Лего

Разум набирается сил, приходит в исходную позицию — ее номер. Слава Богу. Отвратительный запах вокруг. Пот, перемешанный алкогольными парами. Она нигошеньки не помнит. Ни малейшего момента после того, как запила таблетку, что дала Лиза, текилой. Унесло. Закрутило, завертело. А сейчас в постели с кем-то… И такое гадкое чувство внутри. Будто бы изменила. Все мысли об одном: «А как же Алекс?» «Она узнает и будет плохо не только мне…» Что за наваждение такое? Не изменяла. Даже если переспал бы со всей группой — не изменяла. У них не было ничего! Просто хозяйка и ее игрушка. Стокгольмский, мать его синдром? Никакого рабства. Теперь уже нет! Свободная, незамысловатая, пусть теперь и разгульная жизнь! Но как-то не по себе. Противно. Собирает себя в охапку. Подскакивает с кровати, не забывая эгоистично забрать и прижать к своему нагому телу простыню. Пытается в полумраке (за окном еще только светает), разглядеть того, кто рядом. — Ой… Принцесса… Че так подрываться-то?! Лиза. Ну конечно же. Кто бы НЕ мог подумать? Николь еще в ступоре, но уже осознанно понимает, что рядом ХОТЯ бы никого чужого. Сердце отбивает чечетку. Все-таки пришли к не желанной, но неизбежной постели… Почему? И чего так тихо ведет себя организм сейчас? Она не умеет спать с девушкой. НЕ УМЕЕТ! Соло не заставляла пробовать все эти не стандартные ласки, не заставляла учиться новому. Хотя у самой за плечами не маленький опыт. Остин-то знает. Пробовала на себе. И эти губы… И язык… И даже пальцы. Но… Никогда не делала что-то подобного самостоятельно. — Ли-за… Какого… — Хера… Знаю. — Почти слышен скрежет расслабленного сном и алкоголем тела, когда полностью голая бестия, что еще минуту назад спала как убитая, присаживается в кровати. — Не кипишуй. Ты уснула с моей головой между твоих ног. Я и сделать ничего не успела. Хотя… — Язык проходится по нижней губе, когда еще мутные глаза оценивающе осматривают стоящую в застывшем кадре девушку. — Очень хотелось. Ты так сладко стонешь… «Громче, солнышко, громче» …- Еще теплые воспоминания. Николь все же собирается. От двери до кровати разбросаны наспех сброшенные вещи. Значит, они вошли в номер страстно. Рука тянется к шее и нащупывает болезненную точку. Метка. ОЧЕНЬ СТРАСНО! — Мы так упились? — Тихий вопрос, но важный. Почему такие провалы? — Да. Мы выпили больше всех и чуть не взорвали танцпол. Лиза встает, и Остин, смотревшая уже на нее, смущенно отводит взгляд. Ну, хотя бы не было ничего. Плохо спать с человеком и потом этого не помнить. — Спасибо, что… Остановилась… — Это все, на что сейчас хватает духу. — Я не любитель брать бессознательные тела. Таких вообще призираю. «Хорошо, что ты с папашей моим не знакома» … Тот не раз брал спящее тело, подкрадываясь незаметно, умеючи обманывая чуткость сна. Гадко. Как же гадко на душе. Ники хватает пары секунд, чтобы спрятаться в ванной комнате и, прижавшись к стене, ругать себя за не контролируемые слезы. Однажды в конце апреля к горлу подкатила очередная истерика из-за безысходности. Николь вжалась в подушку и что есть мочи в нее вгрызлась. Ей было так больно и плохо. Хотелось выть голосом оборотня на всю округу. Хотелось рвать волосы, биться головой о стену. Сердце теряло ритм. Соло тогда, будто почувствовав, беззвучно оказалась рядом. Притянула к себе, сжала в медвежьих объятиях. И как бы не старалась Ники, как бы не вырывалась — не отпускала от себя, все время тихо мурча