Лего

Вся мажорная компания, за исключением Лари, отправилась растрястись под жаркий бит, отдаваясь во власть эйфории. Оксфорд же уселся за бар рядом с Николь, что потягивает из трубочки слабый красный коктейль, параллельно разговаривая с Мэри. Сегодня ни Кортни, ни Меган на работе нет. Немного разочаровывает, но главное, что та, ради которой все затевалась, здесь. И она счастлива. — Ты не танцуешь? — В руках стакан, в нем оливка, а на лице улыбка. Лари нравится Остин. Ему нравится ее противостояние, ее гордо поднятый подбородок, когда унижает Соло. А больше всего-то, что она пытается дать отпор, тем самым меняя к себе отношение и получая поблажки, доселе не являемые в мир. Мэри протирает стойку белым полотенцем и не собирается кому бы то ни было предоставлять возможности забрать внимание подруги. Та и так три недели раздавала его направо и налево. — Мне и здесь хорошо. — Николь искренне улыбается Миллер и посылает ей поцелуй, когда получает ответную улыбку. Оксфорд знает все подробности данного милости Алекс. Знает, что просто так она бы никогда не привела свою игрушку. Разве только чтобы опустить ее под стол, заставляя поработать. Но надо быть мертвецки пьяной, чтоб сделать это. Мухи отдельно от котлет, как и ее личная жизнь от ее интимной. Так же он знает, как сейчас обстоят дела с легендой Николь. Что она на волоске от провала, если кто-то задаст ей противоречивый вопрос или кинет не двусмысленную реплику, тем самым посеяв смятение в голове Мэри. Он не будет так делать. — А им там весело, — кивает в сторону дансинга, где честная компания отдается без остатка музыке. Николь поворачивается в ту сторону, елозя трубочкой в стакане: Дориан прижимает к себе какую-то девушку, наверное, случайную, ибо в компании такой не было, Малколм с Джойс в тесной близости размахивают руками, а девушки, еще не представленные Остин, откровенно целуются, не стесняясь опускать руки в места, которые бы не следовало трогать на людях. Соло не видно. — Ну и правильно. Пусть развлекаются. Раньше и времени не было, чтобы рассматривать гостей, когда работа забирала с головой. Как и поговорить. Да даже просто постоять: там принеси, тут убери, там помоги. Николь иногда жалела, что не курит. Так можно бы было выбивать себе десять минут в час, остывая во дворике. — А вы почему не танцуете? — Все же Мэри не желает стоять молча. Лари ей дарит улыбку: откровенную и настоящую. — Я не любитель. Становлюсь похожим на краба, который не поймёт куда двигаться надо. — Он изображает крабьи щупальца, вскинув руки, и рисует на лице изумление, вертя головой. Обе девушки негромко посмеиваются. Располагающая личность этот парень. В нем нет того, что, например, чувствуется в Дориане. Спокойный и часто уязвленный словарными плевками своих друзей. Но горделиво умеющий парировать. Весьма искусно вжился в холодную мажорную сталь компании. Лари вдруг смотрит за спину Николь. — А Акс отрывается по полной, когда подходит кондиция. Не договариваясь синхронизироваться, Мэри и Ники поворачиваются в сторону дансинга: Соло, черным пятном во тьме, разбавленной стробоскопами, расслабленно и плавно движется, прижимая к себе мелкорослую девчонку с синими волосами. Та едва достает ей до подбородка, но упорно жмется, откровенно и развязно выгибаясь. И ей нравится эта близость. Ей нравятся и руки, что задирают ее тоненькую майку. Нравится, что они сжимают груди. Нравится, что именно сегодня нет бюстгальтера. Ей нравится все больше, а Николь — все меньше. Она понимает, что сейчас будет полный разнос. Что Мэри шокирована до кончиков ногтей на пальцах ног и устроит ей разрывную словесную атаку. Особенно после того, как Алекс страстно целует свою синеволосую партнёршу, забираясь под пояс короткой юбки. Лари просит еще порцию. К такому поведению он давно привык. Этих