отдать все кошмары и боль мне. — Ты эту строчку в какой-то своей сопливой манге вычитал? — Иди нахер. Годжо заметил, что потоки энергии в теле Сугуру впервые за долгое время приняли нейтральное состояние, да и сам он ощутимо расслабился телом, несмело двигаясь ближе, хотя пространства для них обоих с их-то ростом на такой узкой кровати итак было не особо много. Чувствуя нотки чего-то древесного, Сатору нащупал родные иссиня-чёрные пряди, после чего незаметно для себя самого погрузился в глубокий сон, так и не отпустив его руку.