Лего

— Доброе утро, милая. Пойдем завтракать. Николь даже подскакивает, когда, выходя из ванны, встречает в комнате Миру. У нее в руках одежда. Каждый день женщина приходит, чтобы принести домашние вещи, справляется о самочувствии, узнает о пожеланиях на завтрак. Связь крепнет. Можно назвать ее дружественной. Выбор в окружении все равно не велик: Мишель не многословна, Беатрис встречается редко, охранники точно не годятся в собеседники. Не с Алекс же дружить. Хотя и та редкий гость. Уже три недели заточения, а виделись они раз семь, да и то не долго, если не считать ночного допроса и прогулки, которая вспоминается туманно. Стоп. Пойдем? — Переодевайся и выходи. Мира успела испариться прежде, чем Николь уточнить, куда именно «пойдем». Натянуть свободные фиолетовые штаны в крупную белую клетку оказалось проблемой. Мешает боль в спине, неизвестно откуда появившаяся. В этом доме всегда гостит боль. Уже даже привычно. На руке синяк. Хорошо, что рубашка с длинными рукавами. Влажные волосы лучше собрать. Вроде все готово. Собрана. А куда идти-то? — Сюда, милая, — слышится где-то за лестницей. Значит, правильно поняла Николь в самый свой первый день, что там сквозная столовая. Прямоугольный стол из матового темно-серого мрамора и полукруглые кресла того же цвета. Если двигаться дальше, то можно выйти к перекрестку, ведущему к дверям на задний двор и главному входу. Этакая закольцованность и незамысловатость. Мира уже ждала у места, тем самым показывая, куда присаживаться: с края, лицом к прекрасному виду, расстилающемуся за пределами дома, и к Алекс, что сидит на темно-сером диване у прозрачной стены. Она разговаривает по телефону, курит и оценивающе глядит на появившуюся девушку. Сегодня с ней что-то не так. Кажется, что в темной голове, накрытой капюшоном, идет решение сложного ребуса. Озадаченность. Новый для Николь образ. Обычно Соло выдает фразы, имея броню из осведомленности, понимания, знания. Сейчас больше слушает и молчит. Только и доносится «Угу… Да… Нет… Надо подумать» … Ларс вновь постарался: целая гора панкейков с шоколадным сиропом. От них еще чувствуется тепло. Но есть не очень хочется, когда в тебе прожигают дыру. Надо сделать усилие. Первый кусочек отправляется в рот, и глаза немного прикрываются от наслаждения. Вкусно. Особенно густой шоколад. Подобные блинчики готовили в кафе напротив дома. Мэри специально бегала туда за ними, когда видела мрачность или грусть на лице своей подруги. Бедра что-то коснулось, и Ники вздрогнула. Это Боско. Почувствовал ее и принесся, держа в пасти любимую игрушку. Девушка заулыбалась: милый плюшевый гигант. Он сейчас почти доставал ей до плеча. — Малыш, я поиграю обязательно с тобой позже. — Карие глаза смотрят с любовью на игривого и радостного пса. — Если позволят. — Звучит уже тише, а невольный взгляд уходит в сторону дивана. Тот виляет хвостом. Бросает игрушку и убегает. Возвращается вновь с новой. Оббегает с другой стороны, бросает. — Он все тебе притащит сейчас. — Мира и сама не сдерживает улыбки, протирая листочки комнатного дерева за спиной Николь. — … Не вздумай даже, пока я не посмотрю. — Привлекает внимание холодный голос Алекс. Она встает с дивана и следует куда-то за плечо Николь. В ее руке пустой стакан. Кубики льда не успели растаять. Они бьются о стеклянную преграду, пока их не утихомиривает льющаяся жидкость. В этом доме разжиться бухлом можно в любом углу. Боско решает, что огромный коричневый медведь произведет неизгладимое впечатление, поэтому тащит его, закрывая себе обзор. Не рассчитав, толкает локоть призадумавшейся Ники. От такой силы вилка вылетает из руки, а пальцы оказываются в тарелке. Мира грозно ругается: — Боско, неугомонный слон, иди на место. Сейчас, милая. Принесу другой прибор. Дог, поникший и прижавший уши, неспешно семенит в сторону выхода, оглядываясь, но не смея нарушать команду, а Николь грустно провожает его взглядом, подняв вверх руку с перепачканными в шоколад пальцами. Она любит животных больше, чем людей. Дома у нее была рыбка. Папаша в гневе раздавил ее ладонью. Больше никого заводить не хотелось. — Он же так спешил, делился любимыми вещами. Ну, чуть не рассчитал. Я его уж простила. Как меткая молния по телу простреливает электрический импульс, когда ее запястье невесомо сжимают, а два шоколадных пальчика засовывают в рот и облизывают, не переставая «угукать» кому-то в телефон. Паника, шок, дрожь, ступор — коктейль, от которого теряешь нить реальности. А бармен, его приготовивший, спокойно следует к дивану, языком собирая с губ крупицы шоколада и попутно отпивая виски. — Завтра привезешь мне бумаги. Сама привезешь. Без своих гончих. Я буду в офисе. — Сигаретное облако тянется к потолку, расплываясь в белую кляксу. — До встречи. — Телефон летит в сторону, и Соло протяжно выдыхает. Трет висок, закрыв глаза. Похоже, что разговор был долгий, не очень красочный и знатно выматывающий. Залпом осушает стакан. Она даже не кривится никогда. И за руль садится смело. Это наглость или уверенность? Где-то рядом опять раздаются стандартные трели. Раздраженно рычит: — Заканчивай и собирайся. К Эдисон поедем… Тебе — то, что нужно? — Удаляющееся к лестнице черное тело вновь начинает беседу, ответив на звонок. Николь только сейчас моргает, поставленная в тупик последними тремя минутами. Берет с колен белую салфетку и судорожно вытирает ей руки. Не сказать, что было неприятно. Просто неожиданно. — Кто это… Эдисон? — Гинеколог. — Мира оставляет цветок в покое и начинает суетиться. — Пойду вещи тебе приготовлю. А ты продолжай. Время еще есть.

Ххх

— Считай от десяти до одного. Николь в операционной. И не в роли врача, который должен проводить операцию, спасать жизнь, сосредоточенно работать. А в роли пациента. В тонкости никто не вдавался, с ней вообще мало разговаривали. Переодели в хлопковый операционный халат, уложили на кушетку и приставили контур НДА. По дороге Алекс обмолвилась, что Эдисон довольна анализами: организм чист, инфекции и патологии отсутствуют, показатели в норме. Но для чего-то все же предназначено данное вмешательство? — …Две-три недели. Потом вновь ко мне и… Николь слышит все через вакуум. Глаза болезненно режет искусственный свет. Во рту пересохло. Слюна не выделяется. Ощущается головокружение. Немного подташнивает и привкус горечи на языке. Хочется встать. — О. С возвращением. — Белозубая улыбка отражается от такого же белоснежного халата. И голос приторный и мягкий. — Что… Что за операция? — Гименопластика. — Что? Зачем? — Забирать могу? — А это ледяное звучание уже ни с чьим другим не перепутать. Николь приподнимается на локтях. Внизу живота стреляет, и она морщится. Все намного извращеннее. Ее хотят вскрыть сами. Хотят «б/у» заменить на «восстановленная». Становится понятно, почему не касались и сдерживались три недели. Значит, без проблем еще три недели подождут. А потом… В машине едут молча. Только тихие Poets создают фон своей лиричностью. Пахнет сигаретами и кофе. И это так напоминает Мэри. Всем сердцем хочется к ней. Обнять и долго-долго стоять. Все-все с ней обсудить и получить теплоту. Как она там? Наверняка извелась. Страшно за нее: начнет распутывать этот клубок, Соло вмешается. Случится беда. На улице хорошо. Середина весны. Совсем скоро май — самый любимый месяц Николь. Однажды в апреле отец решил, что ему нужно от всего отдохнуть и выбраться в свой дом в Канаде. Он велел собрать вещи и быть готовой. Так же велел надеть юбку, которую сам лично купил. Ники натягивала ее трясущимися руками. В собственном самолете Джек удобно распластался в белоснежном кресле, а дочь усадил рядом. Выпивка, деликатесы, сигары. Уже через полчаса его рука забралась в трусики Николь, а другой он расстегнул ширинку на синих брюках. «Ты становишься взрослой. Грудь будет великолепной. Она уже сейчас меня заводит. Подними свою кофточку». Он любовался только-только округлившейся грудью, засовывая пальцы в узкое пространство. Сухое и несогласное. Его нисколько не смущали слезы. Наоборот- дико возбуждали. Грубо вытащил руку из кружевных стен и ухватился за длинные волосы, сжимая их у макушки. «Нагибайся, зайка. Смотри, как твой друг тебя зовет». Блаженно застонал, почувствовав губы. Откинулся на спинку. Останавливал, не желая так быстро заканчивать, а потом вновь принимался управлять, регулируя волосами, как поводьями. «Хочу чтобы ты причмокивала. Мне нравится это, сама же знаешь». — Рвано дышал, закатывал глаза. «Глубже. Умничка. Не двигайся. Просто соси, как вкусный леденечек. Садкая девочка». Он изливался, надавливая на голову, чтобы не было возможности избавится, выплюнуть. Ждал судорожного проглатывания. Наслаждался! Потом усадил хрупкое тельце себе на колени. Никогда не сдавался после одного раза. Минимум три. Максимум семь.Николь еле спускалась с трапа, когда самолет приземлился в Оттаве. Она создала себе мощный барьер. Невидимый абстрактный купол. Он сдерживал ее разломы и истерики. Не давал сойти с ума. Разум включал автопилот, как только начинались поползновения. Чувства выключались, тело принимало. Было бы самым лучшим выходом взять и уйти из жизни… Отец никогда не допустит. Контроль, контроль, контроль. Вот и сейчас контроль. Черный надменный контроль. Контроль, что восстанавливает, чтобы уничтожить. Но теперь не так страшно. Уже не ребенок. Вопрос: почему до этого Соло сдерживалась? Только пугала и едва касалась. Может, ждала результатов от Эдисон, чтобы убедиться в чистоте? Она и правда девушка брезгливая. Плевать. Хуже пережитого ни одна ведьма сделать не может. Когда решит получить — встретит сопротивление. Да, накажет. Да, подавит. Да, возьмет свое. Но это все равно не будет больнее того, что уже случилось. — Ты можешь выходить. — Хрипловатые вибрации выводят из раздумий. — Наверху: тренажерный зал, кинотеатр и бассейн. Все в твоем распоряжении. — Поворачивается к Николь. — Если без глупостей. — Возвращает взгляд на дорогу. — С тренажерами и плаваньем пока повремени. Без нагрузок ближайшие три недели. — А улица? Кивает. — Можешь. С Энрике. Скажешь Мире, когда соберешься, — она его позовет. Что так повлияло? Неужели просто слепая вера? Навряд ли. Она знает, что все под ее черным контролем. Знает, что без последствий. Ненароком глаза Ники принялись разглядывать лицо Соло, которая оперлась о дверь, расслабленно держась за руль одной рукой: аккуратный острый нос, со слегка дрогнувшими крыльями, большие глаза, укутанные черными ресницами, низкие густые брови, почти всегда у самой переносицы, пухлые розовые губы. Она прикусывает их иногда, когда задумывается. Волосы ровные, лоснящиеся. Видно, как с ними играет солнце. Стало интересно: были ли у нее отношения с противоположным полом? Знает ли она, что такое секс с мужчиной? Касались ли ее груди большие ладони? Что-то подсказывало — нет. А любовь? Знала ли любовь черная душа? Трепетало ли черное сердце? Бабочки в животе рождались? — Лекси, — нерешительное. — М? — спокойное и мурчащее. Взгляд все также расслабленно смотрит в лобовое стекло. — Ты любила когда-нибудь? Пауза. Долгая и натянутая. Тяжелый выдох: — Да.