Лего

— Мы можем поговорить, пожалуйста? — Серые глаза с подплёскивающей долей сомнения и с мольбой смотрят на токсичное всеобъемлющее зло. Все вокруг меркнет и меняется, стоит ему появиться. Исчезает то превосходство, что было в приоритете еще пару минут назад. Воздух будто пропитывается цианидом, и безжалостно его пары разъедают легкие, вгрызаются в глаза. Алекс неспешно проходит на свое место, которое еще задолго «до» облюбовала возле Николь. Садится. — Можем. Присаживайся, — указывает по другую сторону Остин. И взгляд у нее такой спокойный, такой расслабленно-отрешённый. Такой… Мертвецки пугающий. Будто затаившийся монстр, притихший для нападения. Айра тушуется. На лице у нее бегущей строкой в лучах неона написано желание об уединении. Но разве в этом доме умеют даровать то, что просят? Нет. Здесь в приоритете только «хочу» одного человека. Остальном остается беспрекословно исполнять. Меньжуется, но проходит, стуча тонкой шпилькой. Садиться. На лице разочарование. Не ожидала, что несколько пар глаз будет присутствовать при личном разговоре. Коситься на соседствующую Остин. — Я… Лекси, я так рада видеть тебя! Я так скучала… — А я нет. Давай по делу. Бумаги при тебе? Обдает морозным зноем. Чье-то сердце сейчас лопнет или застрянет в глотке. Ожидается бой. И если он будет словесным, то эта встреча закончится стопроцентным положительным исходом. Выпалившая накипевшее личное девушка заметно грустнеет. Еще чуть и с ее глаз сорвется слеза. — У меня все в планшете… Но там минимум, потому что… Соло дарует свой фирменный, наработанный годами долгий зрительный контакт как благо, не мигая при этом. Кажется, ее больше вымораживает молчание друзей, что так пристально наблюдают за всем происходящим. И она бы непременно их выставила, да не уверенна, что сумеет вовремя остановиться. — Слушай: если у тебя отсутствует нужный материал, то я могу лишь посочувствовать. Могу, но не буду. Ты становишься бесполезна. Помогать не собираюсь. Ты должна знать каждый ответ на каждый вопрос, что прозвучит или может прозвучать. Потому что я лямку тащить не стану за вашу шарагу. Даже если дело затрещит по швам. Я владею ВСЕМ необходимым. Но до твоего блага мне нет никого дела. — Меня назначили только час назад. Все будет. Позже. — Из бордовой уютной сумочки добываются сигареты. Айра нервничает. Это можно понять по плохо срываемому дрожанию пальцев и рваному дыханию. Перешептывание, звон стаканов и осторожные вздохи — все вокруг кажется таким громким. Лари уже протер подошвой пол, елозя от напряжения. Он понимает, как важен порог, через который, переступив, его подругу всосет пучина гнева и безумия. Нужно ни в коем случае не прозевать этот момент. — Мне все равно. — И в черных глазах действительно играет равнодушный отблеск, когда они встречаются с подрагивающими и блестящими серыми. — Наше сотрудничество состоится дистанционно. То есть по электронной почте. Диалоги я считаю бессмысленными. — Хорошо, как скажешь. Но я очень прошу тебя, давай поговорим! Мне правда это нужно. И тебе тоже, я знаю. Я столько раз писала, звонила, но ты… — Как у сына дела? Николь удивлена. Сына? Она замужем? Смотрит на тонкие пальцы, сжимающие сигарету — кольцо отсутствует. Зато опущенная в виноватом жесте голова красноречиво твердит о том, что тема задается не та, которую бы хотели развить уединившись. — Нормально. В школу пошел. Он слишком умен для своего возраста. И этим очень похож на тебя. Это не смешно, и неуместный смех Соло отдается в венах. Она сейчас иная. Такой еще Николь ее не знает. Даже когда в тот злополучный вечер, черное тело нависало над ней и вгрызалось острыми зубами в кожу, не было этой мертвецкой ненависти, застывшего в толще айсберга взгляда и неподдельной, но надломленной расслабленности. — Неплохо так. Плод твой, а похож на меня. Хотя не удивительно, учитывая … — Перестань, прошу тебя! Это не так! Дай мне объясниться! Я лишь прошу меня выслушать, а