Лего

Ники кое-как уснула в шесть, проведя время в ванной и собирая себя по крупицам. С опухшими и красными глазами. Одна. Алекс больше к ней не возвращалась. К десяти из полудремы вырывают поцелуи: нежные, уверенные. В шею, грудь, живот. По коже ног, щекоча и подразнивая, проходятся кончики пальцев. Пухлые влажные губы, сопровожденные мурчащими причмокиваниями, настойчиво следуют ниже. Где-то отдаленно чувствуются слабые укусы. Касаются бедер, их манящей внутренней стороны. Тихонько разводят в стороны, и мокрый язык вперемешку с горячим дыханием целенаправленно опускается на маленькую точку, в коей таится все мирское наслаждение. Николь почти подскакивает в кровати. Не дают. С тихим своим «Ччч» укладывают обратно и продолжают. Целуют, обводят языком. Выбрав единый, не сменный ритм, посасывают. Пальцы находят ягодицы. Грубовато, но сдержанно сжимают их. И тело отвечает. Оно — предатель! Завязывается узел, и концентрируется влага. Много влаги. Ее собирают губами. Проглатывают. Целуют, и язык врывается внутрь. Проталкивается глубже. Ники не в силах удержать тяжелый выдох. Разум заволочен не успевшим полностью исчезнуть туманом сна и теперь еще добавившейся приятной дымкой. Дрожь. — Не над-надо… — пытается, выдавливает эти слова с мольбой остановиться. — Привыкай, маленькая моя, — мурчащий шёпот. Входит, и приходится импульсивно выгнуть спину. Палец один, и он не спешен. Изучает. Замирает там, давая привыкнуть. Остин впивается в скомканную со вчерашней ночи простыню. Всхлипывает. Кусает губки. Вынимают и снова погружаются. Еще один всхлип, перемешанный со сдавленным стоном. Губы на внутренней стороне бедра, порхают как бабочка. Добираются до входа и бросаются на помощь пальцу, подключая напористый язык. — Расскажи о своих ощущениях. Нет! Нет, пожалуйста. Только не говорить. Не сейчас. Она не знает, куда себя деть, а если еще и говорить придется… — Тебе больно? Ей страшно! — Нет… Выходит вновь и входит глубже. Узко. — Приятно? Молчит. Прерывисто дышит. Соло поднимается чуть выше и обвивает губами то сладкое и пульсирующее место, которое может служить спусковым механизмом для любой пытки. Всасывает его. — Ну же, солнышко мое! Приятно? — Дд-а. — И голос Ники такой тихий, обреченный. Сдавшийся. У входа теперь два пальца. Они готовы начать свое вторжение. Кружат, цепляются кончиками. И сердце вот-вот вырвется. Немеет тело. Соло их вводит, а Остин, громко застонав, впивается в белоснежную ткань. Пальцы замирают. — Больно? Нет ответа. Рвано дышит и не смеет открыть глаза. Тишина, значит, можно продолжить. Проталкивает. — Больно, больно, больно… — Николь сглатывает и вгрызается в свою нижнюю губу, которая и так недавно была измучена. Ее слышат. В кой-то веке слышат, а не пользуются этим. Не идут напрямую, против воли. Лишь губы с языком продолжают играть в свою сладкую и такую жестокую игру. Целуют живот. Опускаются назад. — Уйди от всех воспоминаний. Забудь, кто ты и где. Отдайся тому, что ведет. Вновь поцелуй в самое «сердце». И Ники слушается. Пытается внять. Больше не получается сдерживать нежный и нарастающий стон. А пальцы еще внутри. Ждут. И когда чувствуется подступающее обилие влаги, когда зашкаливает жар — движутся в глубь. Тихо, размеренно. Подчиняется расслабившись. Не осознанно разводит ноги шире. Соло улыбается. Победно, властно. Уже близка вершина, где спрятана нега удовольствия. Остин выдает громкий стон. Она покорилась, забылась. Занялась любовью, а не была взята нахрапом и изнасилована. Пальцы глубже. Отступают. Возвращаются. Алекс хочет ее целовать. В губы. С трепетом. И поцелует. Но не сейчас. Нельзя разрывать тот рай, что