Однажды в Штутгарте

Точка зрения определяет восприятие. «Ложная слепота»

Присутствовало нестерпимое желание улететь на луну. Уж больно яркой она была с крыши, настолько яркой, что беспрерывно звала Сатору к себе на чай прямиком с разбега, чтобы ступить на невидимый космический сияющий мост и сбежать ото всех проблем, задач насущных и осточертевших. Захотелось закрыть глаза и беспрерывно мечтать. Где-то возле уха зашелестела упаковка с желейными мишками, а доски заскрипели от нового веса на них. Надо же, всё-таки явился. И двух месяцев даже не прошло — с его-то упёртым нравом весьма в новинку, учитывая, что при каждом предложении Годжо этот болван отнекивался с каменным лицом, как мог, и придумывал отмазки бредового уровня, лишь бы не признаваться в том, что в душе ему самому понравилось с ним зависать. Хотя в начале их соседской жизни вёл себя как противный флегматичный старик: Сатору, видите ли, слишком шумный для его чтения, Сатору то, Сатору сё; к чему-то он да прикапывался с поводом и без, а беловолосый в ответ то смеялся, то кривлялся, иногда в качестве контратаки ещё больше делал что-то из разряда бесящего для его первого в жизни соседа. «Любимое» в коллекции перепалок для Годжо бережно включает в себя отрывок: «- Это чё… твои вон те вонючие шарики с проклятиями…? Фу, бля… Теперь ясно, почему у тебя будто пмс пожизненный, у меня б тоже был… И под конец размеренное и спокойное: — Пошёл нахуй отсюда.» Принципиальность Гето забавляла и в то же время искренне завораживала, озадачивала хаотичную ценностную систему Годжо. Что на тренировках, что на миссиях или на тех же парах первое время он по традиции и с железной настойчивостью не подавал виду и сидел за своей задней партой дальше, несмотря на то, что только у Сатору оставалось единственное пустое место из всех, пока остальные сидели парами. Как бы его ни уговаривали преподаватели сесть уже с ним и не мучиться из-за плохой видимости написанного — вообще ноль отклика: так и сидел себе спокойно из железного принципа, плюя на дискомфорт и свои красные от напряжения глаза, зависая за книжками и слушая музыку, порой рисуя глупые каракули (Годжо их сфотографировал и всё ещё хранит в столетних папках галереи. Он сам не знал, зачем, просто забавно). Причина его «нежелания» была банальной, на самом деле: Сатору действительно являлся надоедой персонально для Сугуру; жить с восемнадцатилетним ребёнком, у которого в хобби вошло провоцировать на эмоции и впечатления, тот ещё отдельный вид кошмара, особенно если ты фанат спокойствия, стабильности и тишины. Это он ещё не упоминал внезапные приступы тактильности при всей нелюбви Сугуру к «соплям» и баловству; или отсутствие стыда, вставки тупых шуток и ещё более тупых, местами пошлых анекдотов прошлого века, что только провоцировало надрыв психологического лимита «великого Гето и его стального терпения, холодного спокойствия и принятия». А Сатору знал не понаслышке накопительный гнев Сугуру и последствия оного, когда вены на его лбу взбухают, а он сам начинает крыть Годжо самыми странными матами и еле сдерживаться, чтобы не выпустить проклятого духа, нарываясь на дуэль и бегая за Сатору по всему общежитию прямиком до поля, наплевав на оры всех мирно живущих на других этажах и в соседних корпусах. Такое случилось, когда Годжо не проконтролировал диапазон бесконечности вокруг себя и сломал Сугуру массивную полку с книгами и прочим аккуратно выставленным барахлом, после чего на том же тренировочном поле за это агрессивно получил по лицу. Впрочем, он просто позволил тому сорвать гнев на себе, понимая, что заслужил. Хотя не то чтобы ему было искренне жаль: реакция темноволосого того стоила. Гнев вечно спокойных людей действительно страшен. Зато наблюдать, как во взгляде Гето возникает вспышка старательно скрываемой вины, вины Сугуру на самого себя за срыв, ему нравилось, хоть это и звучало ужасно эгоистично, пренебрежительно. Возможно, ему нравилось ощущать благосклонность и внутреннее беспокойство за него со стороны этого постоянно «недоступного» идиота, что не отступался от своих позиций до конца. Всё же стоит упомянуть, что за парту он к нему подсел именно после этой драки в качестве хромых и тихих извинений, однако для Сатору это стало ещё одним доказательством того, что Сугуру больше выпендривался, чем действительно его недолюбливал. Вот и сейчас, на крыше под луной, он пришёл к нему только спустя несколько предложений и упоминаний о незабываемой атмосфере под инопланетным лунным свечением и временами появляющимися на небе звёздами, лишний раз напоминая беловолосому об актуальности его привычного сопротивления из тени. Хотя что-то было словно не так, как обычно. Из-за закрытых глаз Сатору не видел выражения лица парня и в принципе его самого как такового, но привычного — чуть ли не родного — запаха проклятой энергии и любимого стирального порошка Сугуру ему вполне хватало для «опознания». Уж слишком они въелись в его привычную картину существования здесь, с ними всеми. С Гето. — Ого, какие люди, — чуть ли не шёпотом произнёс Сатору, устремляя практически сонный взгляд на привычный лунный вид, — что ж такого случилось, что вы решили навестить мою скромную лунную обитель и составить компанию? В ответ тишина без капли привычного сарказма. Не сдержав любопытства, он немного повернулся в его сторону. Сатору не был художником и никогда не собирался им стать даже тогда, когда все подряд гудели о наличии очередного таланта ещё и в творческой сфере. Он от скуки и потехи ради, визуализируя самые разные сцены из своей головы и снимая некого рода накопившийся стресс, не более. Но как же сейчас его рука внутренне тянулась к невидимому простому карандашу, чтобы запечатлеть тот момент, как Сугуру меланхолично устремлял собственный взгляд в небо, что освещало его всего небесными «софитами». Годжо ощутил себя в сцене «Титаника», той самой, где Джек рисовал Роуз, от чего кончики ушей парня нещадно угрожали потенциальным фантомным горением, а сердце странно рухнуло где-то в районе грудной клетки, распространяя доселе незнакомые ощущения по всему телу. Было настолько странно, что сознание одолели неловкость и недоумение одновременно, вынуждая выпасть из момента реальности и снова отвернуться в сторону луны. Последующую минуту Сатору пытался отвлечься от накатившего сердцебиения мыслями о завтрашних миссиях. — Я расстался. Эта резко брошенная Сугуру на ветер фраза отвлекла Годжо лучше всяких других отстранённых дум. Он бы соврал, если бы сказал, что внутри не взорвалось какое-то доселе не раскрытое само себя облегчение, перемешанное с терпким любопытством и удивлением. — И почему? Тебе ведь было с ней комфортно все те месяцы, насколько помню, — последние