Лего

Оторвать Николь от себя у Соло получилось только спустя двадцать минут. Они находились все в той же позе. Все в тех же крепких объятиях. Все так же твердо сжимая руки. И Алекс не торопила. Она знала, что нужно. Знала, что этот искрений импульс важен для измученной девчонки, уложившей голову ей на плечо. Знала и охотно даровала ощущение безопасности, которое медленно брало верх над дрожащим тельцем. Лишь единственный раз тишина была прервана приказом выйти из машины, обращенным к Энрике. Позже Ники была уложена в горизонтальное положение, которое требовалось для предотвращения вреда здоровью. Голова на черных бедрах, ноги согнуты в коленях, но расслаблены. Остин сразу стало легче дышать. Снизу вверх, глядя на лицо Алекс, она невольно засматривалась, заставляя саму себя наконец поверить, что кошмар кончился, а это настоящая реальность. Что его нет рядом. Что он больше не достанет до нее своими клешнями. Но факт остается фактом. Он нашел. И теперь не отступит. Надо быть идиотом, чтобы думать иначе. Николь не знала, как давно они покинули Детройт. Не знала, сколько километров до Нью-Йорка. Соло сказала пять часов, а за окном темнеет. Если спать, то есть возможность проснуться уже дома. Но только спать сейчас совершенно не катит. Еще одного кошмара сердце точно не проживёт. Дома? Когда это обитель Соло стала и обителью Остин? Видимо, когда-то стала…. И даже отрицать бессмысленно, что она скучала. Теперь нет никаких причин отмахиваться от подобного вывода. Может, не так скучала, как это делают семейные пары или влюбленные. Может, даже не так, как скучают друзья друг за другом. Но это определенно правильное слово. Сумерки постепенно скрывают темные, возвышающиеся хмурым кадром глаза. Но яркий свет телефона дает возможность вновь погрузиться в пристальное зрительное изучение. Свежие царапины на скуле… Николь знает, кто их автор. Ей немного стыдно, хотя Соло, кажется, глубоко плевать на подобного рода раны. Голова болит. Ники поворачивается, утыкаясь в твердый живот Алекс, чтобы немного сбавить давление в затылочной доле. Чувствует на своей щеке горячую ладонь, но не реагирует. Только слегка вздрагивает от неожиданности. — Есть хочешь? — Соло не отрывается от телефона. Гладит щеку большим пальцем, а сама сосредоточенно что-то пишет. Или читает. Остин отрицательно качает головой. Единственное, что она хочет, это уже приехать и быть в безопасности в стенах своей не так давно ненавистной клетки, из которой она опрометчиво сбежала. Опрометчиво ли? Она спросит. Обязательно задаст гнетущий вопрос, что разделил ее жизнь на «до» и «после». Но не сейчас. Вновь ложится на спину. Какое-то время смотрит на черную обивку крыши. Думает. Рукой поглаживает бинты на шее. Не осознанно, конечно. Или… — Лекси… — Но ее рот накрывает ладонь. — Стоп. Никаких звуков. Нельзя, помнишь? Помнит. Да только очень нужно спросить… Очень! Три секунды на раздумье, после тянет из рук Соло телефон. Та не ожидает, поэтому выпускает гаджет, немного удивленно вскинув бровь. Перед Николь открытый диалог. Сгодится. Пальчики бегло набирают текст и поднимают к все еще удивленным глазам. «Ты в больнице меня оставишь?» — Нет. Ты будешь дома. Силджи уже все подготовил. Радость на душе от этих слов. Не в больнице, а в безопасных темных стенах. Мира под боком. Боско с дурашливыми выходками. Алекс тоже рядом. И пусть спать им вместе. Пусть чувствовать ее дыхание на коже каждый раз, когда притягивает теснее к себе. Пусть даже секс. Больше не страшно. Разве что чуть-чуть. «Прости меня…» Соло поднимает уголок губ. — За что же? «За побег. За то, что доставляю столько хлопот. За то, что уничтожила твое доверие». Странно просить такого рода извинения, когда это именно тебя лишили свободы, держали взаперти, как