Лего

Сквозь бессознательный сон Николь чувствует, что ее куда-то несут. Сажаю. Поправляют, придавая нужное положение. Какие-то голоса вокруг. Не громкие, и их не разобрать. Тело не поддается. Не управляется. Оно, как вода, медленно стекает в сторону. Голова чувствует опору, а пострадавший правый бок — избавление от боли. Пустота…

Ххх

— Глупая, подлая, мерзкая сука! Так меня еще никто не выводил. Никто и никогда! Даже твоя мамаша! Я каждый день отдаю дань небесам, что они ее прибрали! Сколько пришлось выслушать… И от кого? От девчонки, возомнившей себя Елизаветой Батори! Где она тебя нашла??? Или ты сама к ней в постель прыгнула? Хорошо, что я намного умнее! Показал этой бляди, кто действительно тобой владеет и что бороться с этим бесполезно! Веки едва поднимаются, и сквозь эту щель обнажается муть. Картина. Такая знакомая, хотя размытая, как потревоженное отражение на речной глади. Картина из грязных абстрактных пятен. Над ней телевизор, а под — кресло. Оно розовое. Вокруг почти все розовое. Знакомое… Задвинутое на задворки памяти и запертое на кодовый замок. Видимо, кто-то подобрал код к этому поганому заржавевшему замку. У правого уха голос и быстрые шаги туда-сюда. Ники издает тихий стон. Это все, что может выжать из себя травмированная глотка. Разуму не получается собраться для работы. Он будто пьян. Обрывочными вспышками пролетает в мозгу нечеткие картинки, сменяя друг друга: море — картина — лодка — кресло — дельфины — телевизор — радуга — картина… Будто неправильно склеенная пленка диафильма. Чувствует, как руки сами по себе ходят ходуном. Тошнит. Дико тошнит. Это из-за запаха. Отвратительно-едкий. Отложенный под головной коркой. Он несет в себе погибель. Так пахнет смерть… — О-о-о. Как здорово! С прибытием домой, пирожочек! Нетнетнетнетнетнет!!! «Этого не может быть!!! Не он!!! Не снова!!! Алекс, за что так жестоко?!» — Не стоит сильно двигаться. Сломаны два ребра, сотрясение. Плюс твоя шейка. Ох, детка. Как же папочка скучал! На животе, что оголяет поднявшаяся больничная кофта, ложится ладонь. Сухая и очень горячая. Под ней образуются ожоги. Собирается потная влага. Нужно убрать ее с себя. Содрать. Пусть и вместе с кожей! — Твой отпуск был затяжным. Два года. Папа скучал. Папа искал. Папа нашел. Рука по животу медленно поднимается выше. Большой палец поднимает край кофты и, продолжая движение, двигает вместе с собой. Грудь не обременена сдерживающими чашечками. И теперь она под властью чужого влияния. Сердце качает кровь что есть мочи, да только не справляется. — Ого какие. Подросли. Теперь и в ладонь не помещаются. Мужские пальцы сжимаются. Больно. Хочется сопротивляться. Но тело онемело от страха. Кричать не получается, и не нужно. Это ведь лишь раззадорит. Сжимает одну. Долго. Останутся следы. Перебрасывает ладонь на другую. — Брюки уже малы, — смеется. Из последних сил Николь борется сама с собой, сгребает воедино. Впивается в его предплечье и, выложившись на самую полную мощность, отдирает одеревеневший капкан от своей груди. Отшвыривает. Мгновенный перекат на другую сторону кровати. Спрыгивает с нее. Больше скатывается. Нужно успеть к дверям. Нажимает на ручку. Распахивает настежь. Преодолевает порог и, не успев даже всхлипнуть, грубо падает на твердый пол, когда чужая рука дергает за намотанные на кулак волосы, совершенно не заботясь о применяемой силе. — Ну ты и дрянь стала! Выросла??? — Он садится сверху. Больно давит ее же руками на ребра, прижимая их к телу. Затылок саднит от жесткого приземления. В глазах двоится. Замах и болезненный шлепок по щеке. Можно ощутить, как на нежной коже наливается синяк. — Но… Я не обидчивый. Мне так даже больше нравится. Ты и сама знаешь. — Давит на ребра сильнее, потому что нагибается вперед. Ему нужны губы. Хочет целовать. Но боится атаки острых белых зубов. На минуту застывает у самого лица. Изучает. Ему нравится. Тянет улыбку. Свободную руку подносит к своему рту, чтобы облизать ладонь до самых кончиков пальцев. — Ну-ка… Посмотрим. Есть ли там изменения. С возрастом они у многих появляются. — Легко забирается под