Лего

Николь грузно выходит из машины. Почти выпадает. Где-то внизу живота противно обосновалось тянущее чувство. Ноги-предатели неспешно волочатся по каменной дорожке, тянущейся ко входу. Глаза то и дело жмурятся, вторя колким спазмам. Нужно привыкнуть. Знает-ненадолго это. Совершенно не замечает белый кабриолет напротив дома и тут же вздрагивает от вибраций мужского голоса где-то совсем рядом. Их встречают. Игриво бросаются фразами в сторону Соло. Та раздраженно, но спокойно парирует в ответ, тормозя за спиной Остин. — Привет. Я Лари. Мы встречались в клубе. Но, наверное, ты меня не помнишь. — С бокалом горячительного в руке, явно нагло добытого в доме, произносит синеглазый шатен, преграждая путь, вольготно опираясь о стену. Он улыбается. Искренне. Рассматривает бледное личико, что растерянно таращится. Серый свитер обтягивает его тело, на котором можно вполне себе разглядеть бугристую слаженность. От него пахнет чем-то сладким. Можно сказать, сахарным: сладкой ватой или клубничным коктейлем. Его помнят. Его помнят, потому что он был с Дорианом, который так сильно понравился Мэри. А еще его помнят, потому что сидел рядом в клубе за стойкой с черной бестией, уже тогда пожиравшей тело смущенной официантки. Эта картина острым лезвием теперь выгравирована на подкорке. Как и остальные фрагменты прошлого, связанного с Алекс: ее одежда, алкогольные глаза, танец на дансинге. — Здравствуйте. Саманта. — Представляется девушка. — Да. Я помню вас. Неожиданный обхват талии и грубое сжатие заставляют забыть про болезненность и диалог. Земля разверзается, а внизу видна бурлящая лава. У уха ощущается горячее дыхание. — Как тебя зовут? — Голос тихий — тихий, но смертельно ледяной. Он дает время на раздумье. Дает возможность не быть наказанной. А сейчас наказание может распространиться на пусть и не совершенную, но свободу, дарованную час назад в машине. — Николь. Простите. — Разум ретируется в секунду. Осознает ошибку. Она вновь Николь. Только теперь из мира, где правит огненный сатана, смакующий это имя, обжигающий им слух. Значит, нужно привыкнуть. Рука на талии сжимается сильнее. — Думай головкой своей, прежде чем отвечать. Я могу вернуть ошейник. Хочешь? — Нет. — Славно. — Нежный поцелуй в шею, закрытую каштановыми волосами, пахнущими зеленым чаем. Снова можно дышать, когда близость перестает быть критичной. Лари отходит в сторону, делая пригласительный жест рукой. Он спокоен, сдержан и расслаблен. Его лицо ничего не выражает. Ни шока, ни удивления, ни непонимания — ничего. Все, кто давно находится рядом с Соло, привыкли к подобному. Только слабая сущность Николь не может никак смириться. Но и противостоять тоже не смогла бы. Она мысленно давно начала готовиться к тому, что ее будут касаться — уже начинают. Что будут раздевать — глазами это проделывалось не раз. Что ее возьмут: насильно, больно, грубо. Почему-то именно так представляется сие действо. Ну а как еще? Нежно, трепетно и осторожно? Так возможно только добровольно. А этому не бывать на все сто процентов. Было сказано, что ужин подан. Дали возможность привести себя в порядок, освежиться и переодеться, а потом явиться в столовую для совместной трапезы. Николь