игрушку, и всячески подавляли. Но у Николь внутри с некоторых пор собралась приличная доля сомнения. Она сомневается в том, что именно для издевательств Соло забрала ее тогда, 29 марта. Теперь кажется, что это было сделано, чтобы уберечь ее. Предохранение откуда-то выше. Не ниже! Снизу не помогают воспротивиться своим же чертям. Не прячут от них. От него… Он бы нашел все равно. Он бы забрал и уже никогда бы не отпустил. А теперь, вопреки не веселым стечениям обстоятельств, вокруг Остин образовалась мощнейшая защита. Сложно представить кого-то сильнее. И совсем невозможно того, кто выгрызет, даже если идет вслепую. — Мы позже поговорим об этом, — Николь передёргивать от такого холода в голосе. Но она не собирается сдаваться. В пальцах нарастает неприятное покалывание, ладони начинают дрожать. Ноги непроизвольно то сгибаются, чередуясь, то разгибаются. Остин чувствует подступающую тревожность. Будто воздух в легких кипит. Несколько раз сглатывает. Применяет всю свою силу, чтобы успокоиться. Необходимо скрыть от Алекс нестабильность своего состояния. Телефон в ладони, который все еще находится в ее власти, потрясывается. Сжимает пальцы сильнее. Хочется пить. Муть в глазах. Они слезятся. Немного удается утихомирить нахлынувшее наваждение, проговаривая в голове цифры на других языках. Да еще тяжелое дыхание добавляет дискомфорт. По виску стекает потовая капля. Жарко что-то. Душно в машине. Или это только ей кажется? «Спасибо что не отдала ему» … — А должна была? Николь быстро и уверенно отрицательно качает головой. Жмет кнопку блокировки на телефоне и отдает его в руки Соло, боясь соприкоснуться с ней кожей. Ладони вспотели. Уже совсем стемнело. Энрике включил радио. Тихие песни позволяют абстрагироваться. Ники поворачивается на левый бок, устраивается удобнее, засунув руки между согнутых колен, и закрывает глаза. Нужно заснуть. Или сделать вид, что спишь. Все пройдет! Несомненно! Сейчас просто воспоминания о прошлом еще свежи. Поэтому организм в растерянности. Он не знает, что ему делать и как быть. На тело опускается что-то мягкое. Плед, откуда-то заботливо добытый молчаливой Алекс. Она распрямляет его, поправляет. Осторожно съезжает ниже с сидения, чтобы комфортнее расположиться, и вновь отдает все внимание телефону.

Ххх

Приехали. На ватных ногах Николь медленно выбирается из машины, припаркованной у гаражных ворот. Ее кидает в сторону из-за долгого пребывания в одном положении, но сильная рука Алекс не дает потерять равновесие и обхватывает за талию. Сложно представить, как Соло вела себя с Айрой, если обычная деталька удостаивается от нее ТАКОГО внимания. Не успев переступить порог, навстречу со всей своей скорости несется Мира, на ходу утирая глаза от слез Она почти повисает на Ники. Прижимает так трепетно, бормоча что-то себе под нос. Но вдруг резко отшатывается. Ники, упираясь в ее плечи ладонями, толкает женщину от себя. Нервно заходится дыханием и пятится к стене. — Николь? Соло хмурит брови. Едва ли ожидаешь подобного от знакомых друг с другом. Нет, от друзей. И к гадалке ходить не надо было, чтобы знать точно, какая встреча намечалась на горизонте. Уж не такая. Явно не такая! Что только что произошло? — Кто это??? — Хрипит Остин, не сводя взгляда с побледневшей Миры, что застыла изваянием. — Детка, ты… Ты меня не узнаешь? — Дэвис уже на гране. Еще чуть и захлебнется собственными слезами. Ожидала ли она подобного? Да. Боже упаси! Никогда! Алекс медленно подходит к Николь, что вжимается в стену. Обхватывает ее лицо пальцами, всматривается в глаза. Ей чертовски не нравится. Ох, как трудно забросить на задворки сомнения, отказаться от них. А такие моменты только подливают масла в огонь. Но резкая, неожиданная и очень быстрая смена позиции ещё больше