Лего

— … теперь мне в половину скостить обещанное? — Да все под контролем было. Я не знала, что так выйдет. Как только поняла, что не вывезу, сразу тебе набрала. — Хм… Интересно. Особенно Наркота в ее крови. — Ну, настолько же я не могла лезть ей под кожу. Она в тихую… — Я приказывала СМОТРЕТЬ за ней! — Я и смотрела. Да, появилась у нее нервозность, немного параноидальности. Но я думала, что это она так адаптируется. Привыкает. — Хватит! Не желаю слушать. Тут ты проштрафилась, но за твой первый шаг я прощу. Вот номер… Позвонишь, скажешь от кого — все сделают. Но ты же помнишь, что для этого предстоит сделать? — … Помню… А если он не захочет уходить? Я не смогу его… — Ему не надо хотеть! Его УЖЕ попросили, если мягко выражаться. Автобус и всякая херня теперь на твоем имени. Дальше меня ничего не интересует. — А с… с ним что будет? — Тебя это уже не касается. Никого не касается! Скажешь остальным, что уехал в Тибет искать искупления и познавать Дзен! — Но… — Так! Будь здесь. Мне надо позвонить и покурить. Тошнит от белизны этих стен. Николь еле разлепляет свинцом налитые глаза. Опять этот разъедающий свет. Теперь ощущается боль. Жгучая боль во всем теле. Противная, тянущая и пульсирующая. Малейшее шевеление и как топором в нервные окончания. Сглатывать больно. А слюна все собирается. Хочется пить. И Ники говорит об этом вслух. Но едва ли слышен звук работы ее связок. Только губы соприкасаются друг о друга, да никакого толку от этого нет. — Элли?! — Ее руку хватают в теплый плен. Так трепетно сжимают. И где-то почти у самого уха раздается шепот: — Слава Богу. Слава Богу, ты пришла в себя! Еще одна попытка вымолить помощь: — П-пи.ить… — Что-то похожее на голос, но больше булькающее и хрипящее. Да еще и сопровожденное острейшей болью. Николь хватается за горло. — Тише-тише. Тебе нельзя говорить. Размытый силуэт собирается воедино. Лиза. Она так близко. Куда-то пропадает. Слышаться посторонние звуки. Будто дверца холодильника хлопает. Затем вновь рядом. В ее руках пластиковая бутылка с длинной соломинкой, упирающейся в суховатые губы, внутри. Ники с жадностью втягивает в себя прохладную жидкость. Мир начинает обретать молекулы реальности. И комната вокруг ни такая мутная. И лицо, что глядит в душу не отрываясь, теперь возможно детально рассмотреть. В голове еще сумбурно, но уже гудит рой важных вопросов. Остин собирается, чтобы озвучить хотя бы один, но вновь пронзительная боль в горле, теперь безжалостно отдающая в голову. — Так. Не напрягайся, я прошу тебя. С тобой все хорошо. Ты в больнице. Есть повреждение шеи, поэтому пока разговаривать нельзя. — Остин чувствует, как в ее влажные от пота волосы забираются чужие пальцы. — Но доктора говорят, что опасности для жизни нет. Ты поправишься, не волнуйся. Не волнуйся… Очень трудно не волноваться, когда ты каждой клеткой чувствуешь болезненные спазмы. Сколько уже в таком положении? Что вообще произошло? Долго ли придется провести времени в больничных стенах? Одни вопросы. А как их задать? И Лиза будто читает это в еще несобранных зрачках Николь. Протягивает ей толстый блокнот и ручку, добытый откуда-то слева. — Вот. Если хочешь что-то спросить, напиши! Предусмотрительно! Конечно, хочет. Но эти ватные непослушные руки. Кое-как… Вроде неопытного первоклассника, что неумело царапает стержнем по глянцевой бумаге… «Приподними меня немного. Неудобно, » — быстро читает Лиза и глазами начинает искать пульт управления кровати. Находит. Теперь в полусидячем положении намного комфортнее. Напротив виден небольшой белый диван с телевизором над ним. Слева, со стороны окна — кресло, на котором сейчас сидит Лиза. Больше не получается повертеть