девок за вечер может быть штук пять. Но ему больше нравится наблюдать, как Остин впивается пальцами в стакан. Лица не видно, только затылок, который весьма красноречив, если воспользоваться фантазией. Неожиданно для себя самой Ники резко принимает обычное положение. Отворачивается, давая понять, что готова к продолжению разговора на любую тему, только бы увести все от сейчас назревающей. Она со страхом поднимает глаза на Миллер, которая все еще буровит тяжелым взглядом танцпол, машинально натирая стойку. Рот у нее приоткрыт. Шляпа благополучно отброшена. — Мэри, — пытается привлечь внимание Ники. — Как твоя рука? Ты сказала, что уже не болит, но все же… — Рука? — Внезапное. — Твоя девушка только что язык в глотку засовывала какой-то синеволосой бляди, а ты про руку спрашиваешь? Ну, что и требовалось доказать. Сейчас понесет. Лари поудобнее расселся, чтобы не пропустить и слова. Соло в этот момент жарко? Нет! Вот где сегодня забурлит лава! — Мэр, я… Она просто пьяна. Такое иногда бывает. — Бывает??? Ты сказала, что она ревнива. Что даже со мной тебя делить не хочет. Да что говорить: она пацану морду об стойку размозжила и глазом не моргнув! А теперь снимает шлюх, и тебе плевать??? Несдержанный хмык со стороны Оксфорда. Он его тщетно пытается удержать и тут же затыкает себе рот стаканом, стараясь не получить молнией из глаза напротив. Николь нервно дергает ногой. Что сказать на это? — Когда она пьяна, то уже иная. Завтра ничего не вспомнит. «Ага. Сейчас. Она вспоминает все и всегда». Да и я не настолько ревнива. Не говорила тебе, но я не против полигамности. — Че??? Ага! Прям спешу и верю! Делилась бы ты с кем-то. Заметно, что Мэри уже не так напирает, как на первой фразе, а значит, можно за это зацепиться и надавить. — Ну, эту сторону жизни мою ты же не знаешь. Я поэтому и не рассказывала. Вот такой твоей реакции боялась. — Но… Че? Ты… — Обрывки фраз никак не соединятся воедино, окутанные полным возмущением. Голубые глаза опять на дансинге. Пытаются убедиться, что и правда это видят и друг расширяются еще больше. — И трахать можно в привате??? — Тычет пальцем в сторону лестниц. Соло, не расцепляя губ с девушкой, что уже откровенно висит на ней, поднимается по ступеням. Николь тихо ругается, а по телу бегут неприятные мурашки. Вечер обещал быть тяжелым. И все было ожидаемо. Но как теперь выворачиваться и не прогадать? — Давай лучше поговорим о чем-то другом и не будем копаться в моей интимной жизни, пожалуйста. Миллер срывается с места, бросая по пути, что ей надо покурить, и скрывается за дверью во двор. Хочется пойти вдогонку, но активизируется Лари, смачно прожевывая оливку: — Браво. Я бы не смог так импровизировать. — Он касается свои стаканом стакана Ники и залпом осушает. Потом косится на угрюмый профиль по соседству. — Тебя задевает? Николь тут же расправляет плечи, будто сбрасывая с них напряжение, и полностью фокусируется на парне. — Что? Нет. Мэри всегда такая вспыльчивая. Она честная и проницательная, поэтому вряд ли поверит в то, что я тут несла. — Я не про это сейчас, ты же понимаешь? Сами собой у Остин округляются глаза. Что он там себе напридумывал? Почему окружающие всегда мнят себя психологами, пытаясь залезть поглубже. Она набирает воздуха в легкие и открывает рот, чтобы расставить все на свои места, как чувствует на своих плечах влажные ладони. Сбоку появляется Лицо Дориана. — Скучаешь, красотка? А Соло нихрена сейчас не скучает. — Он становится слева. — Странно, что не ты там с ней. Вроде бы для игрищ, а не пользуются. — Ты можешь заткнуться? — Лари презренно рыкает в сторону друга, опираясь на стойку и чуть кренясь в бок. — Давно стычек с Алекс не имел? — Ой, ой… Не зуди тут, заступник херов. Вернувшаяся Мэри цепенеет, наблюдая за разговором, смысл которого пока не