Лего

Она на цветочной поляне. Не в гробу, не в темном заброшенном доме, не в склепе. Это необычно и совершенно не привычно. Природная нега с миллионом бабочек и океаном цветов. Стоит, озираясь, а в легких бурлит сладостный воздух. Впервые так хорошо. Не ночь вокруг, что душит и терзает. День. Щебет и жужжание вокруг, а не рык и вой. Тело наполняется приятной дрожью, когда по коже проходятся нежные крылья бабочки-однодневки. Она бьется ими, щекочет усиками. Хочется упасть в высокую траву. Падает: земля под спиной теплая-теплая, а у самого носа тюльпан. Подается к нему и втягивает аромат — он превосходен. С неба слетает белое большое перышко. Ангелы не дремлют? Оно опускается на оголенную кожу живота, что виднеется из-под задранной кофты. Опускается и остается там. Невидимый, еле ощутимый порыв ветра приподнимает его, захватывает в свою власть и начинает играть: кончиком проходится по правому боку, огибает выемку пупка, проходится и по-левому, прежде чем спуститься ниже. Чертит линию у резинки штанов, вновь поднимается выше. Забирается под и так приподнятую ткань. Перо на солнечном сплетении. Оно поднимает каждый микроскопический волосочек на теле своим прикосновением. Рисует изгибы сначала под одной грудью, потом под второй. Как будто бы оживший предмет одежды сам собой поднимается еще выше. Теперь ветер может пером очертить круг по контуру розового ореола. И чертит. Воздушно и трепетно. Из горла рвется стон наслаждения. Глаза закрываются, язык облизывает пересохшие губы, делая их влажными. Внизу непроизвольно собирается что-то напряженное. Что-то тугое и весьма мокрое. Невольно туда тянется рука: просто проверить, узнать, почему там все так сильно напряглось. Забирается под тугую резинку, напарывается на вторую: тонкую и шершавую. Чуть ее приподнимает, целенаправленно пытаясь добраться к самому центру сосредоточению непривычной сладости. Ее останавливает ветер: он будто вплетается в пальцы, будто слабыми электрическими разрядами проходится по каждой линии ладони, тем самым внизу дарую еще большие потоки. Перышко доходит до ключиц, перетекает плавным поцелуем кончика к шее. У пульсирующей венки задерживается — кружит вокруг, обжигает трепетом. Знаком бесконечности движется за ухо, и меж ног разжигается огонь: опасный и терпкий, в то же время сладостный и трепетный. Уже не в силах сдерживаться, стоны сыплются из разомкнутых губ один за другим. Опущенные веки подрагивают. Очень хочется дотронуться рукой, чтобы усилить. Но ветер также настойчив, не позволяет. Кладет ладонь на мягкий травяной ковер, а сам проскальзывает туда, преодолевая упругость резинки, где все больше начинает закипать желание. Он легок и воздушен. Скользит по тонкой тканевой преграде у самого ее края, покоряя себе и приказывая своим немым воздействиям подрагивающие ноги разойтись в ширь. А перышко вновь на грудной ложбинке. Оно вторит ветру. Исписывает напряженную грудь невидимыми чернилами. Сосредотачивается на самой маленькой розовой точке, рождая громкий выдох. Приходится закусить губу, чтобы чуть усмирить триммер в теле. Ветер как будто и не замечает мурашки по всему телу. Он обходит по краю тонкой полоски в самом низу живота, а потом медленно спускается ниже, по линии внутренней стороны бедра. Больше нет сил сдерживаться. Руки впиваются в мягкую траву, голова запрокидывается, язык непрерывно увлажняет и без того влажные губы. Протяжный стон. Всхлипы и громкие глубокие вздохи. Ветер не жалеет: после очерчивания еще одной линии на тонкой коже внутренней бедерной стороны, он нещадно опускается на самую середину и на мгновение замирает, позволяя не задохнуться от тяжёлого вдоха. Надавливает постепенно, и ТАМ ощущается трение шершавой ткани. Глубокая река превращается в быстрый водопад. Рука, отрываясь от травы, хочет направить ветерок. Поднять его немного выше, показать ему, где собрано то, которое ждет и требует этих воздушных прикосновений. Но он и сам знает. Останавливает, окутывая пальчики, опускает обратно на землю. И перышко вторит ему. Скользит вниз, перемещается на упругие бедра, почти требует раздвинуться шире. Победно целует кончиком напряженный живот. Ветерок перемещается: поднимается выше, и теперь он именно там — в самом эпицентре, где, как сокровище, спрятано наслаждение. Приходя в движение, ветер заворачивается в смерч, поднимает температуру, почти обжигает, не останавливаясь ни на секунду, льнет и пружинится. Кожа покрывается мокрыми каплями, рот открывается сам собой, а ногти почти пробили почву, впиваясь в нее всей своей силой. Теперь там самый настоящий ураган: набирает запредельные, обжигающие обороты: кружит, кружит, кружит. Перышко, вернувшееся к изогнутой влажной шейной коже, вторит ему, прокладывая цепочки своих манипуляций к самому уху, огибая контур нижней челюсти, затем, таким же путем возвращаясь. Еще несколько секунд и… Тело натягивается, как тетива: еще чуть-чуть — и порвется. Его пронзают острые иголки, но несущие не боль, кровь и страх, а дарующие сладкие спазмы, напряженность мышц, разливающееся удовлетворение, эйфорию. Спина выгибается, голова максимально запрокинута. Рот громко и судорожно тянет воздух. В легких пожар, а внизу — непривычная слабость, перемешанная с вязкой влагой. Пот струится по лбу, лицу, плечам. Он сейчас везде — будто бы позволили выбраться из теплой водной пучины. Перышко и ветер дарят последние касания и испаряются, оставляя парализованное тело приходить в себя. А это трудно. Трудно остановить сердце от бешеных скачков, трудно соединить болящие бедра вместе, трудно заставить дыхание выровняться. Трудно и в то же время неохотно. Хочется остаться тут навсегда: следить за бабочками, слушать щебет птиц, ждать, когда же ветер и перышко вновь удостоят свои присутствием и подарят счастье.