слова чуть ли не пропитались тонкой язвительной игривостью, окрашиваясь воспоминаниями постоянных отсутствий друга и вида той потешной блондинки с ироничным добрым нравом и большими ярко-синими глазами, что так и светились неким анализом и попытками узреть в других то, что они не в силах увидеть сами. Сатору такое терпеть не мог. Он к ней испытывал лёгкую антипатию, которую не мог объяснить ни себе, ни той же Сёко, непонятно каким образом замечавшей пассивную агрессию в его поведении. Бывают ведь люди, что иррационально вызывают внутри противоречивые мнения и впечатления; ведут они себя как раз таки дружелюбно и со стороны располагающе, без «двойного дна», да и их качества внушают в основе своей доверие, порой и уважение в связи с их прошлым опытом, личной историей. Однако что-то неясное мешает целостному восприятию, внушая перейти внутреннее «Я» в состояние настороженности и ожидания подвоха. Что-то подобное было и с новой пассией Сугуру, с которой он познакомился во времена старшей школы. Вроде и приятно было наблюдать за его улыбкой с сугубо дружеской, приятельской точки зрения, а вроде что-то мешало по-настоящему раскрыться этой радости. Ей мешал недостаток искренности, честности в нём. Их не было. Присутствовал лишь нагой скепсис и тяжело контролируемый скрытый цинизм к счастью лучшего друга, отчего парню становилось ещё страннее и гадко. Так ведь не должно было быть, верно? «- Ты что, ревнуешь? — Иери подожгла сигарету и перед очередной тягой наполнила кипятком вторую кружку крепкого кофе. Домашка по химии окрашивала её синяки под глазами густыми фиолетовыми красками, хотя казалось, что насыщеннее уже просто невозможно. — Чего? — От внезапности вопроса Сатору чуть не выронил леденец, смотря на подругу, как на полоумную. — Не делай вид, что не расслышал меня с первого раза и не понял, о чём я, — по стилю курения Сёко казалось, что сигареты являлись её единственным объектом, что удерживают нервную систему в одном стабильном положении, не давая съехать крыше, — по тебе всегда всё видно с первого взгляда. Ну или мне, если уж быть точнее: от парней больших успехов в наблюдениях подобного рода ожидать не стоит. Слишком уж вы какие-то узкомыслящие, — Годжо проигнорировал привычный выпад. — Ага, щас. Не ревную я, с чего бы мне? Я не ревнивый, во-первых. Во-вторых, мы не настолько с ним близки, чтобы я так сильно скучал по его вечно недовольной компании, — набросив привычную небрежную ухмылку и увернув взгляд куда-то в окна. — Мда-м, оно видно. Особенно, когда ты буравишь его уходящую вместе с ней спину, или когда твой взгляд меняется с привычного пристально игривого на томный и скучающий, если он о ней заботится в твоём присутствии, покупая те же печенья с шоколадом. — Меня просто бесит, что он таскает сладкое ей, а не мне. Ещё и в моей любимой кондитерской гребёт, которую я показал ему. Я просто собственник, а это — разные вещи, понятно? — Леденец во рту предательски треснул. — Ладно, стадия принятия рано или поздно до тебя тоже дойдёт. Хотя, может, ты и прав, так-то не моё это дело. Лёгкое беспокойство в твою сторону, не более, — видя, как Годжо медленно закипал, Сёко учтиво отступила, захватив бумаги, исписанные кучами реакций и прочих заметок, и направилась к себе, оставив парня наедине с самим собой.» Ревновал? Ревновал. Но упорно отрицал. Так ведь нельзя? Скорее всего, простая дружеская ревность, ведь как бы он ни лгал об их «недостаточной близости» — для него всё это было более чем достаточно: Гето стал его первым настоящим человеком, который ему действительно интересен, который не стал очередным объектом силы или слабости. Чем конкретно интересен — он совершенно не знал, сухих причин особо-то и не находилось для составления личной объяснительной записки. Этот интерес разросся настолько, что разделять с кем-то его внимание, разделять с кем-то ещё внутренний мир Сугуру казалось грубейшим кощунством. Интерес трансформировался в прозрачный яд, поражающий нейтральное восприятие друга и искажающий голые эмоции, меняя их чистую сущность в жгучую смесь неоднозначности. И наблюдать, как это происходит прям перед его носом, как Гето общался с кем-то в разы лучше и ближе, отзывалось щемящей назойливостью по всему телу, ведь если задуматься, то он всего-то был его временным другом-соседом на период обучения: надоедой и приятным, немного неудобным дополнением, с которым он в любое время может как сойтись, так и разойтись по желанию и в любое время. Навряд ли Годжо значил для него что-то схожее, что-то подобное с его отношением к Гето по приоритетности, и как бы глупо, нелепо это ни звучало — своей неожиданной пассией он чётко очертил эту грань для него. Грань, что подчеркнула весь абсурд личного, тщательно скрываемого отношения Сатору к нему; обозначила то, что, возможно, глубоко в нём эта привязанность начала разрастаться подобно сакуре внутри бронхов, формируясь во что-то доселе неведомое и совершенно неперспективное. Отрицать это явление, искажая себе мир, подавлять позывы и мысли было самым оптимальным вариантом, который успешно работал, притаившись в тенях подсознания и никогда не исчезая полностью. В бегстве от чувств и проблем Годжо не было равных. — Да, с ней было прикольно: она весёлая, с нестандартным мышлением и собственными, отличными от других взглядами на этот мир, но проблема в том… — Сугуру на какое-то время замолк, словно аккуратно подбирая слова, боясь ошибиться и исказить семантику, — она мне больше как друг, скорее. Неосознанно для себя самого я её просто использовал в каком-то смысле, отчего только больше погано становилось. — А когда? — Час назад где-то. — И ты в своём любимом стиле джентльмена предложил сам? — Неа, — Гето каким-то глухим, печальным взглядом смотрел куда-то в небо, практически выдавливая через силу из себя слова, — любая девушка как минимум озадачится, если у парня в процессе никак не встаёт. — Оу… — Самое грустное, Годжо, — Сугуру всё никак не мог привыкнуть к произношению фамилии, до сих пор осекаясь и отчасти ощущая лёгкую неловкость. Беловолосого это забавляло. Спустя тихую паузу, он облокотился о собственную руку, скользнул взглядом по лицу Сатору и уставился на луну, — я ведь знаю причину этой проблемы. Однако навряд ли смогу хоть когда-то её решить. Разве что пробовать надеяться на время. — Ну… я бы попробовал помочь, но я не знаю эту твою причину, — Годжо было дико любопытно её узнать, но если бы Сугуру хотел, то давно бы сказал сам. Морально давить на него он не посмел бы. — Лучше б и я не знал. После данной новости Сатору ощущал невероятное расслабление и прилив иррациональной эгоистичной радости, что разливалась по нему теплом. Какой бы ни была эта причина — он ей чертовски благодарен.