тугую резинку больничных штанов. Радуется, будто дитя, отсутствию белья. Вдоль складок к низу, и сразу резкое погружение. Николь воет, словно белуга, запрокинув голову. Если бы не тяжесть на ее теле, спина выгнулась на 90 градусов, натягивая позвоночник до предела. Больно! Чертовски больно! — Жаль. Все осталось по-прежнему. И зачем ты такая была нужна этой идиотке?! Ладно, я — выбирать не приходится. — Усиливает нажим. Погружается до основания. — Ники хрипит. Под белыми бинтами на шее растет кровавый круг. — Ну, ну. Не напрягайся так. Доктор Вандор дал четкие рекомендации. — Выводит, водит. А сам смотрит на реакцию. Ему нравится все больше. — Боже мой. Не могу терпеть… Поднимает дочь с пола, как пластиковую детскую куклу. Несет к кровати. Укладывает. Садится на бедра в целях предотвращения преднамеренных ударов ногами. Одной рукой держит, а второй снимает с нее кофту. Рукавами туго стягивает запястья, привязывает к резному изголовью. Отстраняется, любуясь. На попытки сопротивления даже бровью не ведет. Пересаживается ниже, на лодыжки. — Распаковка подарка номер два! Поддев резинку штанов, спускает их до колен. Встает с одной ноги и сдирает штанину до конца. У Николь яркие вспышки перед глазами, так сильно она их жмурит. Наверное, будь у нее сейчас свобода и какой-нибудь тяжелый предмет, нависающая над ней голова превратилась в фарш. Даже боли не чувствует, когда старается увернуться, извиться, оттолкнуть. Этот запах теребит пережитки горечи в сознании уже на двух телах сразу. Пропитались им, как водой. — Разведи-ка, — и разводит ее ноги сам, впиваясь толстыми пальцами в бедра. Его взгляд там. Блуждает. Язык в предвкушении проходится по сухим губам, что вожделенно скалятся. — Зачем девке то, что в себя не засунуть? — Размышляет, озадаченный вопросом связи Соло и Николь. — Пальцы? Нееет. Не то. Игрушки, а кайф какой? Язык… — Еще раз проходится своим по нижней губе. — Ну, разве что язык. — Отрывает взгляд и поднимает к глазам сдерживающейся из последних сил дочери. — Тебе же не понравилось, правда? — Ответа не ждет. — Конечно, нет. Лучше любимого папочки никого быть не может. Расстегивает ремень на брюках. Пуговица, молния. В последний момент успевает ухватить вырвавшуюся из-под него ногу. Продолжает оголяться. У него получается быстро. Раз — и уже нет ничего. Только легкая синяя футболка. Он дома носит лишь такие. Чтобы быстрее раздеваться. Замер в полной боевой готовности, задумавшись о действиях, с которых стоит начать. Ну, конечно же. Закуской должна стать грудь. Первое, что вкушают все млекопитающие, только появившись на свет. И первое, что он с радостью сейчас начинает терзать своим ртом, мурча, как довольный кот. Одну, вторую. Подключает пальцы. Они сжимают крохотную точку до болезненной рези в глазах. В бедро упирается то, на чем эгоистично сконцентрировано половина жизненных целей хозяина. Николь мычит. Она выбита из сил. Мышцы от натянутости переходят в спазм. Становятся каменными. Солнечные блики в глазах. Тело заледенело, будто погребенное в снег. Он тянется к своему ремню, вытаскивает из шлевок. Удобно располагается между разведенных ног, неестественно изворачивается и затягивает кожаную петлю вокруг тонких лодыжек, что теперь принудительно окольцовывают широкую мужскую талию. Доволен. Дьявольское наслаждение, сопровождающееся предвкушенными мурашками. Поднимается на вытянутых руках. Победоносно рассматривает бледное личико с искусанными в кровь губами. Нагибается и целует. Старательно, но настороженно, не желая ощутить болезненную встречу с агрессивными зубами. Ники отворачивается. За что получает ощутимый шлепок по и так раненой щеке. Пальцами заставляет вновь повернуть голову в прежнее положение. От злости давит сильнее. Получает болезненный писк. Скалится. Внизу на этот звук тоже чувствуется отклик. И теперь то, что откликнулось, наготове, у самого входа. — Нам нужен ребенок с тобой! Я же не реализовал себя как отец. К сожалению. А ты… Ты станешь отличной матерью. Пусть и одиночкой по официальным документам. Вот бы сын. Рвано бедрами подается вперед, Николь