входит в комнату и замирает: комод, телевизор над ним, ковер почти на весь пол, прикроватные тумбы с классическими лампами. На стенах квадратные светильники. Такие же, как в самом начале были разбиты в дребезги. Из привычного только кровать. Все появилось как по волшебству. Нет страха, что она повторит разнос? Скорее всего, нет. Александра очень хорошо разбирается в людях. В их эмоциях и поведении. Отлично умеет читать по лицам, видеть ответы в глазах. Она знает, что теперь можно дать возможность. Разрешить почувствовать свободу. Она владеет. — Что с моей комнатой? — Лари и Алекс сидят за столом, Мира подливает вина в почти пустой бокал парня. Николь, окинув их взглядом, задает вопрос, присаживаясь на свободное сервированное место. Впервые за три недели у нее есть компания для ужина. — А что с ней? — Тарелка Соло с карбонарой не тронута. Зато стакан с бренди пуст. Она отвратительно ест. Может провести целый день без приема пищи, а то и два. Проглотить кусочек мяса и вновь забыть о еде на продолжительное время. Мира устала бороться. Удивительно, почему ее тело еще не иссохлость. Скорее всего, спасает спортивный образ жизни. Зато пить и курить не забывает. Противоречивые увлечения. Николь берет приборы и краем глаза замечет, как черной рукой отодвигают в сторону не початую порцию. — Она больше не похожа на карцер. — Ты разочарована? — Алекс сосредоточена на телефоне: пальцы бегло что-то печатают. Но мозг работает сразу в нескольких направлениях. Прям, мать его, адовый Юлий Цезарь. Ники отрицательно машет головой, забыв, что на нее не смотрят. Но уже смотрят. И опять оценивающе. Руки начинают неметь под этим тяжелым взглядом. Хотелось сказать «спасибо», да только голос отказывается работать. Почему она еще к этому не привыкла? Хорошо, что есть кому разбавить нестабильную атмосферу. — Итак. Скоро двадцать четвертое мая. — Лари чеканит дату так торжественно, как будто объявляет день своей свадьбы. А Алекс злобно фыркает в его сторону. — Где? Отпив апельсиновый сок из высокого стакана, Николь сосредотачивается. О чем речь, пока не понимает. Хмурится, перебегая взглядом с парня на недовольную соседку во главе стола. — В рифму ответ устроит? — Да броооось. Тридцать один год — важная цифра. — Ну, во-первых число. А во-вторых важное только тем, что стоит между тридцатью и тридцатью двумя. — Акс, не начинай. Ты же знаешь, что будет все на высшем уровне! — Ты испечешь пирог, Малколм зажжет на пилоне и, как всегда, с него свалится, Джослин своими руками мне сделает сумочку из коробки для завтраков, Дориан будет вымаливать погонять, а Шерри и Рэй-Рэй устроят специальный приват, плавно перетекший в групповуху? Лари закатывает глаза, с немым: «Ой, все», потом наклоняется через стол к Николь: — Она врет. Я не пеку пироги. — А что за блевотина была в прошлом году? Твой переваренный ужин? — Это работа Гэрри, Акс! Густым облаком сигаретный дым летит в лицо рассвирепевшего парня. Он кашляет, машет руками. — Улитки из дебильного мультфильма? А, ну тогда это многое объясняет. — Новый поток дыма в ту же сторону. — Это один из знаменитых кондитеров в Нью-Йорке, вообще-то: прием у Джекмана, бал у Кларк, Свадьба Россарио — он шедевры для них создавал. — Empuja tales obras maestras en tu culo passive! Лари замолчал, не понимая ничего. Она всегда говорила что-то гадкое на испанском, и поди пойми, как реагировать. Николь, не сумев сдержать короткий смешок невольно притянула на себя внимание четырех глаз, два из которых, блеснув, прищурились. Девушка убрала улыбку, и быстро опустила взгляд в тарелку. Лучше, если ее не замечают. — И не надо, Алекс. Твои дни рождения всегда отмечаются достойно. Смотри, не назначишь место, за это возьмется Джойс. Потащит тебя куда-нить на Ла-Манш, будешь сидеть в СПА с видом на голубую лагуну и пить зеленую бурду через трубочку. Ты ее знаешь. Соло брезгливо передернуло: — Еще почти три недели! Я сообщу позже, как мысли появятся. Лари довольно расслабляется в кресле. Его заслали для разведки, потому что знали, если он не наставит подругу на путь, не заставит пошевелиться, то двадцать четвертое мая она просто напьется, где-то спрятавшись и прощай праздник. — Отлично. Теперь о подарках… — Если ты не хочешь, чтобы тебя выкинул Филипп, отъебись, Бога ради, от меня! — Но надо понять, что ты желаешь! Алекс резко встаёт, отшвыривая кресло дальше, идет к бару. Нужна новая бутылка. Первая излилась до капли. Она терпеть не может этот праздник. Никогда не любила. Но в свои двадцать семь, медленно восстанавливаясь в жизни, пообещала бессовестному Оксфорду, что будет стараться этот день проводить с ним. А он сидит теперь за ее столом, весь из себя такой, и нагло пользуется обещанием. Знает, что Соло никогда не нарушает слово. — То, чего я желала, сегодня было исполнено. — Черный взгляд ложится на Николь, и Лари тут же удивленно вскидывает бровь. — Как раз подоспеет к двадцать четвертому. Вот к какому празднику ее упаковывали. Милое личико Ники заливается нездоровой бледнотой. Значит, двадцать четвёртое… Она оставляет приборы, потому как руки начинают дрожать. В горле пересыхает, но шевелиться не хочется. Алекс видит ее состояние. Делает шаг. Становится так близко, что если Николь качнет головой, то непременно носом упрется в черный живот. Пальцы зарываются в волосы, очерчивая лоб. — Ну чего дрожишь? Ты же не глупая. Прекрасно понимаешь, что твое голенькое тело когда-то будет трепыхаться под моим. — Касания медленно сползают, пряди волос отправляются за ухо. Мочка между подушечек. Скула, шея. — Будешь хорошо себя вести, я сделаю все безболезненно. — Ключица. Николь подпрыгивает с места. В ней бурлят эмоции, которые она не в силах сдерживать. — От черта не приходится ждать благоговения! — Героически впивается глазами в глаза. Держит оборону, часто дышит. Как же хочется стукнуть. Алекс приподнимает уголок губ. — Ты не понаслышке знаешь о черте, что годами может терзать, маленькая моя. Слова издирают в клочья, сжимают сердце. Оно борется, как рыбка в руке, но силы не равны. — Ты можешь терзать мое тело. Можешь убивать и снова возвращать. Трахай на здоровье, Лекси! Но мою душу ты никогда не получишь! Что-то рвется. — В комнату. Живо! Николь сглатывает, так и не прервав зрительную битву. Какую-то секунду еще не двигается, вытаскивая из ладоней впившиеся ногти. Но затем дерзко разворачивается и, пнув что есть мочи кресло Алекс, испаряется.

Ххх

Уже два часа как бушует гроза. Раскаты грома отчетливо слышны даже в комнате без окна. Они создают гул и отчетливую вибрацию. Сейчас два часа. Ночь. После возвращения в свою преобразившуюся обитель, Николь очень хотелось все там вновь по перебить, но она сдержалась. Сдержалась, зная, что разозлит еще больше. И пусть она делает вид, что не боится Алекс, пусть гордо переносит ее слова и действия. Боится. Очень боится. Уснуть удалось кое-как. Завтра можно будет прогуляться на улице. В одиночестве. Почитать, сидя у бассейна. Чуть-чуть пожить. Утром станет на маленький процент легче. Утром. А сейчас ночь и ей снится кошмар. Отец. Она убегает. Коридоры петляют красными длинными паласами, перед глазами мелькает множество дверей с золотыми номерами на них. Все они закрыты. Тело натянуто струной, в голове пульсация. Опускает взгляд, остановившись отдышаться. Видит свои ноги. Они перепачканы кровью. Багряная река медленным потоком вытекает из-под рыжеватых шорт, струится вниз и пропадает в мягком напольном покрытии. Раздаются раскаты грома. Гаснет свет. Нужно продолжать бежать, потому что ощущается чье-то присутствие. Но ноги не слушаются. Приросли к полу. Молния озаряет пространство, хотя окон нет. Во вспышке виден он. Стоит напротив, растянув рот в оскале. Голый. Весь его возбужденный низ окрашен кровью. Он поднимает руку и манит пальцем. Николь чувствует, что задыхается от страха. «Ко мне иди скорее. Я опять готов», — голос низкий и шипящий. Его голос. Делает шаг. За ним второй. Стоит уже впритык. И смотрит. Смотрит дьявольскими глазами, в которых только черный зрачок, поглотивший радужку. Наклоняется к губам, что не могут сдержать панический скулеж, открывает свой рот и вытягивает им яркий свет из израненного тела. Забирает душу. Слышится скрип двери, которая ближе всего, и Ники дергают за руку, втаскивая в темную комнату, тем самым спасая от жуткой голой мрази, что почти закончила свое грязное дело. Двери спешно закрываются. Раздается оглушительный стук по ту сторону. Рев и крик. Николь закрывает уши, зажмуривается. Приходит в себя, когда все становится тихо. Осматривается: ее комната в общежитии. Кровать, стол, Большое окно, за которым виднеется темный город, освещаемый лишь светом луны. Бросается к окну. Хочет выбраться наружу. Нижняя фрамуга всегда заедает. Прикладывает силы. Но ее толкают и вжимают в кровать. Пытается кричать, пошевелиться. Не выходит. Вертит головой. «Моя принцесса, я так скучал по тебе». Сразу два монстра в одном кошмаре с одним оскалом на двоих. Нависает над ней. Чувствует руку на внутренней стороне бедра. Она растирает кровь. Монстр смотрит на перепачканную ладонь, а потом длинным языком начинает ее слизывать. Еще и еще. Пока не поглощает всю. Нагибается. Теперь увеличившийся склизкий язык гуляет по ногам. Собирает алую жижу. Удовлетворенно чавкает в капельках. Добирается до края тонких шорт и резко проталкивается в Николь. Она кричит. Из глаз льется все та же кровь. Врут, когда говорят, что во сне боль не ощутима. Непередаваемо больно. Раскатистый взрыв и яркая короткая вспышка. Язык уже во всю терзает внутренности: облизывает печень, теребит легкие. Подбирается к сердцу. Опоясывает его собой. Сжимает. Оно сопротивляется. Бьется сильнее, борется. Но тщетно. Глаза мертвецки закатываются, дыхание пропадает. Рывок. Николь теперь в серой комнате. Уже хорошо знакомой ей комнате. Без окон. Она лежит на боку с ладонью у лица. Часто дышит. На щеках ощущается влага. Хочется вскочить, но не успевает. Чья-то рука обнимает ее талию. Крупная дрожь струится по телу, как лавина. Тихий стон. Ожидание экзекуции. Невольный всхлип срывается губ, когда чувствует нежное поглаживание на своем животе. Набирает дыхательные обороты. Глаза все так же зажмурены. Готовится к боли, зная, что в кошмарах нет пощады. Дыхание у уха: «Щщщ-щщщ». Ласково. А теплые пальцы вторят, увеличивая радиус на напряженном животе. Носом кто-то зарывается в волосы на макушке. «Тебя больше никто не тронет. Я не позволю. Тише, маленькая моя.» Она знает голос. Знает, но не смеет реагировать. Просто ждет. Почему-то тело начинает расслабляться. Страх отступает. Грудь вздымается реже, ниже. И из нее непроизвольно доносится судорожный вздох. Николь проваливается в пустоту. Падает, уносится. Ощущение близости отдаляется, а затем и вовсе пропадает. Нет больше комнат, коридоров. Монстров и грозы. Есть темнота. Темнота, дарящая покой.