***

Сатору ненавидел просыпаться всем сердцем. Мало того, что во рту по утрам, казалось, все зубы друг с другом слипались воедино, волосы растрёпывались, кадры чудесатых снов всё ещё мелькали в голове, не отпуская, так ещё и будущие дела давали о себе знать, разрушая желание открыть глаза и наконец встать только больше. Но Годжо бы со скоростью света согласился поменять своё мнение на сегодня, потому что даже чёрный чай с сахаром не сделает утро более приятным и комфортным так, как сделало это пробуждение с осознанием присутствия в его кровати сопевшего Гето. Его тёмные волосы были разбросаны по подушке, ноги потерялись где-то внизу вместе с ещё одними длинными ногами, а руки удобно расположились возле груди беловолосого. Чёрные ресницы еле заметно дёргались от движений век, а дыхание радовало своей размеренностью, ведь ему больше не снились кошмары, от которых его выворачивало на изнанку. Возникало невероятно сильное желание очертить каждую черту лица напротив, начиная контуром лба и заканчивая линией острого, аккуратного подбородка; обвести хитрую, лисью форму глаз, провести указательным пальцем по длинному ровному носу, по бровям, а потом подушечками пальцев коснуться его губ, завершая маленький ритуал скулами. Особенно тянуло напоследок дотронуться до его ушей. Незаметно для сонного мозга Годжо, рука уже давно стала прямым отражением его, как он думал, удерживаемых желаний. Всё, что выводилось в воображении, ловко переходило в реальность. При каждом осознанном касании до Сугуру Сатору чувствовал себя неописуемо и слишком неоднозначно. Его кожа всегда была тёплой: особенно руки, что шло в полную противоположность самого Годжо. О ладони Гето можно было смело согреваться, несмотря на то, что собственные кисти не становились от этого теплее, хотя в душе определённо было наоборот. Этот процесс в общем и целом представлялся парню странноватым, но каким-то сокровенным и даже чересчур личным, непозволительно интимным; из разряда тех, с которыми бы он ни с кем не делился. За всё время их знакомства ни разу до сегодняшней ночи не выпадало момента, где они бы долгое время держались за руки или задерживали касания на спине, плечах. Максимум длительными прикосновениями служили засыпания на плече в метро или такси, но это можно было смело отнести к издержкам недосыпа: символичность как таковая отсутствовала. А сейчас он мог смело выводить невидимыми чернилами узоры гиацинтов и ликорисов на его щеках, испытывая что-то, отдалённо похожее на нежность. То, как Сатору потихоньку внутренне вело и захватывало, искренне его пугало. Хотя не больше, чем заспанный, но пронзительный взгляд соседа по кровати. Резко убрав руку от его лица, Годжо был готов ко всему, начиная от ударов до недоумённой гримасы, но Сугуру либо не до конца заметил манипуляции с его лицом сквозь остатки сна, либо банально принял сей странный выпад, решив с утра не тратить энергию. — Перестань меня трогать своими холодными пальцами с утра пораньше. И отвернулся. Во встроенной персональной системе Сатору на каждую просьбу неприятного лично ему характера всегда находилось противодействие. Зашифрованный в мозгу код, провоцирующий саботаж, когда ему вздумается. Упомянутая система активировалось именно сейчас: после злосчастной фразы «перестань» — известный раздражитель, — заставляя Годжо вместо разумного прекращения иррациональных побуждений и дальнейшего пробуждения чуть ли не навалиться на кое-как очнувшегося Гето, вынуждая второго издать негромкий недовольный стон немалой продолжительности. Сатору такой расклад более чем нравился. Особенно, если учитывать, что Сугуру по классике при всём его внешнем недовольстве ярых попыток сопротивления особо не совершал, что в каком-то смысле подстёгивало парня зайти за неозвученные рамки чего-то эфемерного, практически хрупкого, мнимо неприкосновенного. Зайти, после чего пути обратно им обоим уже не найти. Его разрывало от распирающего желания проверить Гето на прочность. Проверить самого себя. Хватит ли ему сейчас смелости? Решающим моментом стал заведённый перед сном будильник на восемь утра. Возможно, это было неким знаком, чтобы Сатору хоть когда-нибудь подумал около сотни раз, прежде чем что-то делать? Его такой вариант всё же сейчас не устраивал, хоть и пришлось подчиниться разуму, приложив к поднятию себя колоссальные усилия. Идти куда-либо не хотелось совершенно: кровать слишком тёплая и манящая, а усталость после вчерашнего дня окончательно так и не сошла. Но, как бы там ни было, они сюда не отдыхать приехали. Во временной квартире преобладал тусклый свет, подчёркивающий необжитую атмосферу и какую-то неуловимую затхлость. Вещи не разложены, холодильник пуст, из-за чего пришлось бы в любом случае выбираться в немецкие супермаркеты. В этом варианте для Сатору всё же было больше плюсов, нежели минусов, потому что шанс попробовать сладостей в Германии выпадает не каждый день. Желудок снова напомнил о себе спазмами после внепланового голодания. — Ты как? Вставай давай, — Годжо легко пихнул Гето, напоровшись на угрожающий заспанный взгляд. Его всегда было трудно заставить встать, — пошли. Я хочу есть, да и этот твой Томас — или как его там — навряд ли будет доволен, если мы задержимся на час. — Он вроде на завтра встречу назначал, — уныло донеслось из-под одеяла, — поэтому иди сам, куда ты там хотел. — Тебе не плохо ведь? — В ответ донеслось отрицательное мычание, — ну вот и отлично, тогда сам я точно не пойду. Как раз зайдём в аптеку; может, там найдутся те витамины, что ты пить должен. И вообще это был твой будильник, вот и бери ответственность. — Я сейчас на тебя проклятье выпущу. — В твоём состоянии ты максимум проклятого муравья призовёшь. Когда Сатору пытался разбудить Гето и в целом терпеть его по утрам, он попадал в своеобразный мир сурка или пространственную петлю для мазохистов, потому что то, сколько он «пахал», чтобы заставить того встать, не менялось и по сей день. Сегодня ему, по правде говоря, повезло: у Сугуру банально сил не было, чтобы сопротивляться, а в обычные будни — особенно в начале их совместного проживания — он действительно мог спустить на Годжо какую-то дрянь из своей «коллекции», если «раздражителем» являлся будильник беловолосого или он собственной персоной. То, каким взрывным и вспыльчивым мог быть Гето после вынужденного пробуждения по утрам, — словами не передать. Временами это настроение подхватывал и сам Сатору, хотя подобной «эмпатичной» особенности он за собой с другими людьми не замечал, что озадачивало; в подобных случаях угроза некой тренировки прямо в чьей-то спальне или на кухне возрастала до семидесяти пяти