свое неизменное «Чччч… Плачь, маленькая. Все пройдет». И плакалось тогда. Все выходило в черный свитер, пахнущий сигаретами и кофе. И не хочется, но сдержаться невозможно. Магия какая-то. Ведь лицо было вжато в ключицу того самого человека, которому в последнюю очередь хочется рассказывать что-то сокровенное, делиться эмоциями и уж тем более слезами. Лиза пообещала, что постарается ограничить подобные действия в следующий похожий раз. И она действительно старалась. Оберегала Ники, как собственную тень. Не давала Финну делать недвусмысленные жесты и действия. Постоянно находилась рядом. В последующих трех городах они были почти неразлучны. Только и Кэми не отставала. Так сказать, неделимое трио. Спустя еще две недели Николь больше не ощущала себя чужой в компании музыкально-талантливого коллектива. Они достигли Детройта, где запланировано сразу четыре концерта. И вроде бы все хорошо. Только на фоне нестабильности у нее разыгрались панические атаки вперемешку с паранойей, с которыми было не так-то просто справиться. Всюду мерещился он. Во всех похожих людях. В каждой подобной ему стилевой подаче. Сниться стал каждую ночь. Даже Кэми прибегала из соседнего номера, стучала в двери, когда слышала истерические громкие стоны и крики, издаваемые Николь во сне. Это так измучило. Выделялось бледнотой на коже. Разлило синеву под глазами. У бара Николь один за другим осушала бокалы с виски. Не помогало. Тогда пришлось переходить к более страшным методам. Мет. Лиза отказывалась давать, видя, что с подругой творится не ладное. «Дура, куда тебе еще?» — Почти кричала. Но без толку. Пришлось прибегнуть к помощи Дитриха. Тайком от всех. У него отличный запас разных по цвету, форме, составу таблеток. Тогда немного полегчало. Утром и вечером перед сном. Пусть и тянуло иногда на подвиги, зато меньше являлись призраки прошлого. — Как звали того, от которого ты бежала? — Как-то после очередного выступления спросила Лиза, накидываясь у стойки с Ники, что уже и так была довольно захмелевшая. Как звали? Слишком затуманен мозг, чтобы выдать хоть одно имя. Хотя бы одно малюсенькое, но знакомое. — Алекс. — А почему нет? Имя универсальное. То, что нужно. И Лиза повторят, будто пробуя на вкус: — Алекс… Пять букв отдаются в венах. Когда только человек успел так сильно засесть внутри? Но эти глаза… Черные, почти безжизненное. Волосы, в 90%-х собранные, чтобы не раздражали, в хвост. Особые ужимки: когда что-то не по ее приподнимается правый уголок губ, когда что-то откровенно нравится — левый. Удивление выдает приподнятая густая бровь. Она закусывает нижнюю губу, когда чего-то задумала или очень хочет. Ее одежда всегда идеально выглажена. Без намека на складки или прилипчивые ворсинки на ткани. Если появляются не запланированные пятна, переодевается в самое ближайшее время. Передергивает плечами, когда старается абстрагироваться от чего-то, что нельзя пресечь в конкретную секунду: запах, вид, человеческое общество. Когда целуется в конце задерживается на губах, посасывая, будто впитывая в себя и изучая получше. Когда думает, играет желваками и прищуривается, устремляясь в самую душу или просто в пустоту. Николь уже не раз ловила себя на мысли, что очень хочет посмотреть в живую, как Алекс работает. Как проходят судебные тяжбы с ее участием. Как она вливается в процесс. Как защищает или нападает. Как выигрывает и что с ней творится при проигрыше. — Мы подписали с