Лего

Двадцатого мая Николь стала невольным свидетелем разговора Миры по телефону. Она заказывала услугу по клинингу. Место неизвестное и название раньше не звучащее. Как стало позже понятно, это уединенный дом, принадлежащий Соло и в котором та давненько не бывала. Мира требовала от менеджера навести порядки, вплоть до статуса «только куплен». Заменить посуду и вещи первой необходимости, убрать все, что могло сказать, что ранее в этом месте кто-то обитал. Так же давала указания на пополнение необходимых запасов. Уравнение не сложное: скоро предстоит поездка. Будет она состоять из черного одиночества или есть компания — пока неизвестно. Алекс до этого дня встречалась крайне редко. Ее не было за столом, не появлялась и на террасе. Спортзал оставался подозрительно тихим, а холодное «ты меня услышал?» в трубку, не разносилось гулким эхом. Уезжала рано, приходила крайне поздно. Николь иногда слышала некое движение у входа, когда не спала в позднее время, читая, досматривая сериал или рисуя на диване в столовой. Айра своим появлением, нарочно или нет, изменила привычную атмосферу. Может даже к лучшему для Остин, но точно не для самой Соло. Мира переживала. Не говорила об этом, но тревога раскидистыми бликами разливалась по ее лицу. Странным было и то, что, осмелев, Николь набрала номер своей подруги, и ее никто не остановил, не прислал электронных рекомендаций. Мэри сказала, что-что видит Алекс в клубе чуть ли ни каждый день. И чуть ли не весь день. Но та одна, и спутниками ей служат стеклянные сосуды, несущие забвение и туман. Двадцать первого на телефон пришло оповещение о том, что надо собрать вещи, ибо завтра выезд. Холодно и малоинформативно. Какие вещи и для какой цели? Потом Мира добавила, что стоит сделать упор на повседневном, домашнем и легком. Village House находится в четырех часах езды на запад и кроме, уединенного домика на берегу голубого озера там нет ничего. Практически как тот, в котором компания из клуба некогда делала свои остановки на уикенды. Значит, определено место празднования дня рождения. Или способ избежать его. Они встречаются у новенького внедорожника, лоснящегося черной начищенностью, и теперь можно рассмотреть Соло в черной спортивной одежде с ярковыраженными синяками под глазами. Она измотана, равнодушна и серьезна. Не смотрит. Закидывает вещи в просторный багажник, отбрасывает сигарету в сторону и садиться за руль. Остин ничего не остается, как, попрощавшись с Мирой, сесть на пассажирское сидение и пристегнуться. Темный салон еще девственно чист, на сидениях — как на троне. Но запах сигарет уже обжился, и от него немного подташнивает. Она курит не переставая. Курит и молчит. Играет радио — хоть какое-то отвлечение от наколенного токсичного настроения. Ненароком Ники бросает взгляд на руки, что расслабленно располагаются на руле. Они бледны, заметно истончены. Сказывается потеря спокойствия, сна и калорий. Дергаются пальцы. Перебирают кожаную гладь, как клавиши. Дыхание грузное. Легкие не справляются с таким количеством смол и дыма. Они выезжают на двухполюсную ровную дорогу, и цифры скорости на огромном дисплее приборной панели начинают увеличиваться с каждой секундой. Сейчас десять. Должны быть на месте, если верить Мире в два. Но за рулем Алекс. Она уж точно может с легкой подачи, ногой на педали газа сократить это время. У нее совершенно неженственные предпочтения в выборе коробки передач. Но если брать в расчет любовь к спонтанным гонкам — это ничуть не удивляет. Николь открыто сознается себе, что не справилась бы с управлением, потому что всего пару раз в жизни ей выпало управлять таким авто раньше. Простуда практически полностью сдала позиции. Остался лишь небольшой кашель. Он то и дело вырывается, когда не хватает жидкости и приходится хвататься за бутылку с водой, что заранее была приготовлена для поездки. — Как ты себя чувствуешь? — И это спустя полтора часа после выезда. Неожиданно, что показывает вздрагивающее тело Остин. И когда выработается привычка? Она поворачивает голову. В глазах отражаются яркие лучи так не вовремя разыгравшегося дневного светила. От сего приходится слегка сощуриться. — Хорошо. Остаточные симптомы. — Алекс кивает, не сводя глаз с дороги. И не то чтобы ей это необходимо для полной концентрации. Просто не считает нужным одаривать зрительным вниманием. — А ты как? Вопрос, выводящий на диалог? Возможно, задумка не плоха. Но тут нет предсказуемой реакции. Может и вовсе откликнется игнорированием. Но Нет. Отвечает, хоть и холоднокровно ухмыляясь: — Ахуенно. Еще через час останавливаются у кафе. Завтрак сегодня был пропущен не только той, которая в нем не нуждается. Соло брезгливо морщится от запахов, велит Ники выбрать стол и заказать, а сама идет освежиться. Ее совсем не радостно встречает облупившаяся и пожелтевшая плитка, заляпанные у плинтуса стены грязными разводами и единственная раковина с отбитым краем, на котором, как может показаться на первый взгляд, виднеются капли чей-то крови. Двумя пальцами крутит вентиль. Вода желтовато-оранжевая, будто вся «прелесть» спускаемая в унитазы — коих два и один с табличкой «не работает» — прямиком поступает именно сюда. Не осмеливается подставить под нее свои ладони. И уж тем более умыть лицо. Испускает гортанный рык. Смотрится в почти полностью погрязшее в следах от брызг зеркало, и ее передергивает. Будто видит что-то неприятное, гадкое. И дело совсем не в грязном стекле. Несколько минут бездействия. Созерцания. Задумчивости. Возвращается в зал, где кипит жизнь. Перед Николь на столе только чай. Ей она заказала эспрессо — здесь трудно давать фантазии придумать нечто лучшее. — Дай угадаю: в дорогу не ешь? — Соло почти падает на изжёванный красный диван. Он гадко скрипит и проваливается под весом. — Угу. И аппетита нет. Жмет плечами: — Бывает. Бывает. Бывает? А где нравоучения и приказы? Где ухмылки и выстрел взглядом? Не выдерживает. — Это из-за Айры ты такая? — Чувствует, как сердце скатывается в кончики пальцев, разделяется на каждый в отдельности и пульсирует по теплой керамической поверхности чайной чашки. Какая опрометчивость и не сдержанность. — Солнышко мое, давай договоримся: ты не задаешь мне ПОДОБНЫХ вопросов, я не делаю тебе больно. Хорошо? Почти пронесло. Хватит и слова, чтобы разжечь пламя ярости. Но сейчас только усталость в глазах. Обреченность. Положительный кивок.