процентов, потому что в режиме пассивной агрессии Годжо долго держаться не мог, а до уровня тихого сопротивления и сдержанности Сугуру ему ещё далеко. Увы, приходилось адаптироваться, так как этот идиот часто мог умышленно игнорировать звон будильников, демонстрируя свой протест устройству мироздания. В первый год Сатору и вовсе хотел съехать из этого замкнутого круга утренней агрессии и чересчур громких звуков, однако его всё равно что-то удерживало. Привык. Сейчас же он мог хорошенько отыграться и побесить его тычками, но, вспоминая его состояние, весь азарт сходил на нет, сменяясь беспокойством и возобновившейся тревогой от неизвестности. Он ведь до сих пор не сказал причину. Если корень проблемы крылся в чём-то психологическом, то это в какой-то степени усложняло задачу, а так ведь и было: Сёко стопроцентно уже много раз пыталась его «подлатать» и способствовать выздоровлению. Ответ мог дать только сам Сугуру. Гадать здесь Годжо было бесполезно, от того и делалось дурно, тошно. Раньше он с максимальной уверенностью в голосе и словах сказал бы, что знает его: данное утверждение априори не может быть истинным, но подсознательно Сатору всегда его тонко чувствовал — в этом он бы стал сомневаться в последнюю очередь. Неосознанно для себя самого он трепетно приписал к его имени в архиве разума титул родственной души. Для него Гето был единственным в своём роде: космическим олицетворением сингулярности, невероятно выводящим его порой из себя своей непохожестью, такой масштабной разницей в их природе и мировоззрениях, во взглядах, во вкусах. Микс из двоякости, беспробудная амбивалентность, где при всех нестыковках, конфликтах и разногласиях по причине взаимного различия они понимали друг друга с полуслова, дополняя и гармонируя, беспрерывно развиваясь, стремясь к принадлежащей только им асимптоте. Однако что думать в том случае, если всё перечисленное оказалось не более чем исполинской насмешкой над его сознанием, издёвкой и тонкой иронией над ним? Что, если Годжо никогда не знал его даже частично, автоматически обманывая самого себя для удобства? Что, если всё куда банальнее, менее наделённое смысловой нагрузкой? Он ведь не знал, кем или чем являлся для самого Сугуру. Уже этот аспект был загадкой, окутанной дверьми с кодовыми замками, код которых ему не получить без разрешения. Так о каком тогда знании может идти речь? Это всё очередной самообман, удобная бесцельная ложь? Напоминало анозогнозию слепоты. Невероятно тянуло обо всём спросить прямо и не мучить мозг догадками с предположениями, но с характером второго сейчас всё бы обернулось внеплановым молчаливым конфликтом и упрямством с излишней принципиальностью, что Годжо при решении каких-либо проблем с ним до чёртиков терпеть не мог. Сатору знал, что рано или поздно добьётся желаемого, поговорив с ним, но когда? Человечество считает ужасными пытками выдирание ногтей с побоями, пока самыми жестокими парень окрестил бы молчание в паре с ожиданием. Углубившись в утренние мысли, Годжо не заметил, как разместил все имеющиеся вещи по комнатам, поставив после этого греться чайник, который закинул им Нанами в целях присущей ему практичности. На завтрак как вариант был не съеденный в дороге шоколад, но из-за зияющей пустоты в желудке только этим питаться с самого утра как-то не хотелось. Оставалось идти в магазин. Ожидая копошащегося в ванной Гето, он обратно включил телефон и частично устранил себя из реальности, случайно наткнувшись на одну из строк: «И, наверное, должен был понять это намного раньше. Я просто долго избегал этого вывода.» Книжки над ним в какие-нибудь решающие или запутанные моменты безостановочно издевались. Как по ненавистному чёткому графику. Особенно те, которые читал Гето. На самом деле, тут личную проблему не так уж трудно обнаружить. При всём его остром цинизме к людям, что лелеяли концепцию высокого смысла, видели символику там, где её не было; что постулировали о фатализме или детерминизме, воодушевляясь и утешаясь, — он сам довольно-таки часто прибегал к подобной методике. Заметно для себя самого или нет — это было действительно так. Даже сейчас. Когда хочешь найти ответы на тревожащие разум вопросы, то волей-неволей прибегаешь к поиску смысла, его заветных знаков. Ищешь символику или создаёшь приемлемую себе, порываясь обмануть сознание и дать ему занимательный ответ со сроком годности. Только вот жаль, что сущность «заменителя» это не скроет. — Опа, а что ты тут читаешь? И почему без меня начал? — Неожиданно Сугуру оказался позади спины, порываясь всмотреться в экран телефона. — Кто бы говорил. Сам без меня читал, хотя зарекался, что будем вместе, — Годжо воспользовался возможностью и свернул прогу. По сути, они итак сейчас читали вместе, но парень не хотел раскрывать перед ним этот факт. Возможно, потому, что таким образом перед ним создавалась видимость поверхностного чтения его мыслей, которыми тот упорно не делился. Или, возможно, ему тоже хотелось иметь перед ним маленькую тайну, потому что где-то внутри Сатору таилась неразвитая обида: пока Сугуру настойчиво скрывался от него, он сам перед Гето по умолчанию был как на ладони. Он бы выдал ему любую личную тайну, если бы Сугуру поинтересовался невзначай, без особой цели — для галочки. И сталкиваться с потенциальным недоверием и скрытностью в ответ на своё незапятнанное ничем доверие и открытость, что строились для него годами, было неприятно. Хотелось как-то показать ему это, дать знак. И плевать, что Годжо вообще-то не настолько «ребёнок»: он обещал себе не обращать внимания, ждать. И всё равно так хотелось ткнуть его носом в недовольство, показать, что ему надоело находиться в позиции ожидающего. — Ну мы в последнее время особо и не общались настолько часто, как раньше. Тебя ещё ко всему прочему часто не было из-за внеплановых миссий, а дел навалили невпроворот. Банально не хотел нагружать, — его голос перешёл к более мягким, но отстранённым, менее задорным нотам. — И поэтому ты решил, что отдаляться от меня будет мудрым решением? Мол, что мне так «легче»? Сугуру, ты бы лучше меня для начала спросил, — Годжо ударил его локтем о ногу, передавая недовольство, — вот ты мудрее и взрослее меня, опытнее, может, и умнее, как твердишь, но иногда городишь и делаешь такую чушь, что перечисленное меркнет на общем фоне. Я бы никогда не променял наши книги на какие-то мелочные миссии и читал бы их по ночам даже при смертельной усталости, и ты это знаешь, — Сатору встал со стула, взял одежду и направился в ванную, — заебал меня отталкивать. Вот теперь он мог гордо и в официальном порядке выражать обиду без смягчающего шутливого тона.