вами договор, если вы помните. В одном из клубов в Детройте, где группа должна себя явить во всей стати, произошел сбой: появились конкуренты на ту же дату, время и с похожим репертуаром. И хозяин решил, что впору отменить все то, о чем он с Николь, сидящей сейчас напротив него в кожаном оранжевом кресле, договаривались. Она нашла это место еще в Янгстауне, созвонилась и уже умеючи через час у нее на руках был договор с подписью и согласием о выступлении. У дальней стены на небольшом диване тихо восседал Дитрих. Он с самого первого раза вызвался сопровождать менеджера своей группы с целью профилактики ненадлежащего обращения и физического давления со стороны. С ним Остин чувствует себя намного смелее. И вот сейчас ей говорят о том, что концерт отменяется ввиду корректировки и предложения по лучше. Что сказала бы Соло? «Нихера подобного!» Мужчина. Лет сорок пять. Весьма солидной наружности. В затемненных диоптрических очках. В его руках сигара, а рядом хрустальная пепельница. Он ведет вполне деловой разговор, без ярких ответвлений на панибратство. Знаток правильных переговоров с наклоном на прибыльный исход в свою сторону. Его клуб средних параметров. Видно, что такого добивались целенаправленно, не покладая рук и напрягая все имеющиеся извилины. — Да, но там есть пункт «форс-мажорные обстоятельства». Это как раз про нашу ситуацию. — Его голос спокоен, расслаблен. Все кричит, что не впервой действовать именно так — не очень хорошо. — То есть вы называете форс-мажором смену приоритетов? — Да и Николь уступать не собирается. На ней сегодня белый строгий костюм — купили еще в Стритсборо вместе с Кэми и Лизой. Волосы собраны в аккуратную прическу для большей солидности, а на ногах черные туфли на высоком каблуке в тон майки с глубоким вырезом. Руки сжимают тонкую папку, где бережно хранится тот самый договор, в пунктах которого сейчас копошатся сразу двое не глупых мозга. Мужчина вздыхает и стряхивает пепел в пепельницу. — Нет. Так я это не назову. Приоритеты на своем месте. Просто группа, что сегодня будет выступать, договаривалась с моим клубом о содействии еще раньше вас. Но ввиду некоторых обстоятельств пришлось отменить визит. Сейчас их проблемы решены, а значит я не могу не предоставить им заранее обговоренную возможность. Не убедил. И рядом не стояла данная причина с форс-мажорным пунктом. Сугубо личностное отношение и заработок. Ведь преимущество хотят отдать коллективу более известному. А значит, все же дело в приоритетах. — Мистер Синклер, вы же понимаете, что подобным решением нарушаете изученный, отредактированный и подписанный заранее договор? Даже если уже была договоренность с иными, наше с вами сотрудничество основано на официальной, юридически заверенной бумаге. С нашей стороны были выполнены все требующиеся условия. Если вы не предоставите нам обещанную возможность выступать в стенах вашего заведения, тогда мы спокойно отступим, но только после уплаты неустойки в полном ее размере. Мужское лицо напротив нервно играет желваками. Видно, что начинает закипать, когда рукой, что есть мочи давит недокуренную сигару в пепельнице. — Мисс… — Дориан. — Мисс Дориан, послушайте. У нас есть технические ФОРС-МАЖОРНЫЕ обстоятельства. И дело не в конкретной замене одной группы другой. — У Ники вибрирует телефон, но она отклоняет вызов, нажав на кнопку блокировки, и продолжает внимательно вслушиваться в реплику оппонента. — Аппаратура. Еще