Ххх

Спустя два с половиной часа не контролируемого скоростного превышения, машина съезжает с трассы на узкую грунтовую дорогу в густой лес. И стоило вообще выбираться из зарослей там, чтобы въехать в заросли здесь? Стоило! Николь открывает рот, когда они едут почти по самому берегу небольшого искусственного озера. Его голубая вода сплетается с лучами, а стаи белых птиц на ровной мокрой глади, как фреска в храме святого Петра. Меж деревьев виднеется небольшой одинокий двухэтажный домик. Человек-одиночество. Он и обитель себе подбирает соответствующую. — Наша комната наверху, вторая слева. Наша. Из открытого багажника Алекс достает вещи, выкладывает их на деревянной террасе у дома и хмыкает, когда видит, как Остин глазами изучает окрестности. Дом встречает чистотой. Все так, как и просила Мира — он будто не обжитой, хоть и доверху напичкан мебелью, техникой, оснащен средствами безопасности в виде сигнализации и детекторов дыма. Только заполненный свежими продуктами холодильник на кухне выдает недавнее посещение его кем-то из человеческих тварей. Ники следует наверх: четыре комнаты в разных направлениях, не считая ванной. Заходит, куда было велено и удивленно вскидывает бровь. Комната светлая. Вообще дом светел и просторен. Будто Александра Соло не его хозяйка вовсе. Огромная кровать в белых тонах и с таким же свежим бельем на ней. Бежевый шкаф, диван и кресла. Кремовый ворсистый ковер на полу. Здесь есть отдельная ванная комната. И она так же слепит своей светлостью. — Ужас! — Голос у дверей. — Нужно как-нибудь заняться тут ремонтом, пока я не ослепла. Соло почти бросает принесенные сумки и опирается плечом о дверной косяк, будто вампир, который не может войти без приглашения. На лице не скрываемое омерзение. Черт вошел в церковь и ему там явно не рады. Из окна открывается великолепный вид на озеро, и Ники очень хочется туда. Хочется пройтись, попробовать воду, посидеть в тишине, наслаждаясь природным звучанием. Это все будто исписывает ее ауру, застилает глаза и властвует над жестами, потому что Алекс хмыкает и щелкает языком: — Можешь прогуляться, если хочешь. Тут все равно некуда бежать. До ближайшего поселения тридцать километров. — Я не собираюсь бежать от тебя, Лекси. Мне некуда. Да и ты все равно найдешь. Истина. Остин бросает слова, как карты на стол, разворачивается и выходит из комнаты. Вода теплая. Не задумываясь, можно окунуться, проплыть до другого берега и обратно, а потом понежиться на прогретом песке. Видны рыбки в голубой воде. Это место не природно-ухоженно. Очеловечено заботой. Значит, посторонних тут явно не будет. Длинный дощатый пирс. Волны неспешным бегом разбиваются об его высокие деревянные сваи и пораженно отступают. Снимает обувь, садится на край. Стопы касаются теплой воды, и как хорошо в душе. Непреодолимо хорошо, что глаза сами закрываются. Умиротворение и блажь. На озерном дне отчетливо видны разноразмерные камни, с годами подточенные водной силой. На коже уже ощущается обжигающая рука солнечных лучей, хоть ветер разбавляет их своим дыханием. Заботливый. Не позволяющий нежному личику принять навязываемый загар. И время останавливает ход. Николь приходит в себя, лежа на прохладных деревянных досках, когда в нос бьет запах дыма и чего-то вкусного. Жаренного. Уже закат. И когда он только успел? Пора возвращаться. — А я думала, что ты не умеешь готовить. На террасе у огромного гриля с бутылкой пива в одной руке и кухонными щипцами в другой стоит Алекс. Она улыбается словам о своем неумении, переворачивая сочный стейк на решетке. — И не умею. Много ума не надо перевернуть с одного бока на другой. Чем ближе, тем запах отчетливее и притягательнее. Тому доказательство — голодное урчание желудка. Николь с интересом оглядывает аппетитные поджаренные изыски. Она пальчиками ухватывает румяный гриб и кладет его в рот. Соло с громким «Хэй» хочет ее остановить, но не успевает. Так и замирает, удивленно вскинув бровь. — Все нормально? Горячо как бы! В ответ получает лишь белоснежную зубную полосу. Из ящика-холодильника Ники берет бутылку и следует к садовому деревянному креслу. Садится, подобрав под себя ногу, и откидывает голову. Откуда-то звучит музыка, и хочется просто слушать ее и медленно наслаждаться фоновым пением неугомонных пернатых, что слетелись посмотреть на некогда пустующее человеческое «гнездо». На ней блуждающий взгляд, и он ощутим. Не обращает внимания. Через два дня все равно должно случиться сближение. Тесное, горячее и интимное. Жертва и ее тиран рядом тогда и сейчас. Пока это неизменно, зачем теряться в уничтожении себя, в бессмысленном запугивании? Она, не глядя, откупоривает бутылку и делает большой глоток. Морщится. Не вкусное. — Мы здесь, чтобы убежать от всех? Ты не хочешь провести свой день рождения в компании? — Подбородок жгут последние лучи уходящего солнца. Это очень приятно, и приходится подставиться им намерено, пока они не скрылись на целых десять часов. — Это бесполезно, все равно. — Гремит какая-то посуда, потрескивают поленья. Соло чертыхается. — Мира выложит, и они притащатся. — Они так хотят быть рядом в этот день с тобой. Переживают. Молчание. Колких комментариев и сарказма не поступает. Видимо попадание точно в цель. На столик, что рядом с Ники, подается тарелка с большим и еще скворчащим стейком, по краям овощи с одинаковыми темными пятнами от жара. Гулко опускаются приборы и баночки с соусами. Алекс садится по другую сторону. Справой руки. Пиво ей тоже не пришлось по вкусу и отправилось в свой последний мусорный путь. Его на троне императора сменил абсент. Судя по слою пыли на дне бутылки, он давненько жил в этом месте или давненько был здесь похоронен. Без тени смущения Николь осматривает пищу, что манит свои запахом и видом. Должно быть очень вкусно. Только вот: — А ты? — Не голодна. Начинается! Закатывает карие глаза. Она не понаслышке знает, как может мучиться человек из-за проблем с ЖКТ. И это дело каждого, но медленно таять, усугубляя последствия… Даже для такого человека, как эта упрямая черная ведьма слишком. Громко цокает. Отрезает кусочек и отправляет его в рот. Вкусовые рецепторы посылают сигнал эндорфинам, которые в свою очередь толкают в бока наслаждение. Вкусно. Идеально. Сочность, пропитанная приправой солоноватостью, обжигает своей остротой, а нежное мясо вызывает в желудке довольной отклик. — Ммм, — вырывается. Правильно было сказано: еда — но одна из главных долей человеческого счастья. Еще кусок накалывает на вилку. Поворачивается к Алекс, играя бровями. — Попробуй! Ты же любишь! Ставлю сотку, что тебе точно понравится. Соло смотрит на нее исподлобья. Становится ясно и без слов — два раза одна игра не прокатит. У нее настроение и на десятую долю не такое, как было тогда н ярмарке. И Николь это понимает. Но упорно держит оборону. Выжидает. Их зрительные войны всегда напоминают столкновение двух электрических разрядов — черного и белого, что борются, не уступая позиций и пытаясь одержать верх. Сегодня белый терпит поражение. Николь воздыхает и сдается. — Знаешь, Лекс, я не эксперт в таких делах, но разве можно всю жизнь посвящать тому, что давно рассыпалось?- Ответом служит раздраженный глубокий выдох. - Ты сама мне говорила, что прошлое, какое бы оно не было, не должно рушить будущее. А мне с этим гораздо труднее, согласись. Ведь мое прошлое было выстроено не мной. И если бы мне предложили променять большую часть своей жизни, чтобы просто ЗАБЫТЬ его, я бы не задумываясь, согласилась. Я два года пыталась. Я создавалась заново. У меня выходило. Самое лучшее время. Ты же не пытаешься поступить также. Ты всегда остаешься там. А здесь — ищешь панацею. Но лишь отвлечения находишь в странных и жестоких играх, где в лицах других наказываешь саму себя. И даже не… Не ее. Себя. — Психология как наука? Лучше не лезь в мою голову. — И не пытаюсь. Это легко читается в твоих глазах. — Хм. Да ну? И что же еще в них читается? Ники блуждающим взглядом наблюдает, как по цепочке сами собой зажигаются фонари — сначала у дома, а потом по краю озера, огибая его периметр и смыкаясь в неровный овал. Вздыхает. — Что ты… Зависима. — Зависима? — Да. И не от тех чувств, что были изначально. От боли. Боль — твоя точка восстановления. А образ Айры провоцирует сбой. — Не говори, о чем не знаешь, хорошо??? — Она любит тебя, а ты ее нет. Даже если думаешь иначе. — Николь! — И сейчас ты злишься, потому что с ее именем приходят воспоминания. Плохие воспоминания. Она растоптала в тебе все хорошее. А его было много, я уверенна. Но самое главное: она разбила твое самолюбие. И теперь ты его пытаешься склеить. Громкий стук — перевернутое кресло. Соло раздувает ноздри, смотрит огненным взглядом, сжимая рукой трепещущее горло Остин. В пальцах чувствуется нарастающая сила, и кислород практически не поступает в нуждающийся в нем организм. Но Ники не прерывает зрительного контакта с черными взбешенными глазами. Только когда немеет тело и руки начинают потряхивать от кислородного голодания, опускает веки. Алекс, рыча, отдергивает руку и слышит надрывистый кашель. — Ты, глупая девчонка! Не смей! Никогда не смей анализировать меня! Около полуночи Николь сидит на берегу, зарывая голые ступни в песок. По ее щекам струятся прозрачные дорожки. Она не боится Соло. И ее жестокие замашки тоже не страшат. Теперь она знает, что этот напуск — не что иное, как оболочка. Скорлупа. Защита. И пусть такая жестокая. Болезненная. Просто в эти моменты в Соло присутствует что-то такое, что очень отдаленно напоминает…отца… Его властность. Диктаторство. Его могущество. Все тот же возврат во все тоже прошлое. Куда бы ты не делся, с кем бы не находился, чтобы не испытывал — прошлое, как клеймо, всегда с тобой и в тебе. Руками загребает песок, смотрит, как он медленно вытекает сквозь пальцы, высыпается наземь, образуя треугольные горы, что так отдаленно похожи на великие пирамиды, усеянными тайной времени. Волосы теребит ветер, а на голое плечо опускается первая дождевая капля. Дождь. Он тоже всегда рядом. Всегда над ней и в ее воспоминаниях. Не ветер, солнце, снег, град. Не запах влажных листьев. Именно дождь. Ее боль и гнев. Ее потеря и пустота. Ее первый раз в адовом котле. Гремит. В воде мерцает молния. Мурашки по коже от опустившийся на несколько градусов температуры. Волны в озере становятся увереннее и чаще. С барского плеча они даруют свежесть и шум, соревнуясь меж собой, кто быстрее дотянется до голых ног, укрытых еще теплым песком. Еще раз гремит, и где-то слышен хлопок. Возможно, от небесного гнева пострадал ствол какого-нибудь старого и сухого дерева. А возможно, застрелился самоубийца, надежно затерявшись в лесах. Рядом чувствуется присутствие. Присаживаются. Каждый раз с этим появлением разносится нечто тяжелое. Возрастающее с каждой минутой на одну атмосферу. Будто погружаешься на дно Марианской впадины. Чувство всепоглащения. Пожирания. В черных глазах отражаются частые молнии в водной глади. И боль. Ощутимая боль приходит спутником, как черт на плече. Права ли была Николь, говоря, что нет в ней любви? Что ее давно перепутали с другим чувством? Капли редкой поступью отбиваются о кожу. Падают на лицо, и можно ощутить влагу на сухих губах и мокрых глазах. Ники проглатывает их и все так же пересыпает песок из одной руки в другую. На ее плечи опускается черная ветровка. Дарит тепло холодному телу, несет в себе частицу заботы. Еще одну ощутимую частицу. Коллекционную. Редкую. Не свойственную. — Я не хочу делать тебе больно. Именно тебе. Только тебе. Может это связывает нас — твоя сломленность и моя…боль. Но ты постоянно провоцируешь! Ты первая такая. Первая, которую не ломать, а собирать нужно. Иногда я задаюсь вопросом: как? Как ты держишься? Мне неведомо чувство жалости. Никогда его не было по отношению к людским тварям. И тебя я не жалею — это унизительно! Просто скажи мне…ответь — КАК? Из двадцати семи лет ты ЖИЛА лет двенадцать. Пять из них вообще вряд ли помнишь. Николь набирает побольше песка в кулак и зажимает его что есть мочи, разглядывая пустым взглядом побелевшие костяшки пальцев. — А кто тебе сказал, что я держусь? Сначала отец не давал прекратить существование, потом в работе нашла сдерживающий фактор. А теперь ты. Да. Я сломана. И этого уже не исправить. Поэтому стоит дождаться естественного конца, чтобы ТАМ, — кивает головой к небу, — приняли в место подальше от тех, кто рядом со мной ЗДЕСЬ. Дождь, не стесняясь, изливается на землю, а гроза медленно, словно тяжелая болезнь, надвигается и потирает свои воздушные руки от удовольствия. Жизнь проиграна. Либо проклята изначально. Иными словами, как объяснить череду ужаса, случающаяся на всем протяжении жизненного пути? Как объяснить, что, выбравшись из одного жерла, ты сразу попадаешь в другой, когда вокруг цветущие поляны с удобными и безопасно-стойкими глыбами? — Я отпущу тебя. Обещаю.- Такие важные слова совпадают с разрывным громовым залпом, будто специально пытаясь затмить собой и не дать услышать. Николь наконец поворачивает голову к Алекс. Ей в лицо ударяют свои же тяжелые мокрые пряди, цепляются за щеки и прилипают к ним. Отпустит? Неужели не ослышалась? Соло глядит в ответ. — Отпущу. Только при одном условии. Его я озвучу позже. — Условие? Что может дать человек, у которого и так ничего нет? Душу? Встает. — Идем. Ты еще не до конца выздоровела, чтобы так рисковать.

Ххх

После горячего душа немного полегчало. Стихия за окном разбушевалась не на шутку. Страшно становилось, что в глухом, отрезанном от цивилизации месте с размытой дорогой всего две девушки. Хотя успокаивает тот факт, что одна из них — демон. «Отпустит… Отпустит. Отпустит!» — Единственная словесная очередь в голове. Николь готовит ягодный чай на кухонном прямоугольном острове, иногда бросая взгляд в темное окно, где виднеются пугающие высокие деревья, шевелящие ветвями-руками под нажимом агрессивного ветра и отблески голубого озера. Соло нет. Ее нет, даже когда от чая остается лишь один уже холодный глоток, а раскат грома совпадает с полным мраком, окутывающим весь дом. Электричество исчезает по щелчку. И нет ни единого источника света, кроме молнии, что вспыхивает раз в три минуты. Подступают нарастающие тревога и страх. Темнота не так страшит, если подается не в паре с грозой. Даже в большей части своей успокаивает. В комнате Соло в первые дни она служила верным союзником, яростным спутником и могилой. Сейчас… В этом доме из фильмов ужасов она поистине зловещая и удушающая. Скованное тело силится сделать хотя бы шаг, но опрометчиво надеяться на его податливость. Голос пропадает, чтобы окликнуть Алекс. Позвать ее. Спросить, тут ли она вообще. Если ответа не поступит, то требуется расшевелить свою голову и обдумать дальнейший план действий. Нащупать путь к месту, где будет не так пугающе громко. Вместо всего приходит ступор. Окаменелость мышц с прикованным к окну взглядом, от которого давно надо было отвернуться, учитывая недавнюю ужасающую практику. Воспоминание рождает картину, где отец, будучи довольным от очередного восхваления его как специалиста высшего уровня, стоит, обнимая тоненькое тельце с жизнью внутри, которую он поселил обилием своего семени, и рассуждает о прошлом. Рассказывает про жену — любимую и дорогую. Про то, как они вот так же стояли, смотрели в тёмное окно и грозу за ним, а потом, через девять месяцев, у них на свет появилась прекрасная девочка. Девочка, что обречена была стать заменой в опустевшей постели. Девочка, что своим появлением обрекла себя на верное рабство и мученичество. — В нижнем ящике должны быть свечи. Раздается звук разбившейся чашки, когда Николь подпрыгивает от неожиданности и роняет ее из рук. Так часто приходится проваливаться в эти чертовы флешбэки. Не контролируемо. В этом и заключается сломленность — нет возможности избавиться от возвращения в ад. Она чертыхается, делает шаг и болезненно скулит, когда самый острый осколок впивается в голую ступню. Больно до белых пятен перед глазами. Приблизившаяся к ней Соло светит в лицо яркой телефонной вспышкой, потом переводит ее вниз. — Блять, Ники! — Глаза бегают по кровавой луже в рассыпанных светлых осколках. — Какого хера ты с голыми ногами??? Под черной подошвой хрустят остатки разбившейся утвари — ломаются либо отлетают в стороны. Кладет телефон на столешницу и, обняв Николь за талию, усаживает ее на гладкую поверхность острова. Рукой болезненно сдавливает израненную ногу, что требовательно рассматривает под яркой точкой света телефона, который пятью секундами позже всовывает в руки Ники и приказывает светить в нужную сторону. — Ауч! Осколок размером с десять сантиметров выдернут и брошен на пол. Кровь не стесняется, и сейчас ее смело можно увидеть на бледной спасительной руке. Только вряд ли этому факту окажут должное внимание. Напротив, продолжая удерживать за ступню, Соло рыщет по ящикам. Она не совсем осушила свой мозг алкоголем, сигаретами и другими, менее безопасными излишками, чтобы не вспомнить о том, где в этом доме есть средства первой необходимости. Минута и вуаля! Тщательно вытирает рану чистым, смоченным в воде полотенцем. Убирает все кровавые следы, проверяет на остатки инородности, вновь вытирает. Глубокая. Прижимает полотенец. Ждет. — Доктор Остин, как не осмотрительно с вашей стороны. Убирает ткань. Смотрит: сосредоточенно, внимательно, слегка нахмурив брови. Отшвыривает испачканную в алые пятна ткань, достает новую. Вход идет перекись — почти целый бутыль. Скрупулёзно и педантично. Прикладывает толстую перевязочную салфетку и зубами распаковывает бинт. Дело остается за малым. — Готово, — когда тугой узел прячется в белых складках, мурлычет Алекс. — Теперь обхвати меня за шею и полетели. Николь не успевает даже опомниться, как ее вновь хватают, теперь под упругие ягодицы и в несколько шагов укладывают на диван в гостиной, специально распрямляя на мягком сидении пострадавшую ногу. Дома с Мэри, в клубе, на природе — везде первой спасательной помощью была Остин. Всегда ее первую звали. Орали так, если была дальше, что дребезжали окна. Особенно когда Миллер укусило насекомое. Долго пришлось успокаивать, доказывая, что это не смертоносный паук-убийца, а просто муравей. И что не нужно сажать пятую точку, не глядя, на вершину огромного муравейника, даже если там очень удобно и мягко. Непривычно делегировать докторское могущество с кем-то другим. Соло, раскидав ногой куски умершей чайной чашки, не собираясь и близко их убирать, принимается за поиск свечей. Они, как и предполагалось, в самом нижнем ящике. Какое-никакое освещение. Ставит самую яркую на столик, что томится рядом с диваном, одновременно протягивает и бокал с виски. — Пей. Твоя анестезия. И Николь пьет. Не то чтобы болела нога. Да, неприятно. Да, дергает время от времени. Но за окном дождь, в комнате полумрак, разбавленный пятью тусклыми свечами, что рассредоточены в разных сторонах, нестабильные воспоминания, крадущейся сапой проникающие под подкорку сознания — самое время немного напиться. Она спиной опирается удобнее о подлокотник, здоровую ногу спускает на пол, а нездоровая оказывается на бедрах Соло. — Надеюсь, что дорогу хорошенько размоет, и эти олухи отправятся восвояси. — Так себе желание. Ники бы пожелала иного. — Почему ты купила этот дом? — Давно этот вопрос вертелся на языке, но не было возможности его задать. Соло задумывается: — Да он мне достался почти даром. Один из первых клиентов обронил, что есть недвижимость, от которой не может избавиться уже как пару лет. Продать проблематично. Не знаю почему: то ли на кладбище выстроен этот дом, то ли секта тут зависала одно время. Не помню подробностей. Я была молода. Повалил неплохой доход. А когда мне фото показали, поняла, что мое. Вот как-то… — Погоди, что? На кладбище? Секта? — Николь чувствует, как мурашки скапливаются на макушке и обдает леденящим холодом. Самое время грому явить свое присутствие и напугать еще больше. Алекс и усом не ведет, но не может сдержать улыбку, глядя в испуганные глаза рядом, которые освещаются игривым пламенем свечи. — Боишься? — Нежеланный смешок. — Брось, маленькая моя. Людей бояться нужно, а не этих выдуманных прихвостней потустороннего. Ну, подумаешь девственниц приносили в жер… Погоди-ка… — Теперь громкий смех не сдержан и громок. — Как такое могло совпасть?! — Заливисто и несдержанно. Будто и нет в мире чего-то настолько же увеселительного, как лицо Остин в эту минуту. Она злится. Фыркает и отворачивается, чтобы сдержаться и не стукнуть Алекс по коленной чашечке. И уже находясь в комнате на втором этаже, во власти мягкой постели и потоках только нестабильного лунного света, что иногда виднеется сквозь громоздкие тучи, Ники истерично сглатывает, пытается настроить себя на отрешенные мысли. Прогнать то, что еще внизу нарисовало воображение. Может, и глупо. И, несомненно, глупо верить во что-то подобное. Но… Кошмары… Они принуждают к сомнению в грани того и этого миров, земного и паранормального существования. Заворачивается в одеяло. Старается не закрывать глаза и если вдруг что-то покажется или произойдет, лицезреть воочию. Так сказать, лицом к лицу. Еще и Соло подхихикивает негромко. От чего ей может стать страшно? От запрета на алкоголь и сигареты? Проклятый дождь. Нужно отдаться хорошим воспоминаниям, пусть и таким редким, но они помогут. Уведут в цветную поступь успокоения. Удается уснуть спустя время. Некрепко. Но гром будит. Будит в 3:15. Цифры отражаются на дисплее телефона на тумбе, что рядом. Время дьявола, о коем кричат и глаголют все нынешние ужастики. О чем думала, когда смотрела? Жизни своей мало? Николь проводит рукой по другой половине кровати — она пуста. Луна как раз выходит, чтобы осветит пространство. Кроме льющегося дождя ничего не слышно. Впереди видна дверь в ванну. Она закрыта. Шкаф и диван в углу. И теперь отчетливо вырисовывается силуэт. Ники привстает. — Лекси? Тишина. Но это явно не тень. Там действительно кто-то есть. Раздается оглушающий громовой удар, и глаза непроизвольно зажмуриваются. А когда открываются, силуэт с дивана пропадает. Просто исчезает. Сердце теряет ритм: набирает обороты, будто стрелка спидометра. Слышен тихий скрип двери, что ведет в ванную комнату. Она медленно, но настойчиво отворяется — в ней чернота. Но не пустота. Кто-то дышит — тяжело, болезненно. Звук — будто что-то упало и покатилось. Николь не видит, что это. Оно катится по полу, не захваченному ковром, ударяется о шкаф, отлетает к входной двери и молниеносно растворяется в темноте. Шлеп — будто мокрой ластой шаг. Шлеп. Учащение чужого дыхания. Шлеп. Ники вперивается в черный проем. Ждет, чтобы рассмотреть того, кто сейчас так яро пытается ее напугать. Шлеп, шлеп, шлеп — набирает разгон. Шлеп, шлеп, шлеп шлеп, шлеп, шлеп шлеп, шлеп, шлеп — дикий оглушающий рык приближающегося к кровати нечто. — Николь! Тише, упокойся! Она кричала. И видимо сильно. Теперь прижата к груди Алекс, впиваясь ей ногтями в предплечья и пытаясь отдышаться. Знобит, трясет. Сон? Вновь эти живые кошмары? Играют свою роль новые места и дебильные страшные истории. С нестабильной психикой нельзя шутить таким образом. Так и до остановки сердца недалеко. — Дыши! — Мурчание и шепот. — Ты очень мнительная. — Чувствуется, как прижимают сильнее, а потом и вовсе перебазируются за спину, усаживая меж ног и стискивая, как страховочная экипировка. — Это ты вино-овата! Зачем п-пугаешь своими выдум-мками? — Уже полегчало, раз смогла выдавить из себя звук? Но пальцы, что держатся за горячие ладони, так и не решаясь расслабиться, твердят об обратном. Как и дыхание — оно рвано и сдавленно. Как при панической атаке или астме. Уж пусть лучше думает, что пугает. Хотя рассказ — чистая правда. И Лари тому невольный свидетель. Они вместе ездили сюда осматриваться и мыслить стоит/не стоит. Он тогда чуть не поседел, заметив нечто белое в лесу. То был простой пакет, но тогда он казался всем, чем угодно, только не пакетом. — Мне действительно стоит найти тебе психолога. А лучше психиатра. — Слова как в пропасть. Грудная клетка под руками вздымается все сильнее, рождая внутри себя резкий всхлип. — Блять, Ники! — Понимает, что крики и приказы вряд ли поспособствуют сейчас. Смягчается. — Ччч, — у самого уха. — Все хорошо. Здесь только один монстр, и он не собирается нападать. Дыши. Просто дыши. Луна вновь освещает всю комнату, и теперь Соло может заметить, как трепетно бьется жилка на шее Николь. Еще чуть-чуть и порвет натянутую кожу. Не сдерживается и опускает на нее свои пухлые губы: нежно, с осторожностью. Целует. Обжигает дыханием. Кончик языка приходит в движение, рисует узор, оставляет влажный след. Скоростное дыхание Остин вдруг тормозит. Почти останавливается. Она открывает рот. Хочет что-то сказать, но не может. Выпускает короткий, нежеланный, но такой непослушный стон, когда чувствует, как губы с ее пульса поднимаются выше, прокладывают опаляющую цепь. Добираются за ухо. Целуют там. Ловят мочку и втягивают в себя. Страх в пересмешку с чем-то уже знакомым, но отдаленно, будто единожды встреченным, забирается в нутро, проходится под сердцем и разделяется — пугая душу и завязывая узел в самом низу. Мочку освобождают, и теперь не чувствуется опора. Соло поменяла свою позицию. Она напротив. Раздвинув осторожно согнутые ноги Ники в стороны, садится в опасной и тесной близости. И луна, как назло, ярко освещает их лица, в одном из которых смешана гамма непонятных эмоций: от страха до замешательства. Алекс не торопит и не торопится. Дает время, чтобы немного прийти в себя. Достичь осознания происходящего. Плохо выходит: Николь лишь продолжает смотреть ей в глаза, рвано дышать и вцепляться в простыни руками. — Не волнуйся, маленькая моя, — в самые губы. Почти касаясь их. — Обещаю, что тебе понравится. Только нужно немного расслабиться. Накрывает жарким, влажным, сладким поцелуем. Целомудренным, но властным. Сминает губки, проходится по ним языком. Осторожно цепляет нижнюю зубами и тянет, посасывает. Пробирается внутрь. Играет, исследует, изучает, не ожидая отдачи. Скользит, собирая скопившуюся влагу, чтобы проглотить ее, почувствовав слияние. Находит язык и берет его нахрапом. Поглощает в себя, довольно мурча при этом. Сосет. Своим телом напирает вперед, опрокидывая Николь на подушки и нависая. Цепляется за края кофты и почти сдергивает ее, оставляя в этот момент губы в покое и давая возможность вдохнуть воздух. Взору открывается прекрасный вид упругих грудей с розовыми ареалами и аккуратными бусинками в середине. Не спешит давать им внимания. Лишь заинтересованно рассматривает. Любуется. Вновь опускает губы на шею. Гуляет по ней, а руки едва касаются кончиками трепещущего живота. Спускается к ключицам, очерчивает их, покусывает. Еще ниже. Можно почувствовать вибрации отбивающего чечетку сердца. Оно разрывается на части или вовсе тормозит, когда язык проходит по краям розовой границы, а осторожные губы поглощают эпицентр правой груди. Николь широко распахивает глаза и слегка запрокидывает голову. С каждой тягой все сильнее бьется что-то внизу, увеличиваясь при нещадной игре кончика языка — то он колок и быстр, то вальяжен и ленив. Она чувствует, как ее тоненькое тело с двух сторон обхватывают ладонями. Немного сдавливают и тут же отпускают. Приходит время ласк для левой, такой же острой, теплой и вкусной груди. Немного грубоватая тяга в рот, затем нежный поцелуй. Простыни от натиска вот-вот порвутся. Ники впивается зубами в свою нижнюю губу до металлического вкуса, чтобы сдержать рвущийся стон. Не дать ему показаться. Убить его. Со всхлипами так не выходит. Они проворнее и гибче. Срываются. Что есть мочи зажмуривает глаза. Алекс целует несколько раз и отступает. Спускается в ложбинку сладких холмов, чередуя нежные касания языка и кончика носа. Очерчивает выпирающие ребра. Дарит точечное касание. Чмокает. Огибает пупочную выемку. Пальцами цепляется за тугую резинку спальных штанов, просто замирая меж грубой тканью и мягкой кожей. Ласкает губами у границы, покусывает и всасывает как можно сильнее. Разумом Николь трезво понимает, что последует дальше. Понимает, но не может препятствовать. Не справится, не выиграет, начав борьбу. Ничего не остается, как обреченно захныкать, еще сильнее сжимая белую простыню и зажмуриваясь. Алекс понимает. Она всегда внемлет эмоциональной азбуке. — Ччч, мой ангел. Не стоит сжиматься. — Ее руки медленно начинают опускать штаны вниз. Вдоль расставленных ножек. — Я всего лишь посмотрю, готова ты или нет. Если нет, то мы закончим. Да -… — Откидывает предмет одежды в сторону. Остаются трусики. Целует покрытую мурашечной россыпью линию под упругим животиком. Касается пальцами внутренней стороны бедра. Движет ими. Выше, выше. И вот она. Сладкая середина. Сердцевина. Горячо. Неимоверно горячо и пряно. — Согни и разведи ножки посильнее. — Бархатный шепот в кожу и параллельная помощь в исполнении своего же тихого приказа. — Вот так. Кончиками пальцев поддевает и отодвигает в сторону кружевную светлую ткань и слышит громкий всхлип, когда касается. Ники собирает себя воедино. Смелеет. Тянется, чтобы отстранить, убрать руку. Не дать трогать то, что так болезненно интимно. — Тихо, тихо, тихо, сладкая, — тут же пресекает Соло своей свободной ладонью. Обхватывает кисти, прижимает их к вздымающемуся от напряжения животу и позволяет пальцам продолжить исследования. Зарывается в складки, неглубоко, но настойчиво. Проводит ими несколько раз вверх-вниз, прислушиваясь к говорящим за себя звукам, а потом победно оголяет белые зубы. — Да ты же мое золото. — Снимает с себя давно мешающуюся черную футболку, оставаясь лишь в спортивном топе. Приподнимается и ложится на влажное от пота тело. Их глаза, носы и губы встречаются. Ладонью гладит горячую щечку, проходится от скул к подбородку и обратно. — Тебе стоит расслабиться. Не будет больно. Будет хорошо. Накрывает губами. Теперь более напористо, глубоко, собственнически. Проводит кончиком языка под верхней губой, переходит на нижнюю. Обхватывает ее. Чувствует свежие ранки и оставшуюся в них кровь. Ники не сдерживается, издает громкий выдох с мимолетным стоном, когда чувствует давление коленом меж своих ног и нарастающее неспешное движение. Алекс улыбается, не расцепляя губ, запуская руку в густые волосы, чтобы подтолкнуть еще ближе. Слиться еще теснее. Делает нажим внизу сильнее и ловит своим ртом еще один необузданный стон. Это отзывается огненным пламенем в теле, разливается водопадом в черных глазах. Колено убирает. Меняет его на ловкие пальцы. Они горячи и не стеснительны. Находят ту самую точку, от которой в интимной жизни зависит все, прощупывают, облюбовывают. Николь выгибается в спине, поднимая вместе с собой и тело Алекс. Еще сильнее закусывает губы, внутреннюю сторону щек. Впивается в скомканную ткань на постели, когда внизу усиливается давление. — Не сдерживайся. Станет намного вкуснее, когда позволишь стону явить себя. Чувство свободы и вздох полной грудью, когда тяжесть с тела исчезает. Соло перемещается так быстро, так легко. И так же легко останавливается там, где только что правили пальцы. Не спешит. Следит, как Николь, все так же жмурясь, судорожно руками пытается найти хоть что-то, что ей поможет. Даст ответы. Приведет к дороге правильного следования. В хаотичности виднеется дрожь. Слишком неживая простыня, чтобы найти в ней поддержку. Поэтому Алекс протягивает свою ладонь и вплетает пальцы между пальчиков, что так нещадно погрязли в поисках помощи. Аккуратно их сжимает, дает старт своему языку, и комнату заполняет громкий вдох, всхлип, вскрик. Ники заходится в частом дыхании, на лбу образуется испарина. Она сама сжимает сплетенные воедино пальцы, когда внизу вакуумом всасывают ее разгоряченную плоть. Облизывают, дразнят и отпускают на секунду, чтобы потом поглотить вновь. Бедро обжигают ногти, что не сильно оцарапывают, оставляя красные борозды. Язык спускается, не оставляя без внимания внутренние складки, и опять поднимается на вершину, чтобы очертить круг и позволить губам поставить звонкую печать. Николь протяженно мычит. По ее виску струится потовая капля и утопает в подушке. Еще одно такое же путешествие языка, но теперь ниже. Ниже и влажнее. У самого входа. На его краю. Круг. Еще один. Губы собирают дарованную влагу, чтобы поглотить ее. Напиться. Язык не бездействует и продолжает очерчивать границу, а потом и вовсе погружается. Выходит и делает это опять. Теперь глубже. Спина Остин отрывается от постели, когда голова, наоборот, тянет вниз. Неконтролируемый и протяженный стон отражается от стен и оседает в черном сознании, вызывая приступ эйфории. Остин больше не в силах сдерживать. Не в силах усмирить. Подкатывает то, чего не испытывала никогда. Никогда и близко не подходила. Даже в том «сне». Было что-то похожее, но не такое яркое, реальное. Не это! В животе скручивает, ноги натягивает струной. Еще секунда… Ее малая доля… Мгновение… Но горячее господство, что разливалось внизу и обещало райские нега, вдруг куда-то уходит. — Громче, солнышко, громче! У самых губ, а там пальцы и они так настойчиво близки. Так напористо нежны. Жмут, надавливают и ласкают. Возвращают сладостное чувство обратно. Негу, что хотела наполнить до краев, но была потеряна. Еще сильнее. Еще. «Ммммм!» — из высохших губ. Спускаются по мокрой проталинке. Останавливаются у входа, дразнят, рисуют узоры. И когда Николь вцепляется в плечи Алекс, балансирует у самой пропасти, чувствует напор подступающего наслаждения, а ее губы накрывают жестким поцелуем — проникают тесной парой вглубь, резко и как можно дальше. Рвут! Останавливаются. Ждут прекращения сладких конвульсий. Медленно и нежно выскальзывают наружу. Тело Николь пропускает короткие электрические импульсы, дергает, осыпается мурашками. Ладони крепко сжаты в кулаки. Влажные волосы неаккуратной вуалью рассыпаны на разгорячённом лице. Дыхание прерывистое, а из глаз сами собой дождевым потоком стекают слезы. Соло с боку. Опирается на локоть. Наблюдает. Второй рукой убирает пряди с зажмуренных глаз Ники, что отвернута в другую сторону. Изучает. Читает и впитывает ее состояние. Получилось все намного лучше, чем могло бы быть. Нужно дать время. Помочь осознать и принять. Подтаскивает одеяло, ощущая холодность остывающей фарфоровой кожи под своими касаниями, укрывает. — Ты не фригидна и не холодна. ВЕСЬМА наоборот! Перестань стыдиться своего наслаждения. Но если так хочешь, можешь поплакать. Кто-то говорил, что от этого становится немного легче. — Целует в висок, встаёт, попутно подцепляя пальцами с пола свою футболку, и выходит из комнаты. Николь остается одна со своим полыхающим внутренним миром. И уже за закрытой дверью до Алекс доносится несдержанный надрывистый плачь, постепенно пропадающий в глубинах мягкости подушки.