потом принимать любые решения, какие ты посчитаешь нужными! — Вау. Спасибо за щедрое разрешение. Кашель. Да еще так не вовремя. Николь пытается его удержать всеми имеющимися силами, но почти давится. Сдается. Алекс переводит на неё взгляд: вновь слишком розовые щеки и слезящиеся глаза. Трогает лоб — ощутимо горячий и слегка мокрый. Резво встает и уходит в дом, чтобы через минуту вернуться со стаканом воды и жаропонижающей таблеткой. Айра не сводит с них серых глаз. Наблюдает, как Ники молча берет лекарство и ненамеренно касается кожи руки, передающей ей стеклянный сосуд с прохладной жидкостью. Колко подмечает и то, как внимательно Алекс всматривается в её не здоровое лицо, закусив нижнюю губу. Злится. — Ну, зато вкусы у тебя не меняются, — почти выплёвывает, закуривая новую сигарету. — Красивая девушка. — Говорит и изучает Остин, как нечто не живое. Будто она садовая статуя или расписанная граффити стена — Давно вы вместе? Пора бы прекратить это представление театра абсурда. Хорошим не закончится, зачем продолжать? Соло остается стоять. Николь подмечает ее напряженную шею. Видит слишком натянутую спину. Слышит хрипящий рык где-то в глубине. — Мы закончили, Айра. Мишель тебя проводит. Но так просто уже нет смысла сдаваться, особенно когда решился встретиться на небезопасной территории с тем, кто может в любой момент нанести тебе смертоносный удар. Встрянув короткими волосками, Айра поднимается. — Скажи мне, Лекси, ты же не хочешь быть со мной такой сукой, правда? Потому что я этого точно не хотела, когда шла к тебе. Ее аккуратные губы, ярко выраженные алой помадой, изгибаются в доброжелательной улыбке, которую не может не уловить Алекс. Она на гране. Хватит и секунды, чтобы переломать нарушительнице спокойствия этого дома ее длинную шейку. Но тонкая нить терпения еще держится одной волосинкой. Еще борется. — Ты заявляешься ко мне спустя семь гребанных лет, сидишь передо мной как ни в чем небывало… — маленький шаг вперед, гонимый подступающим напором. — рассказываешь мне о том, как скучала, и совершенно забываешь, что бежала в неизвестную пустоту, когда твоя жизнь висела на соплях! — И голос, и шаг становятся твёрже, опаснее. — Ты реально дура или отупела за истекший период? — Их тела уже в нескольких сантиметрах друг от друга, а Лари и остальные на низком старте. Сражение неизбежно. Если Соло сорвется, она больше не даст себя остановить. — У тебя есть минута, чтобы убраться. Время пошло. Страх перед разгоряченной черной злобой, стоящей так близко, дает знать, но он мал. Айра уверенна в себе. Она уверена и в том, что разум и былые чувства не позволят сделать ошибку. Надежда в глазах. И как сейчас хочется коснуться этих сжатых губ, как хочется зачесать пальцами черные волосы, как хочется почувствовать легкий поцелуй в шею. Хочется. И рука сама собой ложится на щеку, опрометчиво и глупо, но так сладко. Время останавливается. Все замирает. Только теплота и бархат кожи. А еще ощущение подрагивания под ладонью. Злится. Почти скрежещет зубами. — Тише, любимая, не нужно так. Давай все-все обсудим. Я правда очень скучала по тебе. Хватает доли секунды, чтобы отбросить нарушившую границы дозволенного руку и замахнуться. Джойс уже почти рядом. Она может успеть, и остальные срываются с места. Только быстрее всех оказываются горячие пальчики, нежно сомкнувшиеся вокруг левого запястья Алекс, не давая своей неожиданностью завершить задуманное. Соло все ещё не убирает ядовитого взгляда с ошарашенных серых глаз, но занесенную руку, сжав ее в кулак, опускает, когда чувствует горячее тело, прижимающееся к спине. А дальше все как в тумане. Обрывками. На байке. В голове шум. В руках бутылка. Разгоняется. Слуха касается чей-то оклик. Слепящий свет фар бьет в глаза. Выжимает до предела на ровной магистрали. Сигналы, визг шин. Уходит от столкновения: один, два, три раза. Впереди поворот, и она почти врезается в фуру на встречке, но успевает. Темнота. Вспышки мелькающих фонарей. Вновь магистраль. Пробка, а она жмет. Люди на улицах. Чуть не сбивает на пешеходном пару. Прибавляет. Кидает фак копу. Слышит вой сирены. Улыбается и выкручивает газ. Объезжает преграды. Скрывается во дворе. Вырубает свет. Глушит. Грудь вздымается от злости и адреналина. Скидывает шлем. Закуривает. Не кстати (или даже наоборот) на бетонных порожках сидит не трезвая компания. Наблюдают. Шепчутся меж собой, а потом одни, что побольше, подходит с не двусмысленным: «Какая же ты горячая. Покатаешь?» Планка падает. Она бьет его так сильно. Сначала шлемом, а когда тот падает — ногами. На помощь ему — еще двое. Чувствует, что губа разбита, когда не успевает увернуться. И это дает неимоверный приток злости и сил. Не зря переломный жизненный раздрай, в период, что не должен вспоминаться, проводился в компании груши и тренера, который стал одним из тех, кто, надрываясь, тащил её из дерьма. Перешагивает через скулящие под ногами тела. Вытирает кровь ладонью и снова в путь. Еще быстрее. Копов нет. Магистраль и дорога домой. Байк летит на землю. Заходит в дом. Мимо перепуганной Миры, что вернулась, когда ей позвонила обезумевшая от страха Мишель. В комнату к Николь — она лежит с книгой при тусклом свете укутанная в одеяло. С минуту смотрят друг на друга. Звучит тихое «Прости» и щелчок запирающейся двери. Отбрасывает одеяло. Нависает над дрожащим от озноба телом Ники. Смотрит, пытаясь настроить свою голову и освободиться от тумана. Пальцы хватаются за края теплой белой кофты и сдергивают ее. Бледные руки отчаянно пытаются прикрыть нагую грудь, но она не дает. Убирает их и прижимает к кровати. Впивается черным взглядом в глаза, через них — в самую душу. На нее смотрят в ответ испуганно и часто моргая от подступающего паралича. Внутренний демон хочет вести. Заставляет болезненно сдавливать захваченные запястья. Сжимать, пока кровь не перестает циркулировать. Но реакции не поступает. Просто продолжают держать контакт. Мотает головой из стороны в сторону, зажмуривается. И вновь пронзает своим колким, почти черным взглядом. Отпускает руки Николь. Тянется к ее штанам, и вот они уже на полу. Осталось только белое кружевное белье. Проводит по нему пальцами, переходя к внутренней стороне бедер — раздвигает их в стороны, забирается между и укладывается головой на грудь. Слышит прижавшимся ухом, как со скрежещущем хрипом работают легкие и что бешено колотится сердце. Закрывает глаза. Тело медленно отпускает, туман рассеивается. Лежит, вдыхая сладкий аромат клубники. Левую сторону лица, что соприкасается с грудной клеткой, жжет. У Николь температура. И довольно высокая. Воздух вокруг язвительно приносит своим присутствием мурашки на голой коже. Она слышит стук зубов над собой. Слышит, но ничего не делает. И не шевелится. Под опущенными веками что-то щиплет. Глаза пересушены и режут от напряжения. Губы приоткрыты, потому что нос не справляется с объемом воздуха, который сейчас требуется организму. Забирается руками под обнаженную спину, чтобы крепко сжать в объятиях и немного согреть. А когда чувствует, что ее обнимают в ответ, зарываясь в волосы — вздрагивает. Пальчики несмело двигаются на голове, и хочется орать во все горло, вгрызаться во все подряд и впиваться когтями. И она впивается. Ники морщится, чувствуя боль. Они лежат так довольно долго, прежде чем Алекс перекатывается на свободное место рядом. Она, не глядя, опускает руку на пол, находит кофту, что туда отшвырнула и протягивает, позволяя одеться. Пустой взгляд в потолок. Тишина. И лишь несмелый звук музыки из телефона, что лежит под подушкой. До того как оказаться под черным телом, Николь включила свой плейлист, чтобы почитать и отвлечься от ужасной боли в горле. Теперь, натянув обратно теплую пижаму, она больше не смеет двигаться — так же лежит и смотрит в потолок. — У тебя температура. Снова. — Голос тих. В нем некая подавленность, но ее умело