головой. Больно и тошнит. «Как это все случилось?» — Стоит разузнать немного деталей, ибо сама она помнит все ОЧЕНЬ плохо. Можно сказать, кусками, начиная с ужина в отеле. — Ты убежала из клуба… — «из клуба? Ах, да… Что-то было». — Я за тобой. Но не успела… -«Точно. Финн… Противно как» … — Едва ли номер маршрута рассмотрела. Прыгнула в следующий. Но мы застряли в пробке резко. Я тогда еще подумала, что в двенадцать ночи и пробка… А, потом по рации водиле передали, что пробка из-за массовой аварии на мосту… Нашла тебя я спустя пару часов. В этой больнице… Проклятье не дремлет. И оно почему-то всегда концентрируется на Остин. Подстерегает, принимая любые обличия. И наносит удар. Николь нужна пара минут, чтобы все обдумать и принять. «Что со мной?» Лиза тяжело вздыхает. Не выпуская руки подруги из своих, откидывается на спинку кресла. — Всего не знаю. Вроде сотрясение, переломы ребер и железный штырь в шею твою воткнулся. Больше не скажу. Честно не знаю. Дыхание тяжелеет. Как-то неприятно копится в груди тревога. «Когда выпишут?» — Очень важно знать ответ. Подождет ли ее группа или будут вынуждены оставить. Если подождет, то попадет на деньги. А если нет… Придется выплывать одной. Вновь искать выход к правильному повороту. Думать, как и куда добираться и где остановиться. — Не знаю. Мне не говорили, сколько ты тут пробудешь, к сожалению. Но я могу … — Не меньше двух недель! Со стороны входа, что находится справа, грубым черным туманом вплывает она. В руках стаканчик из Старбакса, а на лице едкая и немного забытая Николь ухмылка. Глаза стеклянны и холодны. Ее высокие каблуки гулким эхом разносятся по палате, отстукивая ровные шаги по кафельному светлому полу. Тело облачено в строгую классику в виде короткого пиджака, легкой черной майки под ним и брюк прямого кроя. Волосы в высоком хвосте. «Не показалось…» От резкого непроизвольного дергания правый бок Ники скручивает болью. Видимо, ребра сломаны именно с этой стороны. Она морщится, но продолжает провожать взглядом вошедшую гостью или даже владелицу сиих апартаментов (учитывая на обстановку, палата явно со знаком Vip) что источает своей аурой просторы заснеженной Гренландии. — Хотя я заберу тебя раньше. Из этого захолустья нужно выбираться как можно быстрее. В Нью-Йорке полно больниц. Алекс Соло. Вуаля. Просьба любить и жаловать. А еще подчиняться и не перечить ни при каких случаях. Проходит и останавливается у окна, опираясь о подоконник. Она также не прерывает свой дьявольский зрительный контакт с той, кого все-таки поймала, как и обещала больше месяца назад. Ловушка захлопнулась. Теперь не отвертеться. Сейчас перед Николь будто та Соло, что у проклятого обрыва рассказывала ей о главных правилах. Та, что заставляла отвечать на свои болезненно-ранящие вопросы. Та, что смотрела с презренным отвращением и без апелляционной властью. — Привет, солнышко. Выспалась? — Яд так и капает с языка. Николь невольно думает, что если бы ей все же удалось обрести новую жизнь, то она бы никогда и никому не разрешила применять к себе уменьшительно-ласкательные обращения. Они, как клеймо — закреплены только за личностью Александры Соло, что делает небольшой глоток кофе и едва заметно кривится. Сразу понятно: будь у нее время, напиток обязательно оказался на голове нерадивого администратора заведения, где был недавно куплен. Как ей удалось найти? И почему именно в такой момент, когда Николь в беспомощности и в безвыходном положении? Новый скрипучий лист в блокноте подвергается воздействию из вне. Наконечник ручки впивается так, что борозды от линий останутся еще на десяти листах, что следуют после. Лишь одно слово, ожидаемое слово с вопросом в конце, и