раздувают пламя недоверия, поднимая тупиковую стену на метры выше. — Мира, прости меня! –Ники уже заключает женщину, которая готова была в голос разрыдаться в крепкие объятия. Все повторяет и повторяет извинения. — Видимо я устала. Не узнала сразу. Прости! Мира тает в теплых тисках. Растворяете, будто масло на горячей сковороде. Все, что было до, мгновенно забывается. Девочка действительно устала. Доктор Силджи, еще до приезда своей новой пациентки из Детройта, получив на электронную почту медицинскую карту Николь, заранее приготовил и расписал все необходимое лечение, диету и строгие рекомендации. В эти рекомендации вошел так же пункт, запрещающий какие-либо физические нагрузки, в том числе и секс. Слово секс было подчеркнуто целых три раза. Он дождался. Проверил. Убедился. Обработал. Перевязал. И только потом откланялся, обещая приезжать раз в три дня для профилактического осмотра. Во избежания искушения Соло поселила Ники внизу. В комнате, с которой началось их совместное проживание на единой территории. Остин совершенно не была против. Наоборот. Она в безопасности за высоким забором, сон без не санкционных вмешательств в интимную среду и все действия свободны. Свободны? — Ты по-прежнему вольна передвигаться по территории дома. — Восседая за столом, говорит Алекс, сдерживая смешок, когда видит, как Ники передергивает от вида того, что ей предстоит выпить через соломинку из большого прозрачного стакана. Стошнило бы любого: жижа болотного цвета, блендером перебитая в пюре. Гадость. Хотя Боско, сидя рядом, так не считает. Облизывается, роняя длинную слюну на пол. — И не игнорируй все предписания Силджи. С внутривенными тебе Мира поможет. Перевязки на Мишель. Никаких колес, твердой пищи и звуковых эмоций. Физически так же оставайся спокойна. Бассейн и спортзал под запретом. Ники отставляет стакан, пытаясь проглотить глоток безвкусной «еды» что комом застревает в глотке. Руки все еще триммерят, но она сдерживает их и прячет под столом на своих ногах. Мира спасает положение, привлекая к себе внимание, за что ей молчаливое, сердечное, искреннее спасибо. — Мне так жаль твои длинные волосы… Не спорю, тебе идет, но все же очень жаль. Пухлые губы Соло втягивают в себя глоток ароматного кофе и расходятся в улыбке от эмоциональных причитаний Миры. Милое личико Николь изменения не портят. Разве что цвет немного не подходит. Да и краска подсмылась. У корней вообще градиент. Светлый каштан был в самый раз. Вот что действительно может напрягать — это заметная худоба. Заострились скулы и подбородок. Под глазами круги. Губы потеряли здоровый розовый цвет. Будто девушка скиталась в сопровождении голода, холода и страха. Шарахается от каждого звука. Боско завалил очередную утварь — вздрагивает, вилка падает у растяпы Беатрис — пугается. Наверняка не раз будет просыпаться от кошмаров в холодном поту и дрожащими руками. Кстати о руках… Ники замечает на себе пристальный взгляд темных глаз. Они изучающе строги, и Соло далеко не дура. Нога, что подпрыгивает под столом, принимает мысленный приказ остановиться. Как и руки. После теплой ванны, которую ей наказали принимать не более пятнадцати минут, немного клонит в сон. Устало трет глаз. Слева блокнот и ручка. Да, теперь общение проходит по средствам письма, за которое сейчас и принимается Николь, подавляя зевок. «Мэри можно будет увидеть?» — Она не знает, как сейчас подруга и что ей сказала Алекс. В курсе ли побега? Успокоил ли ее хоть кто-нибудь? — Нет. — Очень холодно и даже грубо. — Ни телефона, ни друзей, ни вылазок в город. А вот и наказания начались. Сон как рукой сняло. Ручка в руке начинает дрожать, сохнет во рту. Так, спокойно! Они же только приехали. Попросит позже. Когда Алекс немного остынет. Остынет же? Головная боль