Лего

— Давай, малыш, неси! Ну же, глупенький. Алекс тормозит у ворот, сдёргивает солнечные очки и почти вылетает из машины. По зеленому газону у дома носится веселый дог, а с ним, не уступая в прыжках и скорости, Николь. В руках у нее любимые игрушки пса. Она бросает, а он приносит. По трем сторонам стоит охрана, не спускающая с девушки глаз. Мира нервно топчется с четвертой, качая головой и перебирая пальцами. — Какого хуя тут происходит??? — Злобный рык Соло вырывается, казалось бы, быстрее, чем успевают губы его выдать. Она спешно приближается к этой странной компании в эпицентре с улыбающейся девушкой, которая отвлекается от игр с Боско, услышав громкий голос. Мира в секунду оказывается рядом с яростной хозяйкой дома, требующей немедленных объяснений. — Алекс, хорошо, что ты тут. После твоего отъезда Ники стало плохо — острейшая головная боль. Ее скрутило, кровь из носа пошла. Я позвонила Руфусу. Он сказал, что в Техасе. Сказал, что оставлял у нас обезболивающие, когда в прошлый раз вправлял Райли плечо… — Мира, короче! — Короче, они мне всадили промедол. — Выдает запыхавшаяся Николь, оказываясь рядом. — Я, конечно, извиняюсь, но откуда у вас опиоидный анальгетик, ребят? — Растянутый черный свитер падает с одного плеча, но девушке это нисколько не мешает. Она то и дело его поправляет и продолжает улыбаться, задирая пристающего к ней пса. — Хотя с твоими играми, Лекси, удивительно, что не морфий. Соло с нескрываемым шоком всматривается в раскрасневшееся лицо Николь, руки которой тянут канат из пасти дога, но пес оказывается сильнее и за секунду утаскивает ее вновь на газон. Лечением всегда занимается личный врач сего дома Руфус Силджи. Колет, вправляет, ставит диагнозы. Соло звонит ему каждый раз, как ситуация с перевоспитанием очередной детальки выходит из-под контроля. Ну, или слишком много крови. После двухмесячного перерыва мужчина, видимо, немного расслабился, поэтому сегодня не успел. А еще не успел пополнить запасы домашней аптечки. Естественно, Мира не доктор и может накосячить, что, собственно, сейчас и случилось. — Она через пол часа после укола проснулась… Такой. Толкнула Мишель и выбежала. Я ее только на лужайке увидела. Хорошо, мальчики предупреждены — сразу взяли под свой контроль. Я сказала им, чтобы не трогали пока. Просто безобидные игры с собакой. И вот ты приехала. Может дать команду? Пусть заведут ее в комнату? Алекс все еще не сводит глаз со своей взъерошенной пленницы, что бросила теннисный мяч на другой конец двора и закричала несущемуся за ним Боско: «Беги, Форест, бегиии». — Нет. Дам отмашку, когда надо будет. — Этот свитер пахнет тобой, — Николь молниеносно сокращает расстояния — была на газоне, а теперь в полуметре от Соло и Миры. — Твой? Точно твой. Такой же, как твоя душа. Если она вообще есть. — Последнее произносит вкрадчиво, играя бровями. Мира схватила первое что попало под руку, когда выбегала вслед за девушкой. Кое-как заставила натянуть поверх пижамной майки. А штаны прихватить не успела. Хорошо, что кроссовки девушка надела сама. Сейчас бледная женщина, корящая себя за глупую ошибку, наблюдает за своей подопечной и понимает, что шорты мало согреют. Как бы та не заболела. Алекс смотрит в смеющиеся глаза перед собой, на жестикулирующие руки с тонкими пальцами и непроизвольно ухмыляется: Николь вертит головой по сторонам, забирает мяч из слюнявой пасти и вновь бросает его псу, небрежно откидывает падающие на лицо волосы. — Они так и будут за мной ходить? — Пальцем тычет в охранников, которые снова взяли ее в оцепление. — Слишком много