Ххх

Резкий внутренний толчок и Николь садится в кровати, совсем как сегодня ночью. Она пытается, понять где находится, что происходит и как расценивать все то, что было еще минуту назад. Глаза распахиваются и тут же вновь жмурятся — солнечный свет уже здесь. Он больно режет. В комнате она одна. Сторона справа пуста. Трогает ладонью — холодная. Значит, ее давненько покинули. Облегченно трет лицо, чувствуя, как сердце успокаивается и выравнивает ритм. — Доброе утро, маленькая моя. Как спалось? Соло появляется в дверях, что ведет в смежную комнату. На ней строгий черный костюм, а значит, она собирается на работу. Или на что-то официальное. В общем, точно не дома сегодня. Ники импульсивно подтягивает одеяло к груди, чем вызывает саркастичный хмык. — Через десять минут завтрак. После я подброшу твоих друзей домой. Поэтому, если хочешь, приводи себя в порядок и спускайся. — Кажется, что она сдерживает свою фирменную едкую ухмылку, рассматривая тяжелым взглядом. И из-за этого не пошевелиться. Будто понимает и идёт к выходу, поправляя на руке черные часы. — Свежие вещи Мира тебе принесла. — Кивает в сторону дивана, что у окна. — Советую поторопиться. Отъезд через полчаса. Точно. Эта ночь была в нее комнате. С ней на одной кровати. Как давно она проснулась? И спала ли? Спала. Николь точно помнит, как проснулась в ее объятиях и долго не могла потом уснуть, прислушиваясь к ровному дыханию. Срочно надо покинуть это место. Душ.