резким набатом ударяет в висок. А чего она ждала? Соло держит слово. Она бы не оставила такую провинность без особого внимания. Но пусть все даже удвоится. Утроится! Пусть ударит, если сочтет нужным. Лишь бы не он. Не ему! Нет на свете для Ники ничего страшнее, чем один из ее кошмаров, становящийся явью. Синдром раба? Возможно. Но это в миллион раз лучше, чем свобода с паранойей быть найденной. «Я закончила. Хочу прилечь. Можно?» — Теперь каждое желание, каждая просьба будет заканчиваться словом «можно» с вопросом на конце. Понимает. Принимает. Повинуется. Закон трех «П». Ей позволяют, предварительно осмотрев с головы до ног. Будто преступницу, что может протащить с собой заточку. А она улыбается в ответ. Не искренне, одними губами, оставляя глаза серьезными и стеклянными. Забирает свои средства общения с внешним миром и, немного щурясь от нахлынувшей в боку боли, уходит в свою комнату. Сон не спокоен, если его вообще можно назвать сном. Прерывист и гнетущ. Ей плохо. Тело ломит. Волосы хоть выжимай. Чувствуется озноб и тошнота. Боль во всем теле. Ее словно избили битами, напичкали нервозностями и страхами и выбросили из машины в кювет. Опять шум в ушах. Нужно подняться. Больно! В ванной, держась за раковину, Ники тяжело дышит, опустив голову почти к самому сливу. Надо срочно привести себя в порядок, чтобы не было никаких вопросов со стороны. Умывается холодной водой. От этого по телу бегут мурашки. Волосы в хвост, надеть кофту с длинными рукавами. Время в углу включенного телевизора, где застыло очередное глупое ток-шоу, показывает пять. Выходит, прихватив блокнот. Мира и Мишель на кухне. Суетятся. Переставляют пустые миски с места на место, инвентаризируя шкафчики. Они что-то обсуждают и смеются. Ларс тоже ведет с ними диалог. Пахнет чем-то очень вкусным. Николь проглатывает слюну, которой наполнился рот от желания вкусить нормальной пищи и заблокировать внутри воспоминания о насильно запихнутого в себя в обеда, состоящего из блевотной безвкусной массе. Пройти дальше и прервать царящий рабочий быть, девушка не решается, замерев в дверном проеме. Ее не замечают. Все заняты. — Мишель, ты как мой Мартин, постоянно под ногами. Наступлю, потом не жалуйся. — Ну я же не виновата. Вы сами мне поручили переложить бокалы на место чашек, а чашки опустить на полку ниже. Мира фыркает, внимательно всматриваясь в хрустальный бокал. Она может поклясться, что видела на нем царапину. Если так, то его место на помойке. — Я не понимаю, зачем все это готовить?! — Голос у Ларса низкий, шипящий. Отдаленно слышится западающая «л» в его словах. — Мисс Соло все равно не ест, Николь такое нельзя. Мы не осилим и половины. — Твое дело молча готовить и не ворчать, — сосредоточенно бурчит Мира и тут же выдает на всю кухню: — Ага! — Мишель подпрыгивает вместе с замершей Ники. — Нашла я тебя, зараза. Ну, я же говорила. Мне не могло показаться. Мне никогда не… Боже, детка, ты чего там? Заметили. Сразу три пары глаз уставляются на Остин, и она немного съеживается от такого внимания. Хотя абсолютно все взгляды до краев наполнены теплотой. Мира сразу же оказывается рядом. — Тебе не хорошо? — В голосе проскальзывает не прикрытая тревога. Николь поднимает уголок губ. Как же она скучала по такой заботе. Скучала по тем, кому не безразлична. Синий блокнот открывается на рандомной странице, чтобы через пару секунд повернутся в сторону встревоженной женщины, терпеливо ждущей совсем рядом. «Голова болит. Можно мне таблетку?» И здесь тоже «можно»… — Ой, зайка, тебе же нельзя таблетки, помнишь? Зато можно выпить чай. Я как раз заварила свежий. С мелиссой. Он должен помочь от боли. Садись. — Невольно может сложиться впечатление об «интересном» положении Ники. Будто впереди у нее ярко выраженный округлый