Лего

— Где же ты, моя принцесса? Где мое лакомое мороженное? Пришел. Ищет. Значит, сегодня не пронесет. Карандаш в моей руке трясется и портит рисунок. Цвет добавляет и кровь, что полилась из носа. Я боюсь. Каждый раз боюсь. Я ненавижу этого человека. Не хочу видеть, чувствовать, родниться с ним. Он чудовище. Мне никогда не удается спрятаться. Уже и не пытаюсь. Два с половиной года кромешного ада. Два с половиной года боли. Я перестала чувствовать кожу на затылке — так сильно он тянет мои волосы, когда изливается. Последнюю неделю еще и тошнит постоянно. Желудок сокращается, но рвать уже нечем. Просто сижу у унитаза и пялюсь в никуда. Жду позывов. Нет места в комнате, где бы он не наслаждался моим телом. Если это случается днем, он просит заткнуться и не издать звуков, даже когда особенно больно. Ему не нужно, чтобы прислуга потом могла на этом сыграть: «Одаренный кардиохирург трахает свою собственную дочь». Поэтому в его ублюдскую голову приходит гениальный план, где никого в доме после 16:00 быть не должно. Только я. Такой расклад позволяет ему чувствовать раскрепощение и могущество над моим молодым телом. Шаги на лестнице. Вжимаюсь в стену, сидя на полу в своей комнате. — Пирожочееек? — Так противно тянет, и волоски на моих руках встают дыбом. Мне хочется убить его, и я пыталась. Пыталась отравить. Не вышло. Он узнал. Избил в ярости. Теперь заставляет пробовать его еду первой. И не только еду. Пойло заливает насильно, если отказываюсь. — Карапузик? Ты притаилась? Я готов с тобой поиграть в твою игру, но потом мы поиграем в моююю. Чувствую, слезы собираются и щиплют глаза. Вытираю быстро. Нельзя плакать. Он заведется сразу и не пощадит своей силой. Эни… Сжимаю карандаш в кулаке. Мэни… Слышу в ушах стук своего сердца. Мани… Задерживаю дыхание. Он уже совсем близко. МО! Хруст переломанного надвое дерева. — Нашел тебя! — На его гладко выбритом лице разливается звериный оскал, когда он жадно смотрит на меня, слившуюся со стеной. — Я заслужил награду! Ну же. Скорее. Подойди и поцелуй папочку. Выбора нет: не сдвинуть с места, он разозлится и будет очень больно, подойду — засунет мне в рот свой поганый язык. Однажды, лежа с моей постели после очередного «выигранного боя», он сказал, что мне нужно потренироваться в поцелуях. Что я еще только учусь доставлять ему удовольствие и выходит пока что на троечку. Но решил сгладить свое порицание комплиментом: «А вот ниже ротиком работаешь на твердую четыре», и поднял одеяло, глядя на меня говорящим: «Вперед» взглядом. Я выплакала давно все свои детские слезы, прежде чем прийти к смирению. У него камеры везде. Он следит. Иногда посылает через них приказы: как мне сесть, встать, лечь. В чем мне спать и в какой позе. Особенно это пользуется спросом в его командировках. Ненавижу! Почему он не умер вместо мамы? Или не умерла я? Встаю. Подхожу. Он нагибается и впивается в мои губы. Терзает, тыкается языком в зубы, требуя разомкнуть их. Меня снова тошнит. Я все силы прикладываю, чтобы сдержаться. Страшно представить, что он сделает, если не обуздаю спазм. — Ой, какая же ты вкусная! — Качает головой, разговаривая со мной, как с маленькой любимой дочерью. Как будто принял от меня конфету, а не высасывал мои внутренности секундой ранее. Снимает галстук, кладет его на кресло. Улыбается мне. Я стараюсь не смотреть на него. Ищу глазами хоть что-то, но вижу лишь пустоту. Ощущаю, как ноги становятся ватными, голова начинает болеть, а сердце биться о ребра. — Как в школе дела? Ты паинька? Непринуждённый семейный разговор перед тем, как я зайдусь в боли и насилии. Он несколько раз в месяц проводит со мной профилактические беседы о том, что никакие мальчики меня касаться не должны. Ни целовать, ни трогать и уж тем более ни трахать. Знал бы он, что еще в тот первый раз убил во мне желание иметь с кем-то отношения… Секс по согласию? Я точно могу сказать — НИКОГДА! — Да. — Я не многословна. Никогда не заведу разговор первой, если это не жизненно важно, не буду растягивать предложения в ответе. Его устраивает. Он не за разговорами приходит. Снимает пиджак, рубашку, штаны. Белье. Тянет меня за холодную руку на себя. Раздевает сам. Как куклу. Любуется. Игриво целует в живот, когда спускает шорты. Проходится рукой по маленьким бугоркам, зарывается в густые волосы. Его прикосновения сродни лапкам паука, которых я ненавижу и боюсь. Прижимается теснее. Так мерзко пахнет Byredo Rodeo. Если меня когда-то спросят о моем самом ненавистном запахе, это будет запах именно этого парфюма. Я отмываюсь всегда от него два часа, пока не стираю кожу в кровь. Меняю постельное белье. Но все равно не получаю желанного результата. Берет меня на руки. Предвкушено улыбается, как будто скоро посетит любимы аттракцион. Укладывает на кровать. — Смазка в ящике? Киваю, и он достает почти пустой флакон. Незаменимая вещь. Он пытался обойтись и без этого. Не вышло. Мое тело не поддается, чтобы с ним не делали. Злился. Даже наказывал, входя так, на сухую. Потом принял и притащил нужное средство. Я смотрю на него, а сама судорожно роюсь в голове, чтобы настроиться на отвлечение. Найти его. У меня включается проектор, когда все начинается. Я как бы кассету выбираю с фильмом, загружаю в старый скрипучий видеомагнитофон и устраиваюсь в большом мамином кресле, чтобы посмотреть. Сегодня решила, что это будет «Скарлетт». Укладываю голову на подушку и закрываю глаза. И он будто чувствует: — Ну что? Отправляемся? «Да, папочка, отправляемся. Надеюсь, прямиком на вилы дьявола».