внимания. Ты же сейчас рядом. Уверенна, что точно осилишь такую, как я. Да и их уложишь, если понадобится. Улыбка Соло расползается шире. Эта девчонка под кайфом притягивает намного больше, чем та, забитая в холодном углу. — Им полезно разнообразие. Может, в комнату свою вернешься? Ники в который раз поправляет свитер на плече. — Я только вышла. Ты держишь меня в темнице уже… Уже очень много времени. Ну, если не считать отгулов, которые я брала, — в голове у нее рождаются фрагменты неудавшегося побега и дня рождения Мишель. — Давай прогуляемся? А вообще, я и сама могу, чтоб не задерживать ваше превосходительство и не отвлекать от черных дел. Тем более эти ребята, — делает оборот с оттопыренным пальцем вокруг своей оси, — мне точно скучать не дадут. Алекс едва заметно вздыхает, достает сигареты из кармана и медленно начинает движение по дорожке. Николь понимает, что это такое «да» и пристраивается рядом. Потом чуть поворачивает голову к охранникам: — Мальчики, вы также приглашены. Смотрите внимательнее за мной. Вдруг я вверх убежать задумаю. Сейчас и такое могу. — Подмигивает и смеется. Легкой рысью вслед за всеми скачет Боско. Он все старается привлечь к себе внимание Остин, сует в руку мяч, заигрывает. А та не отказывает. — И сколько действует препарат? — Алекс достает телефон из заднего кармана, чтобы взглянуть на время. — В медицинских целях — три — три с половиной часа. В наркотических, — Николь двумя руками показывает на себя. — часа два. Зависит от организма. Если первый раз закидываешься, то ловишь приход часа четыре. Меня точно отпустит раньше. — Она задирает голову к небу и щурится от ярких лучей. — Смотри, облако на тебя похоже: вон голова, тело, руки. Ноги и метла между ними. Не хватает только широкополой шля-пы, — виснет на плече спутницы, выговаривая последнее слово по слогам. Алекс поднимает взгляд вверх, но быстро возвращает его назад: — Смотрю, ты не новобранец в приходах от промедола. — Промедол, метадон, пентазоцин. Я же врач… Была им. Там подобного добра всегда валом. — Так ты в завязке? — Я не в привязке. Долго — не значит постоянно. Это даже не значит часто. Или ты думаешь, я спокойная, робкая и нежная? — Дорожка ведет их за дом, к заднему двору, который прошлый раз показался Николь очень зеленым. — Травка, экстези, героин — все было. Моя жизнь достойна галлюциногенных красок. Она вдруг срывается с места, пробегая мимо Алекс в сторону террасы у дома, но ее останавливает сильная рука охранника, идущего слева, болезненно схватившая за предплечье. Но тут же отпускает, когда в воздухе скрежещет холодное «Не трожь». Николь делает своей спасительнице наигранный реверанс и продолжает путь к одному из зелёных островков у бассейна, на котором виднеются черные тюльпаны. Возится там, пока Алекс наблюдает. Возвращается с одним цветком в руках. — Даже тюльпаны черные. — То и дело подносит к носу растение, нюхает и довольно улыбается. Путь по каменной дорожке вновь возобновлен. — Ты юрист, как я поняла. Компания своя, штат, деньги рубишь. — Правильно поняла. — А семья: мать, отец, братья, сестры? — Есть и такое тоже. — Спокойный ответ, расслабленная реакция. Ни намёка на ледяную ярость, раздражение и гнев. Николь крутит в руках цветок и старается заглянуть в глаза идущей рядом. — Че так сухо? — Мы не близки. — А. Завидую. Алекс улавливает неподдельную правду этого слова. Достает сигарету, закуривает. Зажигалка выпадает из рук. Ее переступают и следуют дальше. Дорожка лежит мимо деревянной площадки, на которой аккуратно стоят удобные кресла, а посреди — каменное кострище. Такое