***

Видно было, как Сугуру не знал, как подступиться и какой подход сейчас найти, потому что их динамике слишком уж присущ преобладающий игривый нрав Годжо, что нивелировал подоплёку и уравнивал их обоих. Не то чтобы Гето не обладал лёгкостью и той же игривостью, кокетливостью: просто данные черты в его выражении хорошо служили для незлопамятности, быстром отпущении всяких обид и неприязней между ними, для «принимающей позиции», но проявлять ярко выраженные мотивы в заглаживании собственных ошибок у друга особо не пробовал. Он банально привык, что Сатору всерьёз ни разу не таил обид на него, как казалось; всегда хватало кинуть в него чупа-чупсом или маффином, когда он показывал всем своим видом наигранное недовольство и демонстративно дулся, после чего выказывал довольный и наглый взгляд ярких голубых глаз с едой в руках. Сейчас же, по дороге в магазин, на его лице преобладала давно забытая серьёзная маска и непривычная тишина вечно болтающих уст. В последний раз Годжо был максимально спокойным только в первые времена обучения по выработанной дома модели поведения — лишь позже разошёлся и более-менее открылся, отыгрывая для себя и остальных новую модель поведения, заключающейся в несерьёзности, которой ему, вполне вероятно, не хватало всё детство. Именно с таким — прохладным — Сатору Сугуру чувствовал себя неуклюже, неловко: будто ходил по минному полю, где в любой момент может разорваться мина с ярлыком прямолинейности и грубой искренности, вынудив его самого раскрыться и пойти на встречу. Если Сатору серьёзен и спокоен, то это делало его ещё более непредсказуемым, чем в те моменты, когда он вёл себя взбалмошно, шаловливо. — Хм, по-моему, сюда. Пройдя через парочку уютных штутгартских улиц с помощью гугл-карты, Годжо вывел обоих на небольшой супермаркет, чей вход располагался где-то внизу. Войдя, их окружали снующие туда-сюда с корзинками и тележками немцы, пикающие с кассы приборы для пробивки товаров и отголоски немецкого языка, такого неизвестного вживую, от того ещё более интересного для ушей. По всему магазину веяло запахом свежей выпечки. Проходя мимо полок, набитых всякой зарубежной всячиной, хотелось перепробовать и захватить с собой всё и сразу. — А ты список написал, что нам вообще надо? — Засмотревшись на этикетки лапши с ценниками, Сугуру вспомнил, что они здесь не для прогулки. — Чё… я никогда не делаю списков. Зачем мне вообще такой ахинеей заниматься, — парню невероятно хотелось потянуть за торчавший локон волос Гето, чтобы те распустились, но упорно сдерживался. Он вообще-то не в настроении. — Ты серьёзно?.. Ну тогда понятно, почему вечно жалуешься мне на цены: ты ж берёшь, что попало. Что у нас по бюджету вообще… — Ой, ну извините. Я ж не такой правильный, — Сатору, внезапно вспомнив о графике приёма пищи Гето, начал метаться во внутренних противоречиях: беспокойство и навязчивый вопрос, который так сильно хотелось задать, сталкивались с желанием гнуть своё недовольство дальше, показывать свою позицию; доказывать, что он тоже может молчать и подыгрывать ему в этой треклятой игре. — Что ты хочешь? — В смысле? — Что ты хочешь из еды? Хоть понимаешь, что с желудком собственным делаешь? Мало того, что ешь, что попало, так ещё и пренебрегаешь этим. Думаешь, только мне тут нужно правильно есть для лучшей работы техник? Тебя это тем более касается с твоей-то силищей. Кстати, — Гето закинул упаковку какой-то итальянской лапши в корзину, — пройдёмся потом по центру, я тебе очки возьму. Слишком много внимания, — Сатору обернулся и наткнулся на резко отвернувшихся бабушек, которые чуть ли не буравили его взглядом. — Ревнуешь к пенсионеркам? — В ответ Сугуру закатил глаза. Годжо не преминул уловить момент и побаловаться попытками вывести друга на какую-нибудь реакцию. Нет, он очень даже хотел его на неё вывести. Настроение ощутимо скакало, подчёркивая и без того шаткое самочувствие. Физическая слабость делала Сатору более переменчивым, временами слишком капризным и чересчур авантюрным. — Обломись, я не умею ревновать. — Да ты что. Годжо в какой-то мере это немного вывело из себя. Задело за что-то. Он не знал, почему и как именно это работает. Не сказать, что он ему стопроцентно поверил, но Сатору действительно не помнил случаев, когда тот даже бывшую ревновал при нём. На его лице всегда присутствовала маска железного удобного спокойствия, аж бесило. Глубоко в душе ему так и хотелось лицезреть Гето в таком его проявлении: страстном, защищающем, жадном, желающем. Хотелось понаблюдать за тем, как Сугуру показывает именитую нехватку внимания и собственничество, чтобы… запомнить? Проанализировать? Однако он всегда безмятежен. И почему всё вообще так выводило сейчас его из себя из-за подобного, если это наоборот признак адекватности и здоровой психики со стабильной самооценкой? Всё так, как и должно быть. — О, мы обязаны это попробовать, — Гето остановился возле отдела выпечки, где лежали некие изделия в форме кренделя с солью на нём, — до сих пор помню, как дед мне рассказывал про них: называется «брецель» — излюбленное блюдо немцев, которое они могут есть в любое время суток и наслаждаться жизнью. Многие могут думать, что они в основе своей любители пива и мяса, но не берут в расчёт выпечку: вот её они обожают. Мы мало где прошлись, но когда выйдем в центр, то уверен, что булочных будет много. Старику зашло — вот и посмотрим, — всё внимание Годжо захватили не столько брецели, сколько бросающиеся в глаза круассаны с шоколадом, поэтому, чтобы он и дальше не смущал продавщицу, Сугуру без лишних слов забрал их с собой и, схватив за край кофты, утащил за собой. Когда над тобой возвышается двухметровая шпала с белыми волосами и максимально яркими голубыми глазами, то вероятностью в восемьдесят процентов смутишься. Ещё и в еду вперился, как загипнотизированный. — Стоп, супер-важный вопрос, — резко и ровно донеслось со стороны Сатору, — немцы сладкое любят? — Не надейся. Старику пришлось погулять по городу какое-то время, чтобы найти не слишком дорогую лавку для «гостинцев». Они далеко не сладкоежки. — Всё ясно: мне здесь не место. Магазин был набит многим, несмотря на то, что как таковой обширностью похвастаться не мог: разносортные фрукты, куча джема с черешней, голубикой и абрикосами, куча специфических сладостей, которые характеризовались культурой и традициями других стран. Местами на полках красовались шоколадные кролики и яйца в честь приближающейся в Германии Пасхи, хотя совсем недавно сновала атмосфера Нового года, оставив после себя редкие огоньки на чужих окнах. Набрав себе упомянутых джемов, итальянской пасты, фруктов, йогуртов и мяса, наступал черёд направляться к кассе. Взгляд Сугуру тут и там разбегался по небольшим полкам и стендах, где лежали кучи сигарет от всевозможных фирм. — Сколько… да тут все стоят около десяти евро… Сугуру, это намёк, что тебе пора бросать, — Годжо рассматривал упаковки с предупреждениями о болезнях, всего лишь отчасти понимая, что написано на немецком, после частных дополнительных. — Нда. Неудивительно, почему компания старика скупила себе табак и делала самокрутки, так реально куда экономнее и удобнее. Может, тоже, — одну пачку он всё-таки взял прям из рук Сатору, наткнувшись на сопротивление в виде крепкой хватки, — а ты что хотел? Завязывать я пока не хочу: мне и так норм. — Другой способ найди, какой раз предлагаю. Можешь конфеты мои взять или альтернативу придумать. Всяко лучше, чем лёгкие загрязнять хуйнёй. Ещё и запах этот… — Сатору не столько сама специфика запаха сигарет раздражала, сколько тот факт, что Гето в последнее время пыхтел как заржавевший паровоз. Разве что скрывался на балконе, чтобы Сатору не жаловался на вонь, только жаловаться от этого по какой-то причине меньше не хотелось. Внутри давало о себе знать банальное беспокойство; Иери и то за день не так много выкуривала со своей тошной химией, — куришь ты сексуально, но как по мне лучше сделать перерыв от такого… ты чё так встал резко. Сугуру, ожидая обслуживания на кассе, как-то странно на него смотрел, внезапно затормозив и безмолвно намекая на свою озадаченность с немой и практически нечитаемой просьбой. За кофтой в районе шеи Годжо заметил у него лёгкое покраснение, но причину уловить не успел. — Повтори, — голос стал чуть ниже, а брови его незаметно нахмурились, делая лицо более нетерпеливым, а взгляд острее в прищуре, — предпоследнее. — Ты про ту часть, где ты сексуа… э… — в области ушей и щёк начинало предательски гореть, окатывая его, будто холодной водой, осознанием того, что он вообще только что ляпнул. Если посмотреть с общей точки зрения, то в данной фразе ничего смущающего ведь действительно не присутствовало — это то, что можно было сказать любому привлекательному прохожему, бросив подобное для поднятия себе же настроения. Это то, что Сатору с лёгкостью мог бы произнести в принципе: будь то для Нанами или для той же Иери. Даже Утахимэ бросить мог бы с саркастичным подтекстом, намеренно и наигранно флиртуя для того, чтобы выбесить её; ей банально повезло в том, что она не курила. Дело было в том, сколько веса и какое значение он вкладывал в каждый свой произнесённый иероглиф; в том, кому произнесённое посвящено и что оно по-настоящему под собой подразумевало: сколько пресловутой двусмысленности или обличающей искренности им вложено, сколько процентов именитой души. Расслабившись и потеряв бдительность всего на какое-то мгновение, Годжо перепутал козырь с обычной картой, положив её перед Сугуру как ни в чём не бывало и потеряв одно из своих будущих микро-преимуществ в их неосознанной карточной партии. — Entschuldigung Sie? Взглянув на кассира, полного непонимания во взгляде на них обоих, Сатору пустился в заливистый смех, параллельно пытаясь разбавить обстановку и перевести происходящее в шутку, после чего ловко направился к выходу, чтобы дальше ждать на улице и не испытывать себя.

***

«Я не люблю одиночество. Просто не терплю разочарований» Одиночество. Одиночество Сатору больше не любил. Любил быть наедине с собой, но терпеть не мог быть одиноким. Это казалось ему своего рода пыткой, экзаменом, показывающим, насколько же он крепок, чтобы не сойти с ума от переполненности мозга от мыслей, невыраженных эмоций и неоднозначных чувств. Психологически дома он всегда был один. Сколько бы торопливых слуг, нянь и дворецких его не окружало со своими суётами и задачами, сколько бы ни капало ему на мозги надоедливых и требовательных преподавателей с их наполняющими график предметами — он всё равно распознавал давящую вокруг собственного тела пустоту, граничащую с щекочущим ощущением прохладной бесконечности. Количество никогда не заменит качество. Все те книги, сериалы, аниме, фильмы, что он просмотрел и прочёл во время прогулов со свободным временем, — все эти впечатления и мнения хранились в нём огромным ходячим и всё более наполнявшимся архивом с замками, ключи от которых никому особо-то и не были нужны, кроме него самого. Наблюдая за выдуманными дружескими историями, он испытывал что-то похожее на фрустрацию, что становилась с каждым днём тяжелее: ему невероятно хотелось испытать что-то похожее на то, что испытывали его любимые персонажи. Ночёвки, бои с подушками, закаты и костры, яркий смех, догонялки, обсуждения, объятия, игры, прогулки, первая любовь — всё перечисленное казалось ему какой-то сказкой, иллюзией; тем, чего у него никогда не будет, потому что он родился под именем Годжо Сатору. Клеймо сильнейшего перечёркивало ему практически всё, что априори было доступно обычным детям из среднестатистических семей — это он понял ещё в раннем возрасте. Это ему говорили прямым текстом при любом удобном случае, выжигая на турецком седле головного мозга патологический, но необходимый, наследственный постулат. Наследственность обрекла его на культ одинокой силы. Большая часть его жизни — это сплошное деление на сильных и слабых, где ему самому уготован путь превосходства, путь величия. О какой традиционной человеческой будничной жизни шла речь? Является ли он одиноким даже тогда, когда окружён магами? Пока возле него существует Сугуру — определённо нет. Сатору до последнего вздоха будет удивляться собственному парадоксу во впечатанных установках, ведь признал равного себе по силе и личности он именно того, кто являлся выходцем из тривиальных и традиционных, естественно человеческих трущоб. Ни какого-нибудь нашумевшего наследника очередного впечатляющего клана с «богатой» историей и внушительным влиянием, а именно его: по началу несуразного, идеалистичного, «правильного», такого полярно ему противоположного и совершенно неожиданного, принципиального и уникального. Прямолинейного. Равного. Сугуру всегда видел в нём его настоящего, обнулив все набившие оскомину статусы между ними и установив общую нить соприкосновения, сам того не заметив, с первой же неуверенной неприязни. Он постепенно открыл ему тот мир, который Сатору наблюдал со стороны, смотря в экраны техники. Если Годжо и был одиноким, то только тогда, когда Гето не было рядом. — Боже… не пугай людей. Смотри, чтоб плохо не стало. Решив всё же оставить дома пакеты со всеми продуктами и прогуляться перед завтрашними задачами, Сугуру на свой страх и риск предложил найти какой-нибудь японский или китайский ресторан. Учитывая, что данный город был не самым большим и разнообразным в плане подобных азиатских филиалов, им действительно повезло наткнуться на тот, где готовили настоящий рамен. Если до этого Сатору ещё мог терпеть, то при виде сего искусства, приготовленного родными японцами, весь скрытый до этого аппетит вырвался наружу, выражая себя в порывистых и жадных движениях, пока со скоростью света поглощал чуть ли не всё, что они заказали. Гето по классике разносило от тихого смеха и неловкости с реакции окружающих и недоумённых посетителей. У себя на родине знакомые были слишком привычны, чтобы хоть сколько-нибудь поражаться его выходкам. При выходе глаза буквально разбегались во все возможные стороны: лёгкие солнечные лучи, предвещающие закат, освещали кучу брендовых магазинов и разношёрстных кафе. Где-то играли песни на немецком, порой они натыкались на украинских певцов и музыкантов, а иногда встречали обнимающихся, кричащих испанцев и корейцев. Тут и там красовались рекламные вывески, а вдалеке давали о себе знать атмосферные крыши католических храмов, что отдавали особенной, только им присущей эстетикой. Повсюду можно было найти стенды с брецелями или круассанами с ветчиной и сыром, пока неподалёку из окон красовалась фирменная немецкая колбаса или мигали яркие огни, сообщавшие о соседних забегаловках с лучшим пивом. Одна из них стала для парня самой странной и специфической в его жизни. — Сугуру, глянь! Тут так комфортно, фига: там столько дедов и бабушек сидит. Может, зайдём и кофе попробуем? Ты давно его не пил. — Дурак, это пивная. — Чё… — Гето указал пальцем чуть левее, где около уютной красивой лампы и сидящей подле неё читающей бабушки в миниатюрных очках стоял огромный стакан золотистого пива, с которого она время от времени делала небольшие глотки. Годжо смотрел на неё через окно максимально удивлённым взглядом, — но… — Какой ты ребёнок, Сатору. Выйдя на широкую площадь, вдалеке их встретил огромный замок, оставшийся ещё со времен давней истории и королей-собственников земель, что отстранённо напоминал мини-версию Хогвартса. По округе бродили кучи самых разных людей: кто-то кого-то косплеил, кто-то посреди всеобщего потока фотографировал друг друга или танцевал максимально причудливыми движениями. На окнах жилых этажей можно было наткнуться на вырезанные сердца, что остались ещё со времён четырнадцатого февраля. Годжо около получаса пытался заставить Гето закупиться таблетками с витаминами, как только увидел подобие аптеки, пока тот вынуждал зайти в огромный четырёхэтажный магазин с книгами или забежать в местную библиотеку, убеждая, что все таблетки он взял с собой ещё в их комнате общежития. В итоге выиграл сею битву магазин одежды с очками рядом, куда Сугуру нагло ухватил его за руку и потащил без принятия возражений. Как бы Сатору ни упирался, чтобы зайти в аптеку на всякий случай, Гето действительно казался ему чуть более оптимистичным и отдохнувшим, чем был ещё там, у них дома. Ел он за всю дорогу куда стабильнее самого Сатору, да и улыбался чаще, если не брать в расчёт ночные кошмары. Хотя вторая половина прошлой ночи прошла более-менее спокойно. Вспомнив свои потуги посреди ночи и попытки будто насильно заставить его с собой спать, уши заново напоминали о своей способности гореть без огня. Особенно при воспоминаниях об утренних иррациональных желаниях, что без будильника бы сто процентов воплотились в реальность. И автоматических выводах, что сопровождали такие действия. Годжо знал, что так о друзьях не думают. Даже о лучших. С друзьями такое делать не желают. Мысли распространялись словно некий вирус, куда хлеще какой-то там нашумевшей мировой короны. Это было начало атаки на поражение его собственного предполагаемого «Я», в существовании которого он сомневался каждый божий день. Зайдя в магазин, Сугуру как обычно оставил Годжо на попечение самому себе, быстро затерявшись в одеждах и аксессуарах. Эта деталь в нём всегда забавляла и выматывала парня одновременно. Помимо магазинов и киосков с книгами, Гето всегда тащил его «мельком глянуть» одежду, что могло растянуться на час или два, если тот расходился. Своеобразная медитация; что-то подобное у Сатору происходило тогда, когда он гулял по кондитерским или магазинам с прочими сладостями и размышлял, что же лучше на сегодня, а что лучше на потом. Выматывало даже больше не из-за фактора времени, а потому что всё, что делал Годжо в такие моменты, — это валялся на диванчиках и играл в игры, иногда читал книжку, которую ему одалживал Сугуру, или мечтал, пока друг мерился себе и ничего особо не показывал. Сатору видел результаты уже после походов, но присутствовать при процессе ему не давали. Не то чтобы его это злило: он, скорее, любопытствовал и интересовался, почему так. Может, Гето просто не считал это стоящим внимания. Малость возмутительно. Да, Годжо не мастак в моде, но стиль Сугуру знал и чувствовал более чем, как он думал: успел выучить за все годы. Хотя, он ведь и сам ни разу не ходил к нему. Почему бы не нарушить последовательность? Встав с кресла, Сатору пошёл в ту же сторону. Около раздевалок он наткнулся на переодетого Сугуру, который о чём-то больно увлечённо трещал с какой-то девушкой и тихо смеялся, жестом показывая на другие штаны, что были чем-то похожи на итак одетые. В то же время она слегка ощупывала его талию с целью понять, как сидят. Ещё и на своём треклятом мягком английском общался. Годжо никогда не думал, что так рано обнаружит в себе признаки сумасшествия. Иначе он не знал, почему настроение так резко упало с приятно удовлетворительного до раздражительного при виде улыбающегося случайной девушке Гето. Он всегда был популярен среди них своей спокойной харизмой уличного музыканта или татуировщика, это общеизвестный факт. Всё это напоминало ему ситуации с его бывшей, он это время всеми фибрами души ненавидел, потому что причин адекватных в оправдание себе не находил совершенно. Этот прикол ему по генетике со способностями передался? Можно ли было хоть как-нибудь это всё подавить, аннигилировать, растоптать внутри себя? Чтоб обратно стать привычным клоуном без мясорубок и ураганных танго в душе. — Сатору? Ты чего тут? Тоже купить что-то захотел? — Две пары озадаченных глаз стали резко направлены на него, заметив его длинный силуэт в зеркале. — Э… нет, я просто тебя потерял. Снаружи подожду. Гето перемену заметил, но, судя по всему, тактично проигнорировал. А может, и не заметил. Оно бы было и к лучшему. Парень бы сейчас и сам закурил: поди понял бы этот всеобщий прикол с расслаблением нервов от процесса курения. Или от чего люди там наслаждаются, когда этим занимаются. Усевшись на край бордюра, Сатору без лишних движений ожидал. На небе кто-то разлил разбавленную розовыми и оранжевыми оттенками акварель, смешав её с нежным голубым фоном. И что бы там в душе ни происходило — вселенная продолжает свой бесконечный ход. К такому выводу закономерно возвращаешься, когда видишь, как при внутренних метаниях любого рода что люди, что природа, если и не НЛО, не прекращают жить дальше. И какова же тогда истинная ценность единичных волнений по сравнению с целым существованием? Наверное, нулевая. Возможно, ему действительно давно стоило столкнуться с реальностью и признать, что то, что он ощущает к лучшему другу — не совсем норма в их привычных отношениях. Так он думал ещё во времена прочтения всяких комиксов, где похожая ситуация происходила между главными героями, чему он со всем присущим ему возмущением поражался, мол: «Да как так можно? Они ведь просто гуляли вместе и общались, что такого может произойти, чтоб у него происходили эти тупые тудумы?!». Вот и он не знал, что такого между ними успело произойти, чтобы теперь Сугуру незаметно для себя мог с лёгкостью манипулировать настроением Годжо и выводить его из себя обыкновенным общением с противоположным полом или наличием личной жизни. Как же глупо. Что же и когда именно произошло, что теперь ему приходилось сдерживаться, чтобы не дотрагиваться до него хотя бы каждые пару минут для восполнения эфемерной батареи; что случилось, что теперь его сердце всё явнее даёт о себе знать ускоренным темпом сквозь усиленное игнорирование при любом «знаке внимания», подразумевающем под собой ничего, кроме обыкновенных дружеских жестов? Что случилось, что после подобного его могло невзначай подставлять физиологическими реакциями собственное тело? А вдруг он перепутал, и происходящее с ним — абсолютно нормально? Может, он метеозависим? Вдруг, у него что-то не так с проклятой энергией из-за каких-нибудь пространственных неполадок? Вдруг она просто шалит, а все симптомы — банальное совпадение, либо реакция, вытекающая из чего-то иного? Что ему делать? Что думать? Как себя вести? — Ма-а-а-ама, посмотли! У дяди глаза похожи на озело Синевил, смотли! Дядя, у вас глаза ночью светятся? От бренных размышлений Сатору отвлёк какой-то мелкий, говорящий на родном японском языке мальчик. Смотрящий пристально своими карими узкими глазами он даже не осознавал того, как прямиком на его макушке и до подбородка уселось что-то похожее на жирную и уродливую проклятую муху с пятьюдесятью глазами микроскопического размера и разных оттенков, порываясь просунуть свои тонкие, ещё несформированные щупальца в его ноздри и уши. Пока он рассматривал глаза Годжо как какой-то детский калейдоскоп, робко дотрагиваясь до чуть ли не платиновых волос, его голову окутывала отвратная, будто выбравшаяся из глубин клоак болотного цвета жижа, высасывая чистую жизненную энергию. Возможно, то, что он сам этого не видит, действительно к лучшему. Некая форма психологической защиты, ложный иммунитет для глаз от теневых сторон их же внутренней сущности. — Аки, отстань от человека! Нашёл моду к людям приставать, перестань лезть, пошли уже! Извините за это… — схватив сына за руку, женщина потащила его в другую сторону, явно сильно куда-то спеша. Голос у неё был охрипшим. Быстро осмотрев, Сатору заметил на её шее проклятых пиявок. У людей постарше сопротивляемость в силу возраста ослабевает, поэтому повезло ей в последствиях меньше. Такими темпами она очень скоро потеряет голос. Уходя, упомянутый Аки не оборачивался и смотрел ему в глаза, улыбаясь и восхищаясь, судя по всему, цветом его радужки. — Эй, — испугавшись резкого прикосновения за плечо, вырвавшего его из раздумий, Годжо неосознанно включил технику, несильно ударив руку подошедшего и опешившего Сугуру. — Ой, извини. Там мальчик был, — пытаясь высмотреть его в толпе, Сатору понял, что потерял, — у них в семье, как я понял, проклятья поселились. Ты обычно первым в таких случаях вызываешься, пошли, пока ещё не… Не дав ему договорить, Сугуру коротко осмотрел глаза парня, тихо хмыкнув, и надел ему новые чёрные очки. Пока Годжо осторожно осматривал их, Гето достал очередную сигарету и поджёг, делая очередную глубокую тягу. — Спасибо. Лучше футляр купить, чтоб я снова их не разбил… — щека предательски начинала выборочно гореть, — там у малого на голове жижа какая-то. — И? — Сугуру безмятежно продолжал курить. — В смысле «И?»