уловила. Но она не сдается. У Николь все холодеет внутри. — Хочу танцевать, — тут же вырывается из ее сухих губ. — Дориан, составь мне компанию, пожалуйста. Дважды просить не надо. Как и не надо сомневаться, что будет если об этом узнает Соло. Но сейчас именно так правильно! Именно так, а не иначе, чтобы Миллер поверила. Остыла. Чтобы не думала творить то, что поставит ее жизнь и свободу под угрозу. Тело скованно, и музыка не помогает. От волнения, кажется, кровь носом пойдет. Но глубоко вздохнув и выдохнув, Николь собирается воедино и постепенно расслабляется. Она закрывает глаза, представляя, как рядом нет никого. Ни единой души. Только музыка и мрак. Потихоньку начинает отпускать. Чувствует пот в волосах. Чувствует чужие руки на спине. Знает чьи, ведь сама позвала. Осторожно избавляется от них. Теперь только близость тел. Пусть. Музыка пробивает кожу, уходит под сердце, поглощает. Уносит, отбиваясь сквозь веки ритмичными вспышками. Вновь касание. Теперь на бедре. Отбрасывает и отступает. Мысли роем в голове одна за одной. Гонит. Проклинает их. Знает, что уже по уши в болоте. Что вся пропитана ложью и болью. На гране истерических спазмов, но умеет с ними справляться (медик в прошлом). Двигается. Отдается. Ее жестоко хватают за руку, и все обрывается. Даже сейчас не откроет глаз. И вырываться нет смысла. Потому что это уж точно не Дориан. Ни Лари, ни Мэри. Ни кто-либо другой. Это ее личный кошмар. Запястье немеет, пророча завтрашние синяки, но вытерпит. Ведут. Нет, тащат. И на пути никого. Видимо, люди расходятся. Только когда ее швыряют на сидение машины, когда с грохотом хлопает соседняя дверца, когда поворачивается ключ в зажигании — приходится поднять веки. С визгом колеса срываются с места. Не может посмотреть влево. Не хочет. Да, черт возьми, боится так, что сердце бьется в горле. Громко дышит, хоть и старается не издавать звука. Чувствует нарастающую скорость. Они на магистрали, где полно машин. Ночь, а Манхеттен будто и не спит никогда. Маневрируют среди негустого потока. Правая, средняя, правая, резко левая полосы. Им сигналят, и тут же сигнал ощутимо убывает, пропадая где-то позади. Через пять миль поворот с трассы на лесную дорогу к дому. Все опускается. Они попросту не войдут в него. Не на той полосе, да и 90 градусов для машины на скорости — смерть. Может, это к лучшему, но руки упорно находят ремень и пристегивают. Соло дергает руль влево. Машина почти касается отбойника. Отпускает газ. Секунд пять и молниеносный выкрут вправо, взвод ручника. Раздается визг и скрежет резины, когда через все три полосы, занося зад в дрифте, Тайота влетает в асфальтированный изгиб, почти срывая номерной знак авто на средней полосе и задевая несколько светоотражающих столбиков по краю дороги. Живы. Они живы. Но по ощущениям душа уже вышла из тела. Руки болят от того, как впились в кресло. Теперь по прямой. На этой дороги нет никого, и она идеальна. Скорость — минимальная опасность. Сейчас бы покурить. Именно. Организм хочет затянуться, чтобы чуть-чуть прийти в себя. Но это еще далеко не конец. И мертвецкая тишина тому прямое доказательство. Когда въезжают в ворота и машина останавливается, Николь из нее вылетает. На ватных ногах следует в дом, а потом и в свою комнату. Пытаясь восстановить сердечный ритм и дыхание. Уже почти закрывает дверь, как та с силой отпружинивает обратно, больно ударяя по руке с уже налитым синевой пятном, за которую опять хватают, тянут и бросают на кровать. Соло. Стоит, и можно поклясться, что нет у нее белков. Просто черная муть, застилающая глазницу. Она зла. Зла так, как не была до этого ни разу. Николь это видит и ловит панику. Переворачивается на другую сторону кровати, чтобы сбежать и закрыться в ванной, но ногу обжигают тиски. Брыкается. Старается справиться. Прикладывает все усилия, которые имеет, но не может и пошевелиться, когда ее выдохшееся тело накрывает черная тяжесть. — Нет! — Тут же молебно-гортанный вой. — Алекс, нет! Я прошу тебя! Пожалуйста! Ее не слышат. Злобно задирают платье и еще удобнее усаживаются на оказывающих противостояние ногах. Сильными пальцами до боли впиваются в бедро. Движутся по нему вверх. Параллельно коленом разводят ноги в стороны. Вторая рука служит наручниками для запястий Остин, что, не сдерживаясь, кричит и машет головой, не оставляя попыток дать бой и высвободиться. Из глаз льются слезы отчаяния. Слезы, которые она обязана сдерживать, но сейчас эта миссия с треском провалена. — Не надо! Прошу! Умоляю тебя, не надо! Молчание служит ответом, как и треск кружевного белого белья. Ткань летит в сторону. Истошный протяженный стон, когда холодные пальцы забираются между ног, напористо идя в атаку. Обходят все другие точки, подбираются ко входу и проникают. Два пальца. Две дистальные фаланги. Но их с избытком хватает, чтобы Ники болезненно всхлипнула и выгнулась в спине. — Что случилось? — Мира в дверях. Именно она останавливает разъяренное наступление. Соло тут же гневно поворачивается в ее сторону. — Вышла и дверь закрыла! Живо! — Нет! — Николь приподнимает голову, роняя водопад из слез куда-то на постель. — Мира, не уходи! Не бросай меня! Мира! И Мира мешкает. Совершенно теряется, смотря то на одну, то на другую. — Пошла вон! — Голос поднял гул во всем доме, а сопровождающий его рык и вовсе, казалось, был услышан даже в Бронксе. — Алекс, я… Пытается женщина, но не договаривает, потому что Соло нагибается к и впивается зубами в шею, что ощутимо пульсирует, пропитанную солью слез. Вгрызается. Раздается протяжный крик сквозь сомкнутые губы. Кожа рвется, и густая алая кровь выбирается наружу. Мира встряхивает головой, еле слышно шепчет: «Прости». Выходит, закрывая за собой дверь. Она знает, что зло сейчас не остановить. А усугубить ярость — в секунду. Ей так жаль бедную Ники. Ей нестерпимо жаль эту открытую девушку. Но помочь нельзя. Ноги уносят на улицу, чтобы не слышать нависшего ужаса. Чтобы не чувствовать страх и панику. Просто помолиться. Платье в крови, подушка в крови. Губы в крови. Соло блаженно улыбается и облизывает их. Это ее чуть успокаивает, отрезвляет. А Николь больше не бьется. Не вырывается. Просто обмякает и смотрит в потолок пустыми глазами, из которых стекают запоздалые слезы. Боль вернула ей уже знакомое состояние. Именно то состояние, которое было выработано в детстве. С отцом. Полная отрешённость. Провал. Уход в астрал, пока трахают. Пока внутри пульсирует, двигается. Пока меняют позы, переворачивают. Сгибают конечности. Сейчас там тоже заполнено. Пусть пока без движения, пусть не на всю. Время идет на секунды, чтобы ощутить продолжение жестокого насилия. А значит, нужно отрешиться. Пусть берет свое и проваливает. Хуже уже не станет. Но Соло вытаскивает пальцы из сухого и узкого пространства. Она даже немного благодарна Мире, что та не дала ей сделать задуманное. Не так это должно быть. И как бы много эмоций в ней сейчас не бурлило, свой ПОДАРОК она уж постарается додержать до нужного момента. Отшвыривает плененные руки. Встает и уходит. Николь продолжает лежать и смотреть в одну точку. Долго. Будто мертва вовсе. Одинокий торшер, что заботливо был включен Мирой, освещает теплым светом, позволяя не пропасть во мраке существования, что поглотило сегодня, не оставив надежду на малейший светлый луч. Спустя два часа все же находятся силы повернуться на бок. Утыкается лицом в подушку и кричит, срывая горло и раздирая слизистую в ошметки. Это крик полной безысходности. Крик, взывающий к смерти. Крик, что выдирает внутренности, заставляет умываться кровью. Крик полностью сломленной жизни. Сон так к ней и не приходит.