Ххх

— Боже, как вкусно! — Мэри засовывает в рот нежную баварскую колбаску, которую лично выбрала из списка, что предоставила им Мира, и закатывает голубые глаза от блаженства. — Почему у нас такого нет? — Потому что отвратительный повар. И я его сменю, как только время появится. — Соло пьет кофе, а в руках у нее свежий выпуск New York Times . Уже минут пять все в сборе, кроме Николь, что еще спешно приводит себя в порядок после нестандартной ночёвки и странных снов. Меган и Кортни решили остановить свой выбор на круассанах, а Эдди на яичнице с беконом. С утра Кортни имела неосторожность сонными глазами наткнуться на Боско. Она трижды поседела, пока, сверкая пятками, убегала от него, а он от такой «радушной» встречи — от нее. Мэри смеялась как ненормальная, когда мимо нее понеслась обезумевшая от страха подруга, а дог, пытаясь выскочить на улицу, вписался в стеклянные двери, упал, пришел в себя и ретировался в неизвестном направлении. — Ну… Мистер Чезер неплохо готовит. Просто поставщика надо поменять. Каннели экономит по-страшному. Нанял знакомого забулдыгу. — Миллер перестает жевать и заговорщицким шепотом чуть наклоняется к столу, будто только Алекс ее и может слышать. — Мне иногда кажется, что это бомж, что живет за нашим баром. Соло морщится. Она поменяла прайс на алкоголь, его поставщиков. Пересмотрела рецептуру коктейлей и напрочь забыла о еде. Ей-то она не требуется. Сейчас понимает, какая это оплошность с ее стороны. — Доброе утро! — Николь в светлом легком комбинезоне, застегнутом почти на все пуговицы, радостно улыбается, появляясь в поле зрения присутствующих в столовой. Как же она счастлива! Все они сейчас здесь, рядом. Сидят и так же ей улыбаются. А Эдди галантно отодвигает стул, пока Мишель суетится с подносом в руках: как всегда, ее любимые блинчики и горячий зеленый чай. — Ну, знаешь, кому как. — Меган отпивает горячий шоколад. — Когда тебе в шею дышат всякие мужики… — кидает косой и хмурый взгляд на Эдди. — Почему меня туда положили? Есть же более натуральные женщины! Мэри цокает в ответ: — Сама, небось, улеглась там, а теперь все виноваты! — Чего??? — Так. — Соло, улыбаясь, встает, отставляя черную кружку в сторону. — Через пятнадцать минут жду в машине. Не по-перегрызитесь. Столько замен я в кратчайшие сроки не найду. — И уходит к средней лестнице, тихо смеясь над абсурдностью ситуации. Действительно, почему из трех девушек, две из которых традиционны, возле мужского тела оказалась именно третья, нетрадиционная и не готовая к такого рода сближению с мужским полом? — А этот… — Меган уже не сдерживается. — Руку на меня закинул. — Да я же спал! У меня такие искры посыпались, когда ты ее отшвырнула! Разносится хохот, а Николь кусает щеки, чтобы не обидеть невзначай подругу. — Да брось. Помнишь, как в домике у озера штабелями спали? Там и не обращали внимания, кто рядом. Главное — занять удобное место. Мэри дергает скулами. Ей максимально нужно убрать улыбку, чтобы казаться посерьезнее: — Ну, — вытирает руки салфеткой, — Тебе-то в удобстве виднее. Особенно теперь. — Она делает большой глоток воды. — Слушай, какая же ты громкая, Сэми! Я охуела, честно говоря. Тишина. Ни малейшего звука за столом. Только четыре пары глаз собирается в одной точке — на лице Николь. Сознание отказываться переваривать услышанное. Из рук выпадает нож, а в висках начинает пульсировать. Мэри и сама не рада своему длинному языку. Ляпнула, как всегда, не подумав. Меган понимает, что ситуацию нужно исправлять: — Да брось. Мне понравилось. От красивых стонов многое зависит. Была у меня одна — так противно верещала… Николь не слышит рассказа — в ушах появляется звон, руки потеют, а под высокими хвостами на затылке начинает печь. Ее слышали. Весь дом слышал, какой сон ей снился. Алекс тоже… Стоп… Сон же? — … Поэтому красиво стонать — это искусство. И ты им владеешь. Тем более такую довольную Соло я еще не видела. Нет, на лице, конечно, полный штиль, как и всегда. Но глаза-то светятся. Глаза никогда не врут. Все обрывается. Николь сейчас потеряет сознание. С грохотом отодвигает стул и вскакивает. Уже через пару секунд она влетает в комнату, из которой еще утром спешила сбежать — пусто. Грудь вздымается от напряжения, но ноги упрямо следуют дальше. В кабинет. — Какого хрена??? — Так громко, что где-то слышны отголоски эха. Соло у стеллажей. Стоит, сосредоточенно изучая содержимое одной из папок. Она даже не удосуживается кинуть взгляд на яростное личико ворвавшейся к ней Ники. — Какого хрена, что? — Ты… я… ты… — Ты, я, он, она… — по местоимениям погонять? — Взгляд исподлобья, но лицо расслабленно и спокойно. — Ты… как… что… Откладывает папку, обходит стол и садится на его края, скрещивая руки на груди. Теперь в ее глазах резвятся черти. И эта поганая ухмылочка. Съездить бы стулом по ней. — СПА-СИ-БО — этого было бы достаточно. — Липкая мурчащая издевка, как ведро раскаленных углей на голову. — Да ты… Да я ненавижу тебя! — Николь рычит сквозь зубы. Она не может высказаться –стыдно. Неприемлемо! А та стоит и откровенно издевается. — Ты омерзительна! Ты… ты… Немой смех из улыбающихся губ. Как же она умиляется, когда перед ней появляется ТАКАЯ Остин. — А твой потрясающий стон говорил мне обратное час назад. И к тому же я должна была отблагодарить тебя за то, что хорошо выспалась. Уже и не помню, когда такое было в последний раз. Надо подумать о твоем переселении ко мне. Николь шипит, впивается ногтями в кожу своих же ладоней. Ее взгляд метает ядовитые молнии. Она не находит слов. Не умеет обороняться в таких чуждых для нее темах. Все, что остается — это повернуться на 180 градусов и быстрым шагом зашагать к двери. — Солнышко? Звучит в спину, Ники резко тормозит, распахивая настежь дверь, но не поворачивается. — С премьерой тебя! Отпразднуем и повторим? Вылетает, хлопнув дверью так, что с полок падает несколько книг, а Соло, довольная собой, заливается громким смехом.