? Ты же сам недавно талдычил мне как мантру, что слабых защищать нужно, не забыл? — И ты назвал это всё пустой чушью. Передумал? — И ты не соглашался. Передумал? — Мировоззрения меняются. Этих обезьян я защищать больше не намерен. Сатору обычно ничего не видел в глазах других, кроме сухой биологии, когда порывался найти в них отражение заезженной души из нашумевших описаний. Однако сегодня Сугуру стал его личным первооткрывателем. Или личным палачом. Навряд ли то, какой холод и безразличие он там уловил, можно было назвать душой в её прямом или переносном значении. Скорее, видимым выражением его «Я», так лучше. Точнее, нового выражения его «Я», прежде Сатору невидимого и незнакомого. Всегда ли оно там было, ожидая правильного момента для выявления себя, или он что-то упустил, пока занимался чушью от верхушки. Парня внезапно вернуло в момент, когда он испачкал свитер Гето собственной кровью, в ту осточертевшую ванную комнату, в которую он спокойно из-за ассоциаций теперь навряд ли уже зайдёт. Снова ощущалась призрачная, но прочная стена между ними, которую он, кажется, так и не преодолел с помощью нахождения с ним рядом, как раньше. Это потому, что он был с ним рядом лишь физически? Или потому, что как раньше уже не станет? А как тогда станет? Зачем ему нужна была техника Шести Глаз, если то, что ему действительно требовалось видеть, он пропускал мимо себя, пренебрегал, сам того не замечая. — Когда это ты успел поменять своё, позволь поинтересоваться? Какие обезьяны, господи, ты о чём? — Забудь, Сатору. Даже если бы ты заметил и раньше, то всё бы было абсолютно так же. Вокруг ходили люди, наступая на ноги и пихаясь, спеша по своим делам и плевав на всё, кроме тревожащих проблем. Сейчас каждый из них стал в глазах Годжо не больше, чем прозрачной массовкой без капли идентичности. Гето курил вторую по счёту сигарету без остановки. Холод янтарного отблеска в карих глазах сменился на усталость и сомнение, балансируя с желанным безразличием, которое он не мог держать на себе безостановочно со своей излюбленной дружелюбной улыбкой. Его небрежно собранные волосы развевало по ветру, что даже сейчас это ненавязчиво притягивало взгляд. И это так раздражало. Внимание постоянно смещалось на какую-то ерунду, провоцируя диссонанс и размытие. — Вот ты когда-нибудь задумывался о том, в чём корень всех наших проблем? — Сугуру протёр свои глаза слегка трясущейся рукой и проверил время на телефоне, снова устремляя взгляд прямиком на Сатору. Надо же. Если раньше вот так смотреть друг другу в глаза ощущалось чем-то по-своему недоступным, то сейчас мнимые рамки оказались не более чем какой-то формальностью, — оглянись. Видишь их? — Он кивком указал на пару молодых людей, которые о чём-то агрессивно спорили, активно жестикулируя. — Пока она пытается ему втереть свою никчёмную точку зрения, то он продолжает в таком же духе в ответ ей твердить бессмысленную чепуху, повышая тона и даже не пытаясь включить себе мозги и найти чёртов компромисс. И это то, что прямо сейчас провоцирует где-то в слоях нашей планеты скапливаться проклятую энергию; это то, что в принципе кладёт начало выработке проклятой энергии как таковой, то, из-за чего происходит весь сброд, из-за чего тебя самого чуть ли не убили. Почему никто об этом не задумывался? Почему бы просто не избавиться от них, от этих подобий обезьян, что так уверенно возвели себя на пьедестал эволюции, нарекая умнейшими, оставив только магов? Ты сам подумай, Сатору. Зачем я столько времени защищал то, что порывается испортить мне жизнь? — Ты сейчас серьёзно намекаешь с помощью геноцида создать какой-то идеальный мир? Сугуру, это же невозможно, где ты этого вообще набрался? Хоть понимаешь, что несёшь? Это абсурд! — Если для тебя мои взгляды — абсурд, то нам не о чём разговаривать, — он поджигал третью по счёту сигарету, — я сюда согласился приехать только для того, чтоб в лишний раз убедиться в правильности решения, — в голосе проскользнуло сомнение, за которое Сатору автоматически ухватился. — Что ты уже решил? — Уйти. Я не хочу жить в таком мире. Он мне отвратителен, мерзок. При такой системе мы обречены на вечный замкнутый круг из последствий, которые создали даже не мы, понимаешь? Я не вижу в этом всём смысла и каких-либо перспектив. — Уйти. Хм, хм, хм. То есть это всё, на что тебя хватило? — Годжо пустил презрительный смешок, смешанный с накапливающимся раздражением. На горло будто давило что-то изнутри. — Значит, ты готов перечеркнуть всё, что было, — он сделал охватывающий жест руками, — со мной. Со всеми нами. Ради какой-то абстрактной, вот максимально неустойчивой идеи. Сугуру, я озвучу, ха-ха-ха: ты хочешь вырезать восемь миллиардов людей. Насколько ж тебя и твоего высочайшего смысла на это хватит-то? Надолго ли? А ты не думал, планировщик херов, что будет после? Ты полагаешь, что проклятая энергия иссякнет, и мы счастливо заживём? — Пробирало на смех. — Поспешу тебя разочаровать: эта дрянь будет с нами всегда. Мы сами — носители. Если не от них, то от нас, от тысяч, если не миллионов уже живущих проклятий. Мы — их продолжение, обыкновенная ошибка природы, смешанная с феноменом проклятия, которого априори не должно было быть с самого начала. Смекаешь? Тех, кого бы стоило вырезать, — это нас, — подойдя к Гето практически вплотную, Сатору через силу снял недавно подаренные им очки и вложил их ему в привычно тёплые ладони, — если ты собираешься уйти, продолжая меня отталкивать, то не дари мне ничего. Обычно я всё сохраняю, — отойдя на небольшую дистанцию обратно, Годжо запрятал руки в карманы, — никогда бы не подумал, что настоящим ребёнком в нашей паре окажешься ты, — ощутив внезапную острую нужду в одиночестве, Сатору молчаливо развернулся и пошёл в сторону парка, оставив Сугуру где-то позади шумящих людей. В Штутгарде обещали дожди.