разливается внизу. Толчок. Еще один. Еще и еще. Николь стискивает зубы, когда приходит пик, зажмуривается. Так красиво стонет, выгибаясь и впиваясь ногтями себе в ладони, что у Соло идут мурашки по рукам и на затылке. Выдерживает минуту. Смотрит на раскрасневшееся личико. — А вот теперь плакать не позволю. — Осторожно вынимает пальцы и кладет их себе в рот. Облизывает. Смакует. Наваливается сверху. Появляется потребность видеть глаза. Они туманно-прекрасны. Читать в них эмоции, разгадывать состояние. Плескаться в черных зрачках, покрывших радужку до краев. Ники тяжело хватает воздух. Ее расфокусированный взгляд блуждает по просторам своей досягаимости, а руки обнимают за плечи черное тело на себе. — Ты моя! Повтори! — Требование выдается в самые губы. Остин, все еще не пришедшая полностью в свое обычное состояние, продолжает дышать не собранно и тяжко. Облизывает губы. Не смотрит. Собирает себя воедино. На ней сейчас ОНА, но не страшно. Почему? Что случилось с телом и разумом? — Повтори! — Все так же не грубо, но чувствуется нажим и власть. — Я… Я твоя. — Именно. Только моя. Я твоя жизнь, твоя смерть. Твое безопасное место. Я не отдам тебя твоим страхам. Ты будешь в моих границах, а они за их пределами или в яме на два метра. Накрывает губы Николь и целует. Она умеет это делать. Облизывает и ласкает. Заставляет отвечать ей. Не трогает ни единой точки на теле, зная, что оно сейчас более уязвимо, чем обычно. Отрывается, когда слышит слабый звук клаксона на улице. Вздыхает. — Блять… Приехали… Убью Миру! Очень быстро тело Николь вновь становится одиноким. Алекс у окна. Чертыхается. — Принимай душ и спускайся. — Дарует оценивающий взгляд. — Уничтожу всех, если твоего тела коснется чужое «хочу». Вещи я тебе подберу сама. — Уходит в сторону двери. Останавливается. — Чья ты? — Твоя. Соло победно и довольно улыбается. Кивает и выходит. Николь остается со своими мыслями наедине. Плакать? Нет. Сейчас нет слез. Почему? Не имеет значения. Просто первый раз после секса нет слез. Страшно…

ххх

— Акс!!! Целая гвардия с кучей привезенной провизии топает, проваливаясь в размытую почву и громко ругаясь на первобытную территориальность, записывая уединенное гнездышко чуть ли не в пещеру. У Малколма на голове шляпа из Гарри Поттера и полные руки алкогольных запасов, Он довольный. Осматривается, присвистывает и перепрыгивает через муравейник, что встречается на пути. Джойс несет продукты в бумажных пакетах. Ее лицо сдержанно, хотя и вытянутые в линию губы твердят о раздражительной волне, что набегает на возмущенный мозг. Дориан же чертыхается, не скрываясь на всю округу из-за того, что пришлось оставить машины на повороте, потому что была вероятность завязнуть в тягучей почве и тащиться пешком. «Долбаный дождь» — заключает. А вот Шерри и Рэй-Рэй задорно подталкивают друг друга, громко смеясь, так же имея в руках огромную кучу съестных запасов, которые они закупили в супермаркете и чуть не порвали отношения, когда выбирали вкус чипсов. Алекс скрестив руки на груди и невольно улыбается. На ее губах еще остался вкус сладкой податливой плоти. Она то и дело проходится по ним языком, ловя в голове горячие флешбэки, а в ушах восхитительные стоны. Этот десерт можно поглощать на завтрак, обед и ужин. И не скупиться его обилием на частые перекусы. Лари первым оказывается рядом и горячо целует ее в щеку, за что получает острым локтем в бок. — Оксфорд, иди в… Прямо. Твоя комната тебя ждет. Он довольно подпрыгивает. — Офигеть! Я думал, мы сюда и не приедем никогда больше! — В руках спортивная сумка. Его жизненное кредо — ответственно и скрупулёзно относиться к отдыху