Соло растягивает губы в улыбке. — Как? А ты что думала, я настолько медлительна и буду искать нужное мне больше двух лет? — Ну, конечно. Как же не сделать упор на болезненном прошлом. — Ты еще не успела поведать ей, Лиза? Непредусмотрительно. Придется мне разбивать доверчивое сердечко. Лиза… Остин переводит глаза на девушку, что, опустив взгляд, пытается унять силу сжатия ее ладони в своей хватке. Но… Но… Не нужно обременять себя разрывающими душу вопросами. Соло не даст. — Правда, она не очень справилась. Да, зайка? Лиза набирается смелости, чтобы взглянуть в карие глаза, молящие об опровержении, с зарождающейся агонией внутри. Такой взгляд был у Миры, когда она не могла помочь и пыталась унять страх, закрывая уши от криков Остин и убегая прочь. — Прости… Мне пришлось… — Угум. Недели три назад. Да так пришлось, что теперь их «хваленая» компашка будет писаться под знаменитым лэйблом в Нью-Йорке. Как больно. И не физически… Щемит сердце. Три недели назад… «Как ты узнала?» Не сразу отвечает. Не хватает смелости. Не хватает духу признать, что поступила как последняя… — Ты разговариваешь во сне. А еще я видела инфу об Алекс в твоем ноуте… Помнишь? Мы еще на заправке тогда были дольше обычного из-за спущенного колеса… Помнит… Сама дура, виновата. Выдала себя и не заметила даже… Омерзение внутри. Настойчиво тянет руку из ладоней Лизы, а та громко всхлипывает от разочарования, не желая отпускать. — Лиза — моя 12 деталька, Ники. Естественно, она сложила два и два и позвонила мне. Я была милостива. Дала тебе шанс побегать, справиться, попробовать создать, в конце концов, все с нуля. Кто знает, если бы ты не начала так жестко косячить, может, и вовсе не пришлось бы тебя забирать обратно. Теперь уж… Стало понятно, что ты не справилась и вновь нужно возвращать твое сладенькое тельце в лоно моего покровительства. Слезы… По бледной коже стекают, будто душевые капли. Очередное предательство. Да что такого она сделала им всем? Кому вообще верить можно? Дрожащие пальцы, превозмогая боль и влагу в глазах, выцарапывают то последнее, на что хватает сил. «Уходи…» — И Лиза ощутимо вздрагивает. Это точно адресовано ей. Николь не хочет на нее смотреть. Не смотрит. Пытается где-то оправдать, но не выходит. Предала! Она ее предала! — Элли, пожалуйста, пойми меня! — Вновь пытаются схватить за руку, но встречают яростное сопротивление. — Я не хотела, чтобы ты погружалась в грязь! Еще пару минут противостояния. Молят о снисхождении. О вере в благое! А потом холодное «Иди» из-за спины, и дверь щелкает, скрывая за собой поникшие плечи и мокрую кожу щек Лизы. Еще одна ветвь сухого, но пытающегося выжить дерева надломлена. Зачем вообще пытаться, если все всегда приводит к краху? Глупая Остин! Глупая и доверчивая! Сейчас вновь укутанная черным облаком, а пальцы предательски отбивают ритм на закрытом простыней бедре. И таблеток нет. Кэми тоже замешена? Замешаны все? Фильм с героем, не знающим, что его снимают. Аромат сигарет и кофе. Это ее аромат. А что внутри? Страх, истерика, чувство предстоящей расплаты? Пустота. Все, что сейчас ощущает Николь, лежа на приподнятой больничной постели и глазеющей влажными глазами в потолок. За окном теплая солнечная погода, а в душе раздрай и мрак. — Ну не грусти, маленькая моя, тебе скоро совсем не до этого будет. — Холодная сталь издевкой обволакивает слух. И ничего не ответить. Да и стоит ли? — Синие волосы? Серьезно? Ах да… Изменения… Не оговоренный, не санкционированные. Соло присаживается в кресло, которое недавно освободила Лиза. Почему-то сейчас приходит Мэри на ум, и ее образ немного поднимает жизненный дух. Позволят ли им встретится вновь? А как ей объяснить свою