живот с ценным жителем в нем, а за плечами грозная и суровая жена, что незримо бдит, будучи даже на расстоянии. Высокий стул у острова. Он мягок и удобен. Остин покорно присаживается в ожидании любимого чая. Никто никогда не делал лучше. У Миры бы могли поучиться многие. Руки на столешнице в тугом замке, чтобы скрыть дрожь. Зато нога на подножке трясется, будь она не ладна. — Вот, держи. — Аромат мелиссы, малины и еще чего-то приятно-ароматного забирается в нос, заставляя блаженно закатить глаза. Дэвис улыбается реакции. Радуется ей, как подросток. Она садится рядом, подпирая подбородок кулаком. — Господи, девочка моя, ты так исхудала… — В голубых глазах собирается блеск. — Больше месяца где-то. С кем-то. Ты не представляешь, как я переживала. Как нервничала Лекси. — Николь осторожно делает глоток. В шее, на месте раны саднит, когда она приоткрывает губы. — Не то чтобы она показывала, конечно. Но я-то ее знаю. «Я тоже очень скучала по тебе. По вам всем!» И не врет. Не приходится, потому что давно сблизилась с обитателями сего дома. Ей симпатичны Мишель, Ларс и Беатриса. Все трое охранников тоже, хотя она по имени помнит только Энрике. Садовник Ли. Он ни черта не говорит по-английски, но общий язык они нашли сразу, когда Николь отпихивала Боско с поваленного тела мужчины. Были еще Хелен и Ирина. Но Алекс уволила девушек, когда в их смену чуть не утонул разыгравшийся пес, слетевший в бассейн. А еще есть Аарон — массажист. Наверное, это единственный мужчина, который имеет полное право касаться тела Соло и не получать за это кулаком в лицо. — Знаешь, Лари неделю назад притащил сюда живого зайца. Сказал, что его новый друг -охотник, и он хотел соответствовать. Поэтому поперся с ним в лес на три дня. Представляешь, Лари и лес. Я удивляюсь, как он там не умер при виде палатки и комаров. — Лицо Миры приобретает задумчиво-насмешливый вид. — Так эти охотники, вместо того, чтобы подстрелить дичь, наткнулись на зайца в яме и решили, что охота удалась. Когда бедная напуганная животина чуть не содрала с нашего горемыки-недоохотника кожу с рук и вырвалась… — Женщина заходится в смехе, даже не собираясь его сдерживать. Она пытается продолжать, но не получается. В голове вновь проигрывается отчетливая картинка из прошлого, где испуганный Лари держит не менее испуганного зайца в натянутой, как железная жердь руке. — И начала носиться…носиться по кухне… — Николь тоже не сдерживается, представляя все слишком живо. — А в этот момент еще… еще и Алекс зашла… — Теперь смех всех присутствующих сливается воедино, гулким эхом отражается от стен. — Тут такой крик стоял. Сначала Лари за зайцем бегал… А потом… А потом от Лекси ноги уносил, что чуть с обрыва не свалился. У Николь болят скулы от смеха, живот. Рука нечаянно дергается и уже не горячий чай проливается на белоснежные штаны. Дэвис соскакивает с места. — Ой, погоди. В прачечной есть смена. Я не успела разнести по шкафам. Сейчас пр… Но Ники преграждает ей дорогу. «Я не хрустальная, не смертельно больная и не беременная. Сама прекрасно могу справиться». — И не в упрек. Просто бесит, когда все вокруг носятся с тобой как со списанной торбой. Хорошо, что этот бой выигран. Дальше тоже будет нечто похожее? Не большая прачечная. С двумя стиральными машинками и сушилками. Мира оставила вещи, аккуратно сложенными стопками на небольшой тумбе предварительно разделив их по владельцам. Думать не надо, где чьи. Черные и разные. Николь улыбается. Штаны берет светло-голубые, а испачканные кладет в корзину для белья. Ее привлекает темный настенный шкафчик. Его дверца приоткрыта. Руки сами тянутся к нему. В глазах рябит от большого количества оранжевых пузырьков. Их ни с чем не перепутать. Аспирин, анальгин, ибуклин, панкреатин, де-нол, лоперамид, велсон, мелаксен, тримедат… Трамидол… От