за пределами своей обители. И не доверять чужому устоявшемуся быту. Да и брезгует вдобавок. Это не касается домов Соло. Только привычка — вторая натура. Ее не переделать. Паста зубная на заказ в отдельном карманчике. Просто так нигде такую не достанешь. А пользоваться чем попало — НИ ЗА ЧТО! — И не приехали бы. Если бы Мира–сволочь не выдала мое место дислокации! — Соло не зла. Но нужно надавить на скрытую истину об источнике, что выдал место ее геолокации. Болтливая и такая заботливая Дэвис. И что с этим делать? — Аксииии! — Джойс почти повисает на черных плечах. — Мы добрались! Зажжем??? Не поддельный смех черной властительницы отрезанного от мира места, вглядывающейся в лицо поддатой подруги, которая видимо в дороге успела не хило закинуться доброй порцией горячительного, выдает ее хороший настрой и расположение. Спокойные глаза подтверждают, что можно начать алкогольный бунт, выпить все, что горит, а если не горит, добавить то, что горит, поджечь и выпить. Возможно, с Николь вдвоем время прошло бы сладко, мокро и продуктивно, но куда спешить? Все еще будет. Больше преграды нет. Ее сломали напористые пальцы, смыв в раковине с себя багряные остатки и прощаясь с ними навсегда. — Обязательно, пьяная ты кошка. Приготовишь поесть своей ораве орков? Джойс, держась за ее шею одной рукой, почти спускается к земле. — Щазззззззз! Обойдутся. Я тут не повар мирового масштаба! Эти суки выжрали твой торт из бухла, пока ехали. Вот пусть и насытятся этим! Тем более полуфабрикатов полно. Разогреть и все! Еще одна порция громкого смеха из пухлых губ. Несвойственное черной жизни частое веселье в эти двадцать минут превысило допустимые нормы. Соло любит эти несуразных. Любит и не променяет их на других, как бы не доказывала обратное со всей своей серьезностью и холодностью. Никогда. Если только на одиночество — неизменный и преданный спутник. Важный в жизни и нужный для упорядоченности своих безумств и скелетов. Но эти рядом. Всегда рядом! Вытаскивая, спасая и переживая. Заносчивые и не остепенённые. Иногда чертовски раздражающие. Это ее мир. И он состоит из них, в том числе. Шерри и Рэй, еще не дойдя, выдают ноты фальшивой песни про день рождения: — Мне завтра, идиотки. — Наигранное раздражение, обрамленное широкой улыбкой на губах. — Да пох, Алекс. Мы думали привезти тебе красивую бабу, но вспомнили, что у тебя есть. Хорошо, что их не трезвые умы вообще что-то вспомнили. — Это я им напомнил! — У Дориана в руках зелёное растение в горшке. — Непентес. Хищное, вообще-то. Мне не легально его доставили. Подумал, что под стать тебе! Соло осматривает нежданный подарок и вскидывает брови: — И на херена мне это? Ты же в курсе, что он сдохнет через неделю, как только мы уедем отсюда? Опрометчиво или с иным умыслом данное зеленное привезено на верную погибель. В обычную землю его не посадить и не обязать смотрящих следить. Мышей ему таскать, что ли? — Ну, заберешь с собой, значит! — Ставит его на террасе, собираясь идти в дом. Но Алекс крепко ловит его за предплечье. — Манилли, выкинешь что-то лишнее в сторону Николь, и я лишу тебя твоего неугомонного при помощи этого растения! — В черных глазах собралась вся серьезность и лед, что на протяжении жизни копились в одном живом черном организме. Сейчас все, что касается Николь, имеет оттенок красного знака предосторожности. Дориан сглатывает. Он не собирается. Все как-то получается само собой. И вроде бы его самовлюбленная натура не прочь насладится красивой девушкой, не прочь споить, пригласить на танец. Но разве это стоит полного разлада в старом дружеском тандеме? — Окей, мисс Дьявол. Вот и договорились.