пропажу на месяц? Плевать! Скажет всю правду, и будь что будет. Еще Мира. С ней-то точно они увидятся. Николь отрывает взгляд от потолка и поворачивается к Алекс. Не стесняется рассматривать ее лицо, блуждая от корней волос до подбородка. Красивая… Сия женщина очень красивая, хоть и надменность перекрывает это видение, рождая только негатив и лютую злобу. Перевернутые кресты в ушах. Можно и не так вычурно кричать о своем атеизме. Все видно по одним только глазам. Погодите… Тату? Еще один вечный рисунок за ухом? Его не рассмотреть из-за небольшого размера. Но точно можно сказать, что там что-то написано. Еще на одном листе блокнота, покоящегося на ногах, появляется целенаправленная издёвка, автором которой теперь не боится быть Ники: «Привет, Лекси. Скучала?» И вознаграждается не громким, но искренним смехом. — А то как же. «А я не особо, знаешь?!» — Пальцы еще быстрее начинают свою игру на неспокойно подрагивающем бедре. В игру характеров могут играть двое. И Николь теперь это ясно понимает. Она больше не станет быть пресмыкающейся блядью, раздвигающей ноги. Соло придется очень постараться, чтобы взять свое. Любой опыт — это урок. Урок, ведущий либо к краху, либо к повторению. А иногда (малый процент) к победе. — Не страшно. — Мурчащий голос. Почти уже родной… Родной до приторной горечи. До вязкого дегтя. До хруста костных тканей. — Ломает? Ники вздрагивает, когда Алекс задает вопрос, кивая на неспокойную руку с выкрашенными в синий не длинными ногтями. А вот это уже страшно… И наверняка наказуемо с черной стороны. Хоть, та сейчас мертвецки спокойна, от ее тона кровь застывает… «Нет!» Кивает, будто верит, при этом выпятив нижнюю губу. — Ничего. Поправим и такое. Тем более ты, как бывший смотритель за здоровьем, знаешь методы по… «изгнанию» зеленого черта из человека. Я их тоже знаю. А если не получится… — Соло клацает языком, закидывая ногу на ногу. — Клиник в городе хоть отбавляй. И взгляд такой напыщенный, наглый. Граничащий с чем-то едким. Она точно уже построила в голове весь дальнейший жизненный путь Николь. Пусть. Больше бегать смысла нет. Да и вряд ли теперь вернется то доверие, что было даровано до, как божественная благодать. Надо было найти минутку и сходить в церковь. Посидеть, подумать… Исповедаться. Рассказать святому отцу, что натворила за свои 27 лет. Покаяться. А потом выйти и закинуться новой порцией колес. Да почему же так все равно сейчас? Даже залезь Алекс на ее израненное тело, разорви одежду и раздвинь ноги, кажется, вообще ничего не изменится. Только станет еще более все равно. Где было раньше это чувство? Где оно было, когда папаша лез, когда Адам брал? Где оно было, когда полгода напирали стены без единого окна в тусклом маленьком подвале? «Все равно, Алекс, » — пишет и отшвыривает блокнот на тумбу слева, тем самым давая понять, что разговор окончен. Соло кивает головой, принимая этот показной жест. Она умная. С первых строк поняла настрой и позицию вернувшийся и немного потрёпанной бегством беглянки. Ухмыляется. Встает, синхронизируясь с молодой мелкорослой медсестрой, что уверенными шагами направляется к постели Николь, не забыв смущенно мигнуть глазами в сторону черной ведьмы. — Восемь часов. — Она почти пропевает фразу, и жмет на кнопку пульта, приводя Ники в положение лежа. — Пора сменить бинты, принять препараты и на покой. Но для начала, — в руки Остин передают высокий стакан с зеленым логотипом, что сейчас видится на всех инвентаризационных предметах, окружающих ее. По такой же зелёной соломинке можно сразу понять — ужин. Гадкий, перетертый, будто детское пюре… На вкус отвратительно пресный. Николь морщится. Ей не проглотить. Но медсестра ждет, скрестив руки. Не отстанет ведь. Спустя долгих десять минут содержимое-таки проваливается внутрь. А как же... Хватает блокнот. Пишет: «Туалет???» Зеленоглазая медсестра улыбается и отрицательно качает головой. Как унизительно. Будет терпеть. Лучше сходить во сне, когда сам себя не контролируешь и рядом нет никого. Соло беззвучно смеется, чуть опустив голову. Но голосовых комментариев не дает. Не поступают они и тогда, когда все процедуры выполнены, а болезненные инъекции введены. Нужно завтра поинтересоваться у врача, что он назначил и какова дозировка. «Волнуется почти наркоман… Смешно!» Чувствуется, как тело тяжелеет. Веки медленно опускаются. Уже не так больно — анальгетики действуют по расписанию. Нет сил сопротивляться. Да и желания нет. — Доброй ночи, маленькая моя. — Сквозь сон слышен стук острых каблуков по плитке, двигающихся к выходу из палаты. — Завтра утром увидимся. «Увидимся уже сегодня, » — хмыкает Остин. «Ты точно будешь главной героиней в моем неспокойном сне»…

Ххх

За окном раздается птичий разговор, радующийся только-только пришедшему рассвету. Николь впускает эти звуки в свой сонный разум. Скрипит дверь. Видимо, ровно шесть. Обход, проверка, процедуры. — Ее два дня назад доставили. Ой, что я… Вы и сами знаете. «Господи, Соло, да че ж в такую рань? Куда я денусь от тебя сейчас?» И не отвертеться. Начнут будить, делать перевязку и тыкать иглами в вены. По неволе надо просыпаться и настраиваться на невеселый почти монолог ее неизменной, как оказалось, спутницы. — Показатели? Николь так быстро еще не открывала глаза. Голова ее повернута к окну, значит, не видно, как рот судорожно втягивает воздух, а грудь натягивает простыню, гонимая призами рвано вибрирующего сердца. — В норме. Хоть и были осложнения, и пришлось прибегнуть к пункции, сейчас она стабильна, и организм довольно резво регенерирует. — Да, она с детства тянется к жизни. Мы были не частые гости у педиатра. Больше нет мира. Нет ничего вокруг. Она думала, что ад рядом с Алекс? Правда? Точно? А сейчас тогда что? Ад в аду? Все тело покрывается мурашками и дрожью, которая может быть видна даже не вооруженным глазом. Ее тошнит. Ее безбожно тошнит. Кончики пальцев можно смело отгрызать — не почувствует из-за сильнейшего онемения. Волосы шевелятся на голове, будто натянули улей на голову с миллионом пчел. Виски барабанят, а из носа струится кровь. — О. Доброе утро, мисс Остин. — Полу лысый врач с толстыми линзами в круглой белой оправе, зашедший с другой стороны кровати, чтобы взглянуть, не проснулся ли его пациент, тянет наигранную улыбку и тут же удивленно вскидывает бровь. — Кровь? Но откуда? Секунду. Он быстро ретируется в коридор за медсестрой и нужными ему мед. предметами, напрочь забыв, что кнопка вызова есть и у изголовья кровати. Николь понимает, что больше ей не быть призраком, невидимкой, мебелью. Она как в замедленной съемке поворачивает голову вправо, сжимаясь в тугой комок боли и страха. Сейчас бы все отдать за то, чтобы авария для нее стала смертельной. Чтобы таблетки оказались конечным пределом. Напал и убил маньяк. Тонкий лед на реке и опасная глубина с минусовой агонией. Только не это… Пожалуйста, не это! Ее встречают с улыбкой. Ее ждут с блестящими глазами. Ее… Нашли. — Привет, доченька. Я так рад, что ты в порядке. Врач в компании с медсестрой спешно возвращается в палату и дает ей указание немедленно приниматься за Николь, что бледнеет до невозможности сильнее и уже почти теряет сознание. — Не волнуйтесь, мисс Остин. Сейчас мы вас осмотрим, проведем нужные процедуры, и мистер Остин смело может вас забирать. Зная, что в Чикаго отличное обслуживание… «Заберет… Лекси, где же ты??????»…….