же есть и на террасе у дома. Кто-то любит огонь. Николь на миг ловит флешбэки из прошлого. Хорошего прошлого. Того, в котором есть Мэри у костра. Где радость и беззаботность. Прошлого, у которого тогда было будущее. Подходят к мини-стадиону, и Николь вновь срывается с места, спешно засовывая цветок в руки охранника, что рядом. Соло тут же подает ему знак. Тот ускоряется, обгоняет Ники и останавливается за пределами стадиона, у входа в «коридор» ведущий к оврагу. Но девушка туда и не собиралась. Она кружится по зеленому газону, закрыв глаза. Алекс встает у края беговой дорожки. Засовывает руки в карманы джинс. Ее желваки подергиваются, но сознание спокойно, без малейшего намека на злость. Когда-то, за то, что одна из деталек не санкционированного покинула положенное ей место, ее наказали болезненными переломами. Сейчас что-то останавливает Соло от применения физического давления к девушке, которая много себе позволяет. — Лекси, — кричит Николь, не останавливаясь и не открывая глаз. — М? — Я с тобой спать не буду. Ухмылка. — Придется брать силой. А ты не станешь. Ты хоть и дьявол, но глаза у тебя человеческие. — Тормозит на месте. Ее ведет тут же в сторону из-за потери координации. Падает на мягкую траву, заливаясь смехом. — Вставай. — Неа. Тут хорошо, — синхронно шевелит руками и ногами. — Можно сделать ангела… Травяного! ТравАнгела! — Ники, встань! — Я — Сэм! Ники мертва. Почти два года как. Алекс ловит раздражение. Не любит препирательств, но пока терпит. Подходит к распластанной девушке, смотрит сверху вниз. — Николь! Та вмиг подскакивает и становится впритык, почти касаясь носом хмурого лица Соло. — Меня зовут Саманта! — Делает акцент на имени, крича изо всех сил. — Не Николь Остин! Саманта! Саманта, мать его, Фостер! — толкает черные плечи и пятится на пять метров назад, рыча на всю округу. — Вряд ли бы ты хотела оставаться Алекс Соло, если бы была там, где была я. Если бы пережила нечто похожее. Вряд ли бы ты вообще кем-то захотела оставаться! — Снова сближает расстояние. — Три побега, Лекси. Две попытки суицида. Неудачный аборт с осложнениями. Вот ЭТО — Николь Остин! Маленькая, доверчивая девочка, так страшно пережившая смерть матери. Девочка, ставшая в глазах собственного отца сексуальным объектом! Девочка, которой некому помочь! Не к кому обратиться и пожаловаться! Которой в доме на тысячу квадратных метров негде спрятаться. С камерами наблюдения даже в ванной комнате. Девочка, которая умоляла на коленях не делать больно. Девочка, которую трахали больше двух часов в ее первый раз. Сумерки медленно волочат за собой черную одинокую тучу. И ветер становится злым и настойчивым. Николь хаотично движется по зеленому полю, а глаза не видят перед собой ничего, кроме пелены из слез. Ее начинает трясти еще больше, когда на щеку опускается первая дождевая капля. — Я ненавижу дождь… — Она говорит шепотом, но Алекс слышит. — Ненавижу. Хотя мы с мамой часто сидели у камина, когда он шел. Пили горячий шоколад, грызли печенье, которое сами пекли. Она рассказывала мне истории, а я наслаждалась. И была так счастлива. Пока вместе с ее смертью дождь не привел меня в его комнату. Мне едва исполнилось одиннадцать! Я нуждалась в защите от грома и кошмаров! Я плакала, прижимаясь к телу под теплым одеялом, которое было моей единственной надеждой! А он, знаешь, что произнес? «Ты так похожа на мать»… А потом засунул руку мне в штаны. У меня была истерика две недели, не переставая. Он ходил, извинялся, понимал на тот момент, что сделал. И я поверила. Николь Остин поверила в это раскаяние. Продолжала любить, ценить. Пока в такую же грозу не ощутила, как с нее сдергивают пижаму. Не тихо и нежно, чтобы не разбудить, а яростно и быстро. Как снимают свои штаны. Как разводят ее детские ноги. — Николь уже вся дрожала, пропитавшись дождевой водой, но с места не двигалась. Не двигалась и Алекс. — Я на утро не могла встать. Простынь можно было выжимать от крови. Но кто ж повезет в больницу? Да и зачем, если врач всегда под рукой. Залатал, выходил. Дал перерыв в месяц… Ну а потом… Плохое настроение, много алкоголя, неприятности на работе — все выплескивалось у меня между ног. У него и радость вызывала желание: ставил на колени, засовывал под стол… Он не разрешал мне заводить знакомства. Никакие. Ни женские, а уж тем более не мужские. Я пыталась уйти в двенадцать. Исчезнуть, убежать. Но он нашел меня. Нашел и довел до суицида. Вновь достал с того света. Каждый день кричал, что в этом городе я не спрячусь, а в другой не смогу уехать. А если опять попытаюсь — закроет меня в подвале на всю оставшуюся жизнь. Продрогшая от холода девушка пытается взять себя в руки. Опускает голову. Часто дышит. Сдерживает дрожащий голос. В ее душу возвращается пустота, гнетущая тьма и обреченность. — В шестнадцать я исчезла. Прожила в Индианаполисе счастливейший месяц в доме бабушки единственной моей подруги, которой так и не смогла сказать правду. Он меня нашел. Нанял детектива и нашел. Догадайся, Лекси, что было дальше? Желваки Алекс играют без перерыва, но взгляд остается таким же стеклянным и холодным. Можно даже сказать равнодушным. Насквозь промокшая одежда противно чавкает при малейшем движении. — Подвал. Полгода. Полгода заточения. Не находишь схожести ни с чем? А еще каждодневный секс. Он извращался, как мог. По-моему, напрочь забыл о том, что я его дочь. Считал просто наложницей. Я перерезала вены гвоздем, который доставала четыре месяца из бетонной стены. Откачал. Выпустил, когда вживил мне чип в голову. — Николь быстро подходит к Соло, берет ее руку, сгибает все пальцы, кроме указательного, и прижимает его к углублению над своей шеей у основания черепа. Под подушечкой чувствуется шрам. — Вот сюда. В яремной ямке. Я сама его вытащила в восемнадцать. Сразу, как только переехала в общежитие. Чтобы он отпустил меня учиться, я выбрала нужный ему университет с нужными ему факультетом и специальностью. Мне было все равно, честно говоря. Цель всегда преследовалась одна — побег из этого ада. Домой не приезжала даже на каникулы. Ссылалась на загруженность. Была пару раз по велению, но упорно тянула с собой соседку по комнате. Хорошо, что она всегда соглашалась. Я видела его взгляд… Он очень хотел меня. Но я как щит держала Синди. Она даже подумала, что я на нее виды имею. — Николь горько улыбается от абсурдности сказанного. — А потом он нашел себе Керри. Я на его свадьбе была счастливее невесты. Думала, что наконец, смогу вздохнуть, пожить. И он позволил. Позволил, наслаждаясь молодой женой. Интернатура, ординатура... Конечно, никто не дал мне выбрать самой. Забрал к себе. Я боялась до смерти. Каждый Божий день молилась… И он не трогал. Видимо, повышение и тело Керри меня спасали. — Волосы мокрой вуалью опускаются на глаза от резких взмахов головой, Николь их отбрасывает и продолжает, нервно двигаясь из стороны в сторону. — И тут развод. Она с ним разводится. Не вынесла того, что он творил с ней в сексуальной жизни. Уходит. Ни с чем! В никуда! Убегает. И тогда я почти сошла с ума от страха. Ведь он так смотрел на меня каждый раз. Одними глазами кричал свою излюбленную фразу, которую я слышала на протяжение многих лет: «Ники, зайка, подойди и сделай папочке хорошо, как умеешь только ты и твои губки»… — Это воспоминание рождает вой. Громкий и обреченный. Сердце заходится в груди, теряя ритм. Выпрыгивает, готовое просто перестать биться. — Мне хватило дня, чтобы начать отношения с Адамом. Он давно пытался получить мое внимание, но я тогда и мысли не допускала. Никакие отношения мне были не нужны. Противны. Не могла представить, как это добровольно спать с кем-то. А тут… Интуиция подсказывала мне, что лучше он, чем голодный… — Всхлип. Рыдания, перетекающие в истерику. — Отец одобрил. Представляешь? Они часто бывали в паре на операциях. Адам ему нравился. Я спустя месяца два смирилась и расслабилась. Переехала к нему. Не хотела, но это было нужно. Да и он предложение сделал. Идеальный вариант, чтобы больше не … не вернуться назад. Адам был нежным. В постель не тянул насильно. Ждал. И бывало, по долгу. На работе много внимания оказывал, заботился. Я ломала себя. Спала с ним. Было трудно, но смогла. А однажды… однажды он меня ударил. Просто потому, что не захотела в очередной раз. И я ушла. В этот же день! Никому не хотела давать опять себя унижать. Мне хватило детства. Вернулась в общежитие. Николь замолкает на минуту, чтобы немного перевести дух. Затем продолжает: — Перед моей первой самостоятельной ангиопластике я очень сильно нервничала. Когда она прошла успешно, я вернулась домой и рухнула на кровать. Проснулась от прикосновений. Адам сидел рядом. Гладил меня по волосам, рассматривал. Я подскочила… Попыталась его вытолкнуть. Он рассердился и превратился… Он превратился в отца. Схватил мои руки, повалил на кровать… Не выпускал из-под себя до утра. Трахал, трахал, трахал! Когда уходил, бросил, что доволен советом доктора Остина. Сказал, что надо было раньше к нему прийти. И чтобы я платье выбирала как можно быстрее… «Не пытайся жаловаться, милая. Откладывать. Твой отец придет в ярость и накажет тебя» — цитирует Николь, почти задыхаясь. Ее глаза жмурятся, а ногти впиваются в бедра. — Я убегала с двумя тысячами в кармане. Половина ушла на дорогу в Нью-Йорк, а вторая на новые документы. Потом «В Добрый путь», Каннели, работа. Почти два года самой лучшей жизни. Пусть и со страхом, что найдут. И они ведь искали. Близко искали. Ищут до сих пор, точно знаю… Ну а потом… Николь замолкает. Смотрит из-под ресниц на Алекс. Медленно к ней подходит. — Случаешься ты. Знаешь, Лекси, если человек рождён в аду, ему не выбраться к свету, куда бы он не следовал. — Даже сквозь сильный поток дождя были видны слезы на карих глазах и убийственная боль. — Ты довольна? Эта история тебе была нужна? Ее мне предстояло рассказать сквозь страдания? Видишь, неправильная дозировка лекарства иногда приводит к подобным смелым выпадам. Я бы точно не поведала тебе этого в здравом уме. Даже если бы ты переломала мне все кости. — Истерзанная воспоминаниями девушка касается ладонью мокрой щеки Соло. Она смотрит ей в глаза. Не мигает. Просто старается лучше разглядеть. Едва ощутимо поглаживает большим пальцем. — Отпусти меня. Пожалуйста. Алекс также не убирает своих темных глаз. Дождь остается где-то за границей разума. Не чувствуется и не привлекает внимания своей силой. — Нет, — гремит спустя долгую минуту. — Ты моя. И таковой останешься. Звонкая пощёчина заполняет пространство. Николь рычит, готовая вцепиться в горло. Но ее держат чьи-то руки. Не дают воплотить в реальность все, что сейчас ей так необходимо. Последнее, что слышит почти ушедшая в небытие девушка — это спокойный голос Соло: — В дом ее. Разум отключается.