Ххх

Ники решается спуститься только когда часы показывают три. Все у озера. Под музыку топят друг друга. Крики, смех и даже немного разврат, когда Шерри теряет верх купальника, стараясь удрать от загребущих рук Рэй. Организована поляна на быструю, желающую как можно скорее пуститься в алкопуть, руку. Веселье, драйв, колкий сарказм и не прикрытая издевка в адрес личных интимных отношений каждого, кто здесь присутствует. Будто им всем по восемнадцать и жизнь бьет ключом. Где-то в душе разливается юность, может даже граничащая с детством. Жизнь, что не славится постоянным счастьем, обязана ощущаться так, как требует разум — молодо, беззаботно и безрассудно. Нужно искать это самое счастье самостоятельно. Нужно держаться за уходящий пик — после тридцати он идет на спад. Потом остепенение, серьезность и старость. Только время рушить устои и расширять границы. Остин останавливается метров за двадцать до берега, не решаясь показаться в поле внимания. Но Разве ее упустят? — Ооо. Никс, привет! — Лари уже рядом. Стоит, нервно зачёсывая свои волосы назад рукой. — Как дела? Ему дарят улыбку, хоть и немного натянутую и искусственную. — Привет. Хорошо. Как вы добрались? — Ой… Не спрашивай. Дориан и Джойс так орали песни всю дорогу, что у меня разболелась голова. — Заткнись, Оксфорд. Ничего, что я профессионально на сцене? — Джойс материализовалась так внезапно, что никто не успел заметить откуда. Она готова, как тигрица защищать свое умение, дело жизни и величие. -Брось! Если бы Спирс услышала, как ты своим оперным талантом воешь ее Бейби, она бы съездила тебе по лицу своим же ребенком. Следующие десять минут Лари носился от злющей подруги по берегу, стараясь не получить нагоняя и не отправиться в озеро, где ему не место. Он не любит воду. Воду в водоемах. Это не чисто, не безопасно и невесело. Много шокирующих историй рассказывали по долбанному телевидению об водоемных паразитах, заплывающих даже в узенькие дырочки, и тяжелых инфекциях, пожирающих за считанные дни. Нет уж. — Так ему! — Подначивает Манилли, размахивая руками. — Влепи по хребту! Будет знать, как дискредитировать наше исполнение. На песке огромный плед с горой съедобных шедевров и алкоголя. С одного края сидит Малколм, а с другого Соло. Она добрую минуту осматривает Николь — шорты с поворотами средней длинны, белый топ и клетчатая легкая рубашка. Приемлемо. Хоть и выбирала сама, это не отменяет сексуальности или откровенности. Манит пальцем к себе. Когда Остин садится рядом, глаза Алекс находят на ее шее неслабое красное пятно, расположившееся под челюстью. Тянется и откидывает длинные волосы в сторону, чтобы лучше разглядеть. Она не любитель подобных меток. Вышло не специально. Сильно увлеклась, наслаждаясь нежной кожей и ее сладостью. Вчера была гроза, а сегодня об этом говорит лишь раскисшая земля и размытая дорога. Ветра нет. Он не гоняет теплых волн, не треплет волосы. Не бросает песок в глаза. Только в черном теле разливается некое беспокойство. Предчувствие. Проходится, крадучись, по венам, оседает в мозговых импульсах, напрягает. Его отодвигают, глушат. Но полностью чувство не собирается пропадать. А к вечеру и вовсе усиливается, так, что хочется разбить что-то или кого-то от ярости. Что происходит? Малколм разжег костер, остальные уселись вокруг, вдоволь набесившись в воде и хорошенько приняв на грудь. Никого совершенно не смущало, что знаменательный день, ради которого все здесь, наступит лишь завтра. Сегодня, как сказала Рэй, все разогревают организм. Видимо, 24-е обещает быть фееричным. Соло садится на мягкий кожаный диванчик и подтягивает к себе Николь за руку. Она дала ей указание переодеться в штаны и кофту, потому что вечер наполнился прохладой, да и пьяный Дориан совсем обнаглел и постоянно пялился украдкой. В предотвращении опасности и деформации одного носа было решено действовать именно так. Ники — самый трезвый человек в компании. Она поддерживает разговоры, отвечает на вопросы, даже смеется. Но все же ей хочется побыстрее уйти и лечь спать. А еще