вчера перегорел главный пульт, и сегодня он еще не функционирует. Поэтому… — Поэтому вы пытаетесь сделать из меня дуру? — Поворот на 180 градусов. Ну и скользкий же тип. — Вы минуту назад ссылались на рокировку, а теперь вдруг выясняется, что у вас технические проблемы и выступать вообще никто сегодня не будет? Напряжение заполняет пространство. Но Остин уже не остановить. Еще полгода назад, возможно, она бы с поникшими плечами выползла из кабинета, признавая свое поражение. Сегодня даже не подумает о подобном. — Здесь нет лжи, услышьте меня. Группа будет выступать СО СВОЕЙ техникой. Поэтому я заменил вас на них. — А почему же вы не удосужились спросить, есть ли у нас возможность предоставить свое техническое имущество подобного рода? — Потому что мы с вами по телефону обсуждали его наличие, и вы дали отрицательный ответ. Было дело. Но спрашивали немного иначе. Просто поинтересовались, нет ли предпочтений заменить аппаратуру клуба во время выступления на свою собственную, налаженную и скорректированную под тонкости музыкальных инструментов и голоса солистки. — Слышь, мы не г… Дитрих почти подскочил на ноги, пытаясь вклиниться в разговор, но тут же был осажен поднятым вверх указательным пальцем Николь, что сидела к нему спиной. Мужчина тяжело выдохнул, удерживая недовольное рычание, но сел на место. — Нет, мистер Синклер. Вы интересовались не этим. Ведь правда? Я вас понимаю: мы служили вам подстраховкой на случай, если основная группа не сможет выступать. Но! Теперь вы ОБЯЗАНЫ выплатить нам неустойку, о которой, я полагаю, даже не задумывались. И юридически любой суд вас ОБЯЖЕТ это сделать. А насчет аппаратуры: Детройт — город не маленький. И время у нас предостаточно, чтобы обзавестись нужной техникой или взять ее напрокат. Дитрих громко сглатывает, готовый не только словесно, но и в действии показать напыщенному владельцу клуба, что такое ПОРЯДОЧНОЕ ВЕДЕНИЕ ДЕЛ. Синклер же молча потирает подбородок. Отлаженная схема дала трещину. В следующий раз нужно продумывать все тщательнее. Николь медленно встает со своего места. Она все также не убирает карих глаз от затемненного стекла очков призадумавшегося мужчины напротив. Тело красочно рисует расслабленность и спокойствие, тогда как внутри все пылает нервозностью. — Мы в любом случает останемся в выигрыше, — кидает она через плечо, уже смело направляясь к выходу из кабинета. — Вопрос лишь будет в том, как наш отзыв в узких кругах отразится на репутации вашего клуба и лично вас. Дитрих тоже уже у двери. Ждет отмашки своего менеджера, покорно оставаясь на месте, но прожигая голубыми глазами того, кто, по его мнению, достоим получить по наглой высокомерной морде. Ники берется за металлическую дверную ручку и жмет: — Стойте! — И на лице девушке играет едва заметная улыбка. — Хорошо. Выступайте сегодня, как и договаривались. — А как же аппаратура и форс-мажор? — В нежном голосе звучит неприкрытая издевка. — Я все решу. Ничего не нужно. Будет гладко и без эксцессов. Синклер срывается со своего места, сокращает расстояние с Остин, которую на автомате прикрывает собственным телом хмурый Дитрих в растянутой майке с надписью: «Все к черту!» и протягивает руку для скрепления сегодняшней договоренности мирным рукопожатием. Сладкий вкус победы. Николь ликует внутри, отодвигая заботливого друга в сторону и пожимая влажную из-за нервов мужскую ладонь. Через секунду помещение пустеет.

Ххх

В ресторане отеля, где расположилась за широким столиком вся честная компания, Дитрих, не замолкая, рассказывает, не скупясь на восхищенные выпады, о том, как их маленькая и хрупкая Элли сделала двухметрового каланчу и оставила его с носом скрежетать зубами. Он также почти вопя, тараторит о своем желании вмазать тому идиоту, что так нагло хотел слиться, оставив группу ни с чем. Николь пьет несладкий чай, слушает хвалебные напевы в свою сторону, улыбается и молчит. У нее вновь внутри назревает ураган. Тревожное чувство. Особенно обостряется, когда за соседнем столиком она видит мужчину, сидящего к ней спиной. Он похож на него. Своей не ровной сединой и комплекцией. Разум кричит: «Идиотка. Он в такие богадельни не появился бы, даже бы под угрозой смерти», но предательское сердце будто не верит. Стучит как никогда, теряя ритм. Пальцы отбивают стаккато на деревянной столешнице, а правая нога нервно дергается под столиком. Она уже выпила сразу две таблетки сибазона, заботливо подогнанного Дитрихом, но эффекта пока не последовало. По спине льется пот, и бегают мурашки размером с кулак. А что будет, если найдет? Как сложится тогда ее не стабильная жизнь? Она сегодня просматривала страницы в интернете с информацией о Джеке Остине и о его семейном положении. Ничего нового. За последние месяцы нет новостей о пышной свадьбе, красавице-избраннице и поездке в свадебное путешествие куда-нибудь во Францию. Значит, он по-прежнему одинок. И если случится так, что Николь вновь окажется рядом с ним, ее ждет долгая, мучительная, пугающая каждую минуту своей тенью смерть. Немного тянет в сон. Тот мужчина за столом поворачивает, чем вызывает из губ не сводящей с него глаз девушки громкий выдох облегчения. Не он. Потихоньку, канатом натянутое тело отпускает. Даже болезненно. Пальцы еще продолжают отстукивать чечетку. Это замечает Лиза. Она наклоняется к уху Ники: — Можно тебя на пару слов? — Получает положительный кивок, и уже спустя минуту они на парковке отеля, где можно расслабленно покурить и начать нужный разговор. — Ты последнее время сама не своя, — начинает с фразы «сразу в лоб» короткостриженая брюнетка, чьи локоны сейчас теребит порывистый ветер. — Что-то случилось? Случилось? Да. Уже как целую неделю. Но разве Остин в этом признается. Ни за что. — Нет. Все в порядке, — отвечает, а у самой руки ходуном на предплечьях, и нет возможности их контролировать. Не слушаются. Лиза не выдерживает. Ей не смотрят в глаза, все время оглядываются, нервно двигают разными частями тела: от ног до бровей. Нахер это дерьмо! Хватается цепким капканом по выше локтя. — Элли, мать твою, ты под кайфом? Такой жест пугает. Николь постоянно кто-то умудрялся хватать. И постоянно без возможности вырваться, ибо подобное грозило проблемами и наказанием. Но сейчас. Карие глаза с расширенными черными зрачками, поглотившие почти всю окружность радужки, сначала впиваются в руку, нарушившую личностное пространство, а потом в голубые глаза девушки напротив, что с недавних пор является весьма близкой подругой. Новой подругой. Из хватки яростно вырываются, прикладывая при этом все имеющиеся усилия. — Совсем уже? Отпусти! — Нет! Пойдем в номер. Тебе надо отоспаться. А заодно расскажешь мне, где берешь эту дрянь. Да прям сейчас! — Нет! Через час выступление, и я еду с вами! — Опомнись, ты не в себе. Тебя дергает, колбасит. Не время для… — Я могу сама разобраться! Не лезь! И с бешеной скоростью Ники уносится назад к отелю, где остальная часть группы уже забирается в автобус, чтобы проследовать к клубу на другом конце Детройта. Лиза чертыхается, провожая взглядом синюю макушку. Не хорошее предчувствие. Ой, не хорошее. Отбрасывает в сторону дотлевшую сигарету и идет к транспорту, попутно пиная оставленную кем-то на земле банку пива.

Ххх

Все это время Николь у бара, опустошая один стакан за другим. Что происходит? Почему вдруг резко стало так тревожно? Будто ты все глубже погружаешься в океан. Водная гладь уже касается твоего подбородка, а ты все идешь, идешь. Еще чуть-чуть, и ноздри не смогут втягивать жизненно необходимый воздух. Плавать ты не умеешь, назад не повернуть — там больше нет дна. Обреченность. Она выпросила у Дитриха что-то посильнее. Он сомневался сначала, но потом все же сдался. И теперь вроде чувствуется некое облегчение. Можно потанцевать. Много разных людей, разных запахов. Все практически впритык друг к другу. Но это ничего, когда просто хочется двигаться и отдаваться. Глаза закрыты. Ее группа где-то в углу, за столиком. Как всегда пьют и веселятся. В самый раз. Кто-то кладет ей на талию руки. Она сбрасывает. Но вновь ощущает такое же прикосновение. — Ты идиот? Отвянь, говорю! — Опять сбрасывает, так и не открыв глаза. Слушаются. Больше не трогают и не тревожат. Можно вновь расслабиться и продолжить весьма откровенно вилять бедрами. Жарко до безумия. В ход идет третья пуговица на рубашке. Кожа влажная. Поблескивает в лучах софитов. Дергается, когда к плечу прикасаются чьи-то губы. Отстраняется. Парень. Он вусмерть пьян и решил, что все ему сейчас доступно, включая даже интимно-наглое лобзание совершенно не знакомой девушки. Ники с таким подходом не согласна. Отталкивает наглеца что есть силы. Тот почти падает, но задерживается, упираясь спиной в кого-то позади. — Ты че, шлюха, обнаглела? — Мужская ладонь ловит в тиски тонкое запястье Остин резко дергает на себя. Она не сдается. Коленом приходится прям в самое уязвлённое место, заставляя парня согнуться пополам и взвыть. — Иди на хер, придурок! — Громко кричит, нагибаясь к самому уху. Но вновь ее запястье хватают. Теперь с новой силой, в которой чувствуется злоба и бешенство. Тянут с особым остервенением на себя. «А вот это ты зря!» — Николь заносит ладонь, чтобы отвесить нехилую пощечину. Не удается. Лиза вдергивает пьяное, нафаршированное таблетками тело из танцующей толпы и оттаскивает в туалет. Только там ослабляют хватку на одну долю. — Совсем поехала, Дориан? А если бы он тебе во всю свою силу ответил? «Не додумался бы своими куриными извилинами». Накурено. И от запаха начинает подташнивать. Остин идет к раковине, перед этим жестко выдернув свои руки из "стальных наручников", что еще пол минуты назад достали ее из эпицентра событий. В ушах стоит гул. Нарастающее-протяженный. Открывает кран и холодная влага касается разгоряченных щек. В одиннадцать, после недвусмысленных папашиных поползновений он хватал заходившуюся в истерике дочь и насильно умывал холодной водой, чтобы привести в себя. Она была такой миниатюрной, что ее можно было поднять одной рукой. Какое там сопротивление? В двенадцать тоже не особо окрепла и выросла. Отцу это нравилось. Нагибал чуть ли не пальцем, укладывая животом на стол, разводил бедра ладонью. Синяки с нежной кожи не сходили месяцами. Передергивает от подобных воспоминаний. Николь вновь играет пальцами по краям керамики, перебирая, будто клавиши фортепиано. В отражении овального зеркала на нее смотрит бледное нечто с растекшейся тушью и синими растрёпанными волосами. Противно от себя самой. — Так! Приводи себя в порядок и поехали домой! И это не обсуждается! — Лиза настроена серьезно и твердо, а значит, с ней спорить бесполезно! Да и не за чем. — Плевать. Вези куда хочешь… — И этот голос совершенно потухший, как и глаза. Будто высосана вся жизненная искра, и ты смиренно готовишься к финальному исходу. В голове белый шум, в руках онемение и дрожь. Алекс бы давно пригвоздила ее к стене за горло за такое состояние. Но ее здесь нет. И больше никогда не будет. Все равно. Все равно, когда сажают в такси. Все равно, когда придерживают за локоть в лифте. Все равно, когда укладывают в кровать и накрывают пушистым пледом. Все равно, когда меркнет свет и приходит сон. Все равно.