Лего

Когда Николь оказалась запертой на долгих полгода, она сомневалась, что выйдет оттуда живой. Да и выйдет ли? Кровать, душ, туалет и бетонные стены. Незамысловатый круг ада. Не знаешь, день на дворе или ночь. Да и какая разница. Первый месяц отец приходил и раздевался у самой двери. Вожделенно глазел на дочь, требовал снять одежду. Когда та не слушалась, грубо раздевал сам, грозясь, что и вовсе заставит ее все время быть голой. Он проработал последовательность: разделась, встала на колени, поработала ладонью, взяла в рот. Работать ртом нужно было совершенно не импровизированно: сначала легкое посасывание, затем помощь себе рукой. Глубже. Глубже: до самого основания. И так замереть, пока не станешь задыхаться и не почувствуешь горячую жидкость в горле. Проглатываешь. Омываешь губами и языком. Перерыв. В постели определенных действий не было. Брал так, как хотел. Любимая поза: закинутая нога на плечо, вторая как можно шире отставлена. Смотреть в глаза, на губы. Осознавать, какая красивая и юная. Заводить себя еще больше, повторяя, что самый первый и единственный. Что никому не достается эта мягкость. Сжимать небольшие груди, щипать соски. Потом их же втягивать в рот, что есть мочи. В это же время массировать пальцами младое лоно, желая искупаться во влаге и рыча, когда ее там каждый раз не оказывается. Плевать себе на руку, тереть твердое естество, смазывая и входя. Долго толкаться вперед-назад. Тереться торчащим животом о нежную кожу. Закатывая глаза, заканчивать: внутрь, на тело, в рот. И ему было все равно. Это уже не дочь. Это утеха, услада, податливая плоть. Что хотел, то и делал. А она молча принимала: не сопротивлялась, не пыталась молить, не плакала. Ибо слезы — это кошмар, обретающий явь. Когда он видел слезы — планку срывало. Трахал так грубо, так неистово. Кусал, облизывал. Тянул. Почти рвал. После такой экзекуции тело горело. Под ним все заливала кровь. Саднили синяки от грубых пальцев. И Николь перестала плакать. Просто взяла себя, отшвырнула в пустоту и перестала. Покорно принимала и отдавалась. После месяца ему немного наскучило. И теперь каждая из верхних комнат была знакома с напуганной девушкой, незнающей куда себя деть и как пережить все. Первая комната БДСМ. Николь искусала в кровь губы, когда в ее молодом пространстве побывало множество соответствующей атрибутики: толщина, длинна, поверхность (болезненно колкая или до невозможности горячая). Он засовывал ей шарики, количество которых невозможно было посчитать, внутрь и радовался, когда жестоко вырывал их наружу. Соски гудели от прищипывания холодной стали, ноги тряслись. И даже в один момент просто болезненно подогнулись, обрушивая тело на пол. Он тогда долго улыбался, накрывая телом сверху и входя без раздумий, без всякой смазки. Он шептал о красоте, о том, что даровал неведомое превосходство перед многими, и тут же переходил к разговору о своем владении. Раздвигал ноги на длину вытянутых рук, брал что-то холодное (Николь не видела, что) грубо засовывал в нее и стонал. Громко, протяженно и жестоко. Вторая комната — комната рабов. Распинал на кресте. Истязал ударами хлыста. Оставлял на долгие часы в такой позе, не обрабатывая раны. Ему хотелось еще и еще видеть застывший ужас в глазах. Хотел кинжалом вырезать абстракции на теле и вырезал их. А потом блаженно слизывал кровь из набухших ран. Трахал и выл, когда слышал едва заметный скулеж почти потерявшей сознание девушки. На третьей комнате разошелся во всей красе. Приглашал зрителей. Показывал все, что разучил за долгие годы. Даже организовал тотализатор: на какой минуте хрупкое тело потеряет сознание. Даже объявил приз на проникновение, если ставка сыграет. Благо, сыграла его ставка. И он взял ее сполна. Он растянул лоно своей дочери так, что в какой-то момент почувствовал брезгливость от бестестности. Но юное тело эластично восстанавливалось и продолжало возбуждать. Губы, что искусно посасывали, не шевелясь, все так же манили и призывали к желанию своей аккуратностью. Четвертая комната… Пытки. Ее Николь практически не помнит. Там много боли, крови, гадости, что пришла в диктаторский мозг. Он нес ее к постели, останавливал кровь и клялся, что это последний раз, но на следующий раз повторял, возбуждаясь и заканчивая, почти не касаясь. Просто любуясь. Он даже завел разговор о детях, когда трахал в шестой раз Николь сзади. Говорил, что готов подарить ребенку самое светлое будущее, напрочь забыв, кто сейчас под ним двигается в унисон. Осознание того, что Ники больше не может иметь детей, было принято, как великая победа в столетней войне, ещё до конца не порабощенным мозгом. И аккуратная слеза служила тому доказательством. И вот сейчас. Она на кровати, которую уже считает своей. Кровати, пропитанной кровью. Лежит, до носа укутавшись в пуховое одеяло. Очень желает понять, но не может: это повторение старого или новое –хорошо забытое прошлое. А впрочем, все также. Все на репите. Уготована именно такая судьба. А значит, стоит просто смериться и принять. Тем более что навык имеется.