больше хочется, чтобы ночь прошла не бурно. Слишком много для начального этапа сексуальной жизни. Теплая, обнимающая ее ладонь Алекс пробирается под худи и останавливается на животе. Пальцы неспешно поглаживают кожу. Напрягает? Да. Неприятно? Нет. Остин невольно проводит аналогию с Адамом. С их недолгими отношениями. Он пытался быть нежным вне постели. Приобнимал в ординаторской, целовал в шею в буфете. Ей не нравилось. Неизвестно почему, но было неприятно. Терпела. Адам — вынужденная пара. Спасительный плот, который чуть не утопил. Правда, и понять его можно. Секса действительно было очень мало. Он не насыщался. А в глазах играло постоянное желание. Николь знала, что слишком суха. Знала, что надо больше. Знала, что в отношениях переступают через подобное для совместного блага. Знала, но не могла. На корпоративе или вечеринке всегда пыталась сесть рядом с подругами/знакомыми, лишь бы не лапал (помимо редкого секса, где она старалась выложиться на всю свою мощь. Просто была обязана это делать!) А Алекс сейчас именно лапает. Даже не замечает, споря с Шерри о конвенции 1961 года, как ее пальцы проходятся у самого края резинки штанов. Туда-обратно. Немного забираясь под нее. Резко вскидывает руку, на секунду отрываясь от кожи, чтобы по-эмоцианировать, но потом возвращает ее назад. И вроде касания такие же, та же тактильность. Но это сейчас не вызывает приступ паники и тошноты. Почему? Где-то далеко внутри, в самых потаенных уголках разума, за семью печатями спрятано нарастающее «нравится». А еще дело в запахе. Соло не пахнет мужчиной. Не пахнет даже тогда, когда выкуривает по пятнадцать сигарет в час. На ней расстилается нечто строгое и горьковатое. Но мимолетные сладкие нотки, что практически сокрыты, разбавляют собой тяжесть и манят. Притягивают. Шерри с недовольным, но не сдавшимся гордым лицом отворачивается от Алекс к Рэй, кардинально меняя тему. Ники не слушала, но понимает, что та проиграла словесный бой и теперь крайне возмущена. Это заставляет улыбнуться. Как и несдержанная рваная жестикуляция в попытках хотя бы своей девушке доказать всю свою правоту и непокорность. Николь откидывает голову на спинку дивана и приковывает взгляд к звездам. Небо чистое. Низкое и завораживающее. Если сначала прикрыть один глаз, а потом поменять его на другой, то причудливые и такие не понятные созвездия начнут весело прыгать, будто два рисунка в уголке школьных учебников, которые ты быстро сменяешь, и они оживают. Соло смотрит на нее какое-то время. У нее такой ощутимый взгляд: тяжелый, пронзительный и колкий. Рукой, что обнимала и ласкала кожу, берет Остин за подбородок, тянет ее на себя. Целует. Поцелуй выходит глубоким, с тщательной работой языка. Он собирает всю влагу, впитывает, ласкает. Алекс погружается и отдается. Пока не чувствует, что под ее губами начинают задыхаться. — Снимите комнату, — фыркает Джойс. С ней соглашается Дориан. У него в руках полупустая бутылка скотча. Набрался хорошенько, а его зализанные волосы после озерной воды развалились по обе стороны. Видок тот еще. Соло, улыбаясь, отрывается от Николь и показывает возмущающимся средний палец. — Сейчас кто-то домой отчалит, если не нравится. — Ага! Машины там уже разворовали, наверное. — Малколм выдает обреченный вдох, который почти кричит, что парень уверен в своих словах на девяносто процентов, не меньше. Возможно, в криминальных сводках его слабо соображающего под обилием спиртного мозга, данная глушь представлялась как настоящее гетто — с полным комплектом преступности и антисоциальности. Он еще так часто косится по сторонам, будто ждет банду с пушками или маньяка с добычей на плече. — Думаешь, здесь магистраль и непрерывные толпы отдыхающих? Или сюда свозится весь человеческий сброд? Это частная территория. А если и покусится кто на ваши железяки, то это будет либо медведь, либо лось. — Соло чувствует, как левый бок, некогда обволоченный теплом Ники, холодеет. — Куда? — Чай хочу сделать. Немного продрогла, — получает удовлетворяющий ее ответ и позволительно кивает.