выгибает спину, раздирая в крике потрёпанные связки. А во рту появляется четкий ржавый вкус. Темп задается скорый. Немедлящий. Он слишком долго этого ждал. Он не может себя сейчас контролировать. Блажит. Скулит и гортанно стонет, двигаясь и содрогаясь. До потери сознания остается тоненькая грань. Но именно она помогает рукам Николь изловчится и вырваться из тканевых пут. Что есть мочи острые ногти впиваются в лицо, что от эйфории потеряло всякую бдительность. Полосуют, кромсают. А она рычит и орет, почти не видя ничего перед собой. — Сука! Удар. Еще один и еще. В голове нарастает шум. Над телом теряется контроль. Удар. Руки больше не слушаются. Зато шея чувствует, как ее сжимают. Сильнее — пропадает возможность дышать. Сильнее — легкие горят. Сильнее — в глазах лопаются капилляры. — У обочины, блять, тормози!!! Будто огненная жижа в ноздри пробирается кислород, опаляет трахею, стекая липкой густой смолой по бьющимся в предсмертной агонии легким. Но не пошевелиться. Вокруг тела тугая веревка. А гул в ушах, что стоял сиреной, смешивается с голосом. Громким, настойчивым. Знакомым голосом. — Николь, тише, успокойся! Разум на секунду цепенеет. Внемлет. Бесконтрольное сопротивление, что как на автомате приходит в действие, прекращается. Выдавить крик из раздраженных связок нет возможности, ибо губы к чему-то прижаты. Только вибрирует протяжный обреченный стон. Руки упираются во что-то твердое, теплое. Как и все тело в общем. Запах… Кофе и сигареты. С недавнего времени это дух спокойствия и безопасности. Мысли путаются, переплетаются. Разум никак не может ухватить за хвост нужную. Но она сама находит выход, когда слышится мурчащее, хоть и настойчиво-безапелляционное: — Все хорошо. Я рядом. Успокаивайся. Требуется почти пять минут, чтобы осознать и привести всю себя в одно целое состояние. Она сидит у Соло на коленях, прижатая ее сильными руками к ее черному телу — одна обвивает талию, вторая зарыта в волосах, вдавливая губы в плечо и не давая возможности орать и тем самым причинить вред своему горлу. Правый бок объят болью, что уже почти не чувствуется, потому что онемел, стараясь выработать защитную привычку. Голова тяжелая. Но почти ясная. Она не там… Она не там! Она здесь, с ней! Здесь? Рваное дыхание упорно борется за свое восстановление. Ладони упираются в черные плечи. Обжигающее тепло у уха. — Ты в порядке. Просто кошмар приснился. Слышишь меня? Кивает. Медленно, еще не совсем смело. Кошмар… Не бывает таких кошмаров. Не бывает кошмаров, в котором ощущается все. Не может кошмар так сильно походить на реальность и отдаваться болезненными судорогами во всем теле. Делает не смелое усилие отстраниться. Ей позволяют. Черные глаза. Они так близко. Так настороженно и хмуро изучают бледно-болезненное личико напротив. На скуле красуются три розовые борозды, параллельные друг другу. Руки все еще не убирают. Страхуют, предупреждая повторную неконтролируемую вспышку. И эта близость сейчас слаще меда. Ценнее противоядия. Спасительнее маяка в шторм. Слезы все же выбиваются, проскальзывая по щекам и капая на вздымающуюся грудь. Из всех своих оставшихся сил Николь подается вперед и обнимает Алекс, желая практически слиться с ней в одном организме. Пальцы окунаются в собранные волосы, сжимая их без единого грамма нежности. Нос, уткнувшийся в ключицу, часто втягивает воздух. Пытается напиться запахом. Насытиться, чтобы до конца понять, кто рядом. Чьей власти самовольно отдается искалеченное нутро. Пропитывает слезами черную блузку, что в борьбе оставила красный след на шее от натянутого железной хваткой высокого ворота. Ее обнимают в ответ, едва ощутимо потирая пальцами кожу головы и талии под подскочившей больничной кофтой. — Тебе нужно лечь, Ники. Нам ехать еще около пяти часов, а твои ребра и так стресс поймали от внезапного приступа. — Маленькая… — очень тихий шепот у уха. Соло теряет суть. -Что? — Зови «маленькая моя»… Пожалуйста. Беззвучный смешок и легкий поцелуй за ухо. — Маленькая моя… — Повторяет мурчащий тихий голос, а у Николь бегут мурашки, и она еще сильнее стискивает свои объятия.

……………………………………………………………………………………………….

Гулкий стук ладоней по деревянной крышке стола. — Значит так: к Николь вы НЕПРИБЛЕЖАЕТЕСЬ. Ни сегодня, ни когда-либо, пока у меня на руках не будет доказательств того, что бредовой фальшью я сейчас еле выслушала. И даже тогда, когда вы соберете бумаги, а я не сомневаюсь, что вы их соберете, мы встретимся в предназначенном для подобного рода прениях зале, сядем за отдельные столы и со скрупулёзной нудностью пройдемся по КАЖДОМУ пункту, который вы мне гордо швырнете в лицо. Ваша жалостливая, удручающе-несправедливая, история о сумасшедшей дочери, дотягивается обеими лапами до оскара. А мой профессионализм, переплетенный тесной связью с терпением, в стенах данного чистилища достиг своего апогея. Думаю, достаточно. Стул от резкого движения оказывается на полу. Соло встаёт. Здесь больше ни секунды оставаться нельзя! Но ее останавливают, необдуманно схватив за руку. Опрометчиво. Беспечность, что не в коем разе не поощряется в сфере красного креста. Это будто ярко выраженный всплеск безысходности. Она с заготовленным остервенением выдергивает напряженную, еще с самого прихода в больницу конечность, до болезненных судорог нападающей стороны, перегибается через стол и ухватив цепкими пальцами за ворот рубашки, жестко подтаскивает к себе, заставив невольно согнуться, подавшись вперед вопреки собственному желанию. Полыхающее гневом лицо, с нечитаемыми черными глазами, будто дырами, теперь почти прижато к шокированному лицу напротив. Нос к носу. Можно почувствовать запах яда и ощутить адскую оболочку-ауру, которая окружает черное тело. Губы расходятся в оскале. Слышен гортанный рык. — Ты помойное болотное создание! Я в миллиметре от того, чтобы вырвать твой гниющих кадык. Молись! Упорно молись, готовя наступление в мою сторону. Я вытащу все, что сумею найти, а я отличный копатель. Рою лучше тоннелепроходческого комплекса: и в глубь, и в ширь! А приблизишься к ней… Я обещаю тебе медленную и очень болезненную смерть! — После последнего слова Соло отшвыривает Джека назад. Тот падает на свой стул, болезненно морщится, закашливаясь и потирая шею. У дверей Алекс разворачивается, чтобы обратиться к вылитому будто из гранита Аларику: — Приготовьте все документы Николь. Мы уезжаем. Лечить ее будут лучшие врачи Нью-Йорка. — И уже почти выйдя, потянув на себя металлическую дверную ручку, останавливается: — И доктор Вандор, прежде чем решиться на какую-нибудь необдуманную глупость, поразмыслите над тем, кто бы мог стать вашим преемником на стуле, что принял форму вашей пятой точки, случись не поправимая смена кадров. Доктор Ноуа задался этим вопросом и не прогадал. Счастливо оставаться!