маскируют. А Ники лишь болезненно сглатывает и положительно кивает. Рядом, на прикроватном столике гора таблеток — Мира накупила и привезла. И Остин знает, что они помогают, но нужно дать организму справиться самому. Научиться оказывать сопротивление. Не быть, как его хозяйка, слабым. Уметь давать отпор. Алекс поворачивает к ней голову. Она все еще в куртке, в грязных высоких шнурованных ботинках. От нее изрядно пахнет алкоголем — пролила на себя, прежде чем выронить бутылку на асфальт. Соскакивает с кровати и протягивает руку ладонью вверх. — Пойдем! Кухня. В руках Соло большой стакан. Уходит в гостиную и быстро возвращается. Рыщет по шкафам. Ни хрена не ориентируется. Да и надо ли? Находит! Николь не видит, что именно. Стук, бульканье, грохот прибора о раковину. — Пей! — Протягивает, спустя пять минут. — Старайся как можно медленнее. Водка. Ее резкий запах вьет в нос. Николь морщится, жалобно смотрит на Алекс, но та непоколебимо ждет исполнения, улыбаясь. Приходится пить. Гадость. До тошноты сладкая водка. Крупинки сахара скребут по больному горлу и там оседают. Врачи бы покрутили у виска, узнав о таком методе. Остин была бы в их первых рядах. Но тут бесполезно впадать в полемику, еще и когда ты не можешь нормально говорить. Последний глоток содержит в себе огромное количество осевшего сахара и чуть-чуть не вырывает на пол. Держаться! А Соло довольна. Играет глазами, забирает стакан и швыряет его во всё ту же раковину. Во рту привкус приторной горечи, в пересмешку с жаром и жжением. Мутит. Будто выпил коктейль из перекрученных в блендере тараканов, и их лапки теперь прилипли к израненному красному небу. Гадость! — Нужно минут 20. Поэтому молчи и часто сглатывай. — Рука Николь вновь во власти холодной ладони Алекс и сейчас они целенаправленно следуют наверх по третьей лестнице. Первая дверь. Уже знакомое помещение. Кинотеатр. Просторная комната с огромным черным модульным диваном, столиком у него и гигантским экраном почти во всю стену. Мира говорила, как иногда надоедает убирать здесь в период хозяйских наплывов, двигать мягкие составляющие из стороны в сторону, собирать разбросанные стаканы. Ники не совсем ее тогда поняла, но воспитанно не уточнила. Распихивая детали дивана к стенам ногами, Соло попутно управляет голосовым помощником: свет выключается, ему на смену приходит иллюминация, яркие софиты и стробоскопы. — Потанцуешь со мной? — Только сейчас до Николь доходят слова Миры и то, для чего нужна была эта ночная перестановка. Комната превратилась в дансинг, а они стоят ровно посредине. Алекса получает приказ, освещение автоматически выбирает правильный всплеск с нарастающей поступью слуха касаются ноты House On Fire. Перед глазами, в битых стеклах ярких вспышек, отдаваясь и плавно маневрируя, зажмурившись и подпевая, движется стойкая и холодная чернь. И она улыбается. Растворяется. Поднимает руки, помогая себе пальцами, запрокидывает голову. Это чертовски необычно, но почему-то отдается капельками радости в животе. Куртка летит прочь, волосы собираются в хвост. Она поглощена нирваной и пронизывающими до костей звуками изящного голоса. Николь стоит на месте. Смотрит удивленными широкими глазами. Наблюдает и пытается понять, что происходит в глуби ее сознания. Хочет разгадать ту тайну, что похоронена в черном сердце, но сейчас в плавных движениях непроизвольно выливается наружу. А когда последний припев поется совсем рядом у ее губ, копируя то, что происходило в парке, не вольно, приходится улыбнуться. Тянут за запястья, приглашая присоединиться и в следующие биты два переплетенных тела вторят друг другу, совершенно не ощущая ничего, кроме музыкальной глубины. Они тесны и нежны. Руки лишь точечно касаются друг друга, нет нажима и напора. Мира вообще нет. Есть разгоряченные тела, спиртовые промилле в крови и этот миг. Песни сменяют друг друга. Разняться в жанрах, и это совершенно не важно. Важно, что сейчас в голове полный штиль, свобода и веселье. А под Тrouble Николь понимает, что у нее не болит горло. Несколько раз сглатывает и убеждается на полную. Этот факт дарует ей эмоциональный подъем, и она орет, подпевая! Соло громко смеется, выдавая громкое «ААА». Не плохой дуэт из таких разных, но сейчас таких одинаковых. Алекс подтаскивает стол и помогает Ники на него забраться. Она сует ей микрофон, несколько лет назад закинутый в закрома длинной тумбы под экраном, приказывает Алексе найти Тrouble в минусе и… немного отходит, чтобы горящими глазами лицезреть, а острым слухом слушать. Николь теряется на первых строчках, но когда замечает, как живо ее поддерживает единственный слушатель, задирая руку в верх и вопя, расслабляется, начиная свое раскрепощенное исполнение. Она все также партию с «ААА» оставляет для Алекс, направляет микрофон в ее сторону, да та и без него вопит так, что перекрикивает орущую музыку. Весь дом слышит, что происходит наверху. Мира переживает. Поднимается наверх и приоткрывает дверь. Ее удивление видно не вооруженным глазом, когда Соло подхватывает все еще поющую Ники на руки, отпихивает ногой столик и кружит по комнате, не забывая про свою партию. Николь одной рукой держится за ее шею, во второй микрофон. Согнутые ноги обосновались на правом бедре. Голова запрокинута. Голос тянет каждую нотку, не позволяет себе фальшивить и сбиваться. Когда песня заканчивается, запыхавшийся дуэт делает паузу. Соло следует к бару — он здесь, конечно же, есть. В стеновом тайнике. Берет два стакана. Передышка наполнена ароматом мартини. Не самое любимое, горячительное, но ей кажется, что Остин оценит. И она не ошибается. Bad liar лениво поется в два горла, развалившихся на самом большом куске дивана. Неаккуратно дернувшись, Николь задевает руку Алекс, и содержимое ее стакана выплескивается на них фейерверком. Громкий заливистый смех сливается с надрывающимся голосом из динамика. Соло наполняет стакан по новой и просит поставить ту, что она слышала, когда застала Ники в бассейне. Французскую. Два раза повторять не нужно. Задет имя и название голосовому помощнику и, ухватив руку, которая едва ли успела оторвать стакан от губ, вытягивает своего черного партнера по ночному безумию на середину танцпола. Они с новыми силами врываются с более горящими глазами. Опять не теряя тесного контакта и взрывных выкриков. Ноги Николь путаются в брошенной на пол куртки, она теряет равновесие, едва не падает, но ее вовремя подхватывают, притягивают к себе, и вновь раздается двухголосный смех. Последняя песня. Courage to change — зовет, требует соединения и остепенения вспотевших рук. Ники обхватывает шею Алекс и чувствует теплые объятия на своей талии. Соло больше не улыбается. Ее глаза тускнеют. В них медленно расползается то, с чем она садилась на байк и с чем явилась домой. Человек держится за счет «скотча», а когда тот поддержку ослабляет, изношенный временем — приходится склоняться ближе к земле в надежде на новую поддержку, даруемую толстым прозрачным слоем. Ники смотрит ей в глаза, хочет увидеть хоть какое-то пламя. Заметить фитилёк, за счет которого продолжается жизнь, но не видит. Только пропасть в расширенных зрачках. Смотреть становиться больно, и ее голова ложится на черное плечо. Они медленно двигаются. Нет ничего вокруг. Даже дышать не хочется. В шею утыкаются лицом, обжигают кожу дыханием и влажными губами. Подсознание предсказывает нечто интимное, мокрое. Но ошибается. Все остается плавным и степенным. До самых последних нот. А потом тихий шепот: — Иди спать, Ники. Спасибо за вечер… И Николь уходит. Она слышит, как еще долго играет музыка. Как мрачен выбранный репертуар. Она не знает, что происходит там. Не знает, что делает Соло и каково ее состояние. Зато полностью уверенна, что сегодняшняя гостья принесла с собой нечто темное, гнетущее и убивающее. Нечто такое, что затмевает и поглощает уже имеющуюся чернь жизни Александры Соло.