Ххх В доме тепло и не так надрывается музыка. На кухонном острове бардак: пустые упаковки, разорванные пакеты и контейнера. Николь приходится повозиться, чтобы отыскать чайник и нажать на нем кнопку. Достает большую чашку, сыпет нужное количество фруктового чая, ждет, постукивая пальцами о край столешницы и осматривая пространство. На стене, что напротив, висит картина - не большая и не броская. Она больше смахивает на фото: темноволосая девушка повернута спиной, а ее ладонь переплетена пальцами с ладонью другого человека - автора этого снимка. Ники приближается ближе, рассматривает. Ее глаза округляются, когда она узнает фон — озеро, что стелится сейчас за окном ровной гладью и лебеди на нем. Точно фотография. И если Соло ее не вышвырнула, значит, на ней нет ничего знаменательного или просто не заметила. Остин крутится. Раньше это было не единственное фото. Видно по обоям -в некоторых местах они отличаются контрастом. Клининг хорошо позаботился об «опустении», убрав всё, что так давно дополняло незамысловатый интерьер. Но одну не намеренно пропустили и оставили висеть в мрачном углу. Слышится вибрация, отвлекающая от раздумий. Николь возвращается к острову, роится в завалах, разгребает, чтобы отыскать источник жужжания. Находит. Телефон Алекс. На экране скрытые уведомления. Решает, что перекрикивать музыку бесполезно, чтобы позвать, а значит, дождется закипания чайника, сделает себе чай и отнесет аппарат его хозяйке. Нужно секунд тридцать от силы. Телефон вновь вибрирует, только теперь настойчивее и продолжительнее. Это звонок. Остин фыркает. Придется идти. Хватает вибрирующее средство связи со стола и уже собирается следовать, когда на глаза попадается имя звонившего «Миллер». Улыбнувшись, отвечает сама. — Алекс? — На том конце. - Неа. Подумай еще. — Игривый голос и радостные ноты. Как здорово услышать родной тембр. Тишина. — Сэми?! Николь сдерживает смешок. Она смирилась, что у нее теперь два имени, которые попеременно будут на протяжении жизни звучать из уст любимой подруги. Главное, чтобы Лекси не слышала. Ее взбесит. — Привет! Как дела? — Да зашибись. На работе, как всегда. И ты не стремишься показываться в поле моего зрения. Укол в самое сердце. Если бы все зависело от ее желания… — Прости. Я…я исправлюсь. Попытаюсь точнее. — Ага-угу. Ищи дураков верить тебе. — Мэри не злится. Делает вид, а в голосе слышна задорность. Ее кто-то отвлекает, она переговаривается и возвращается снова к Ники. — Сэм, а Соло далеко? — Нет. Нужна срочно? — Ага. Тут ее уже второй день разыскивает парень. Говорит, что важно, срочно. Все такое, — слышится «Пф», и, кажется, Миллер закатывает глаза. — Сейчас я ей отнесу телефон… — Нет уж! Пусть ему перезвонит. Я не оставлю свою трубу какому-то незнакомцу, чтоб он сбежал с ним. А следить мне некогда! Ну, конечно. Какое бы легкомыслие иногда не посещало разум Мэри, но прагматизм никогда ее не покидал. Остин негромко смеется. — Ладно. Кому перезванивать-то? Вновь неразборчивое шуршание, слышны отголоски клубной музыки. Голос Миллер интересуется именем пришедшего и требующего аудиенции. «Как?» — переспрашивает. «Ладно, поняла, не орите, ради Бога». — Такер. Адам Такер. Вырывается всхлип. Перед глазами за долю секунды все меркнет. Николь столбенеет. Ее начинает безбожно трясти, а в ушах раздается звон от нарастающего напряжения. Только спустя время ее слух улавливает звук из телефона, который все еще прижат к уху. Там Мэри. И она зовет. -… Ты меня слышишь вообще? — Да… Да. Слышу… — В висках пульсирует. — Запомнила, как его зовут? — Да… Мэри… — Слова даются крайне тяжело. — А что ему нужно? Миллер опять пропадает, переговариваясь за пределами мобильной связи. Возвращается. — Говорит, что нужно обсудить важную инфу, что Алекс ему присылала на почту и детали сделки. Бум. Кажется, по губе стекает что-то горячее. Ники резким движением вытирает. Это кровь. — Хорошо. Я передам. Только прям сейчас она вряд ли позвонит. У нее… У нее важное мероприятие. Передай, что завтра свяжется обязательно. — Окей. Мероприятие? — Мэри игриво тянет буквы. — А что за….? Алло? Сэм? Сэми? Но звонок уже сброшен. Николь влетает в комнату. Что это было и откуда свалилось. Как возможно? Сделка? Она ходит из стороны в сторону. Очередная сделка, касающаяся ее? Он знает ее место положение? Нашел или подсказали? А если знает Адам, значит, знает и… Соло - лживая мразь! Она насладилась и больше не чувствует надобности. Почему именно так? Почему просто нельзя было… Стоп. А может… Нет! Руки непрерывно дрожат, мысли путаются. Нельзя знать наверняка, почему Такер работает с Соло. Но разве связь не очевидна? Видимо, их ищейки все же взяли след. Выследили, и теперь приходится им работать через Алекс. Может, они обвиняют ее в похищении и удержании? Обещают замять, если она… Хочется реветь от бессилия. Остин садится на край кровати и обхватывает голову руками. «Нет!» — сквозь зубы. «Никогда! Нет!» — Она обреченно хнычет, швыряет свою обувь в стену и зарывается в одеяло, накрывая голову подушкой. Она плачет. Почти рыдает. Боль, смятение и страх. Неизбежная правда, какой бы она не была. Любой исход фатален. Алекс приходит позже. Скидывает вещи и заваливается рядом с закутанной в кокон Николь. Она уже была здесь, когда заметила, что та слишком долго не возвращается. Убедилась, что девушка просто спит и вернулась к компании на террасу, чтобы досидеть. Сейчас же мозг пьян, глаза тяжелы, хочется спать как никогда. Может так действует свежий, не пропитанный выхлопами воздух? Хер его знает, что более чем удовлетворяет. Забирается под одеяло, находит размеренно дышащее спящее тело и притягивает к себе. Внутри разливается желание. Теперь, когда плод вкушён, остановок быть не может. Возбуждение, голод. Но сдерживается. Засовывает руку под резинку штанов Ники, зарывается носом в волосы, вдыхая запах каштановых волос, и отдается во власть морфея. В шесть утра, скручиваясь от головной боли, Соло спускается вниз, предвкушая, как прибьет того, кто уронил что-то с грохотом на пол, перебудив весь дом. Да что, мать твою, можно было вообще так не удержать??? Потолок? Это Лари. Специально поднялся почти раньше всех для приготовления вкусного завтрака. Но не расчитал свои силы и устроил звуковой апокалипсис. Он виновато желает доброго утра, но в ответ получает лишь злобное шипение и презренный взгляд. Алекс садится на высокий стул у кухонного острова, зарывается пальцами в волосы и принимается массировать голову. Оксфорд все же осмеливается: — Кофе? — Да. Покрепче и смотри, сахар туда не плюхни. — Тебя по утрам лучше вообще не трогать. Даже мысленно, — заключает тот, вскидывая брови. — Про поздравления… — Заткнись! — Тут же обрывает ледяной голос. — Только не сейчас, если еще хочешь пожить. Тем более твой оркестр уже принес свои поздравления. Открывается входная дверь и две пары глаз устремляются на запыхавшегося Малколма. Он удивлен и растерян. С возрастом слово «сон» имеет номинальное значение. Не ровен час, когда просыпаться в три утра станет нормой, а засыпать в два дня — необходимостью. — Ребят, у нас проблема. Соло вздыхает: — Ветром бухло унесло, и сегодня мы наконец-то передохнём? — Ну… Я хотел взять зарядку для телефона, которую забыл у Дориана в машине… И… Ее там нет. Лари громко цокает: — Ну, возьми мою. Все равно такая же, как и у тебя! — Ты идиот? Я говорю машины там нет! Алекс резко вскидывает голову, почти впиваясь глазами в темное лицо, принесшее дурную весть. Только сейчас до ее несобранного разума доходит, что засыпала она с теплым тельцем под своей рукой, а проснулась в полном одиночестве. Малколм цепенеет, будто его сейчас обвинят и посадят лет на десять. Хочет что-то сказать, но хриплый и низкий голос его опережает: — Где Николь?