названия последнего становится тяжело дышать. Это отличное обезболивающее средство. Опиоидное обезболивающее. Рецептурное… Но действенное! А у Николь все внутри болит. Каждая косточка. Таблетки пить запрещено. Но как убрать боль? Медитацией? Сама от себя не ожидая, тянется и уже сжимая пузырек в ладони, приходит в себя. «Что я творю?» Но черный черт оправдания всегда рядом. Шепчет, что так нужно. Что всем плевать на твое истерзанное тело. Что нужно брать… Берет… Прячет так, чтобы капсулы при ходьбе не звенели. И выходит, всем улыбаясь, будто ни в чем не бывало. Спустя час смеха и непринужденной беседы Мира велит готовится к ужину. Самое время начать спасение своего тела от безостановочной болезненной стихии. В ванну. Давно ясно, что комната напичкана видеонаблюдением, и нельзя сказать наверняка, что Соло в эту самую секунду за ней не наблюдает. Сразу две таблетки. Удается проглотить только с третьей попытки. Зато эффект чувствуется почти мгновенно. Мышцы расслабляются, голова будто невесомое перышко. Руки перестают дрожать. Все так спокойно. За столом даже гадкий коктейль выпивается легко. Алекс на ужин опаздывает. Она была в офисе, на работе. Сейчас какая-то нервная, но отлично сдерживает себя. Задумчивая. Николь вдыхает запах сигарет, который принесла черная фурия, опускаясь в свое законное кресло с телефоном в неделимом тандеме. Наверное, совсем недавно на месте Остин сидела Лиза… 12 деталька… Этот мир безумно тесен. Скорее всего, после ужина Алекс наслаждалась десертом — молоденьким тельцем под собой. Или как у них все это происходило? Грубо ли она брала, нежно? Позволяла ли брать инициативу в свои руки… Губы… Язык…? Да и вообще: любить ли Соло, когда кто-то меж ее ног? Почему ей больше нравится властвовать, чем отдаваться. Ладно, в жизни. Тут все предельно понятно. Но в постели. Она никогда не заставляла Ники спускаться вниз. Даже никогда не раздевалась до конца. Как это все называется? Кошмар, что настиг в машине, собрал в себе все реальные детали, осуществленные сильной мужской сущностью. Они были на самом деле. Да, отец любил грубость, тугие оковы на хрупком тельце. Да, он наслаждался слезами и болезненными стонами. Да, он стер из своей головы статус «дочь» и считал Николь наложницей или еще того хуже… Он проводил секс-уроки по доставлению ему удовольствия. Даже работа над ошибками была. Для маленькой девочки все оказалось слишком большим. Все было не по размеру толстым. Она терпела, кусая губы. Дрожащими руками пыталась отталкивать голые бедра. Он бил по ним, а сам довольно улыбался. Соло ни разу за два контакта не причинила похожую боль. Да, было что-то отдаленно схожее, когда в бой ринулись сразу два пальца, но это совершенно не сравнимо. Длилось всего мгновение. Николь испугалась тогда, а Алекс сменила тактику. Она компенсировала это неприятное чувство нежными губами. Но все равно добилась своего, не вгоняя Ники в болевой шок. Может у нее и нет того природного орудия, что разрывает своим воздействием. Но кто сказал, что она не смогла бы добиться подобного эффекта, если захотела бы? Стоп… О чем мысли вообще? — Мира сказала, что у тебя болела голова. Как дела обстоят сейчас? Вопрос вырывает из глубокого раздумья. Слава Богу. Николь несколько раз положительно кивает. «Чай помог. Все прошло», — пишет в своем блокноте рядом с картинкой черной кошки, нарисованной часом ранее. — Отлично. Сегодня перевязку сделаю я. Хочу посмотреть, что у тебя там. «Хорошо», — а можно воспротивиться? Нельзя сказать «нет» и даже тогда, когда грязные бинты отброшены в стороны, а Соло, забывшись, не нежно надавливает пальцами на рану, покрытую пленкой, что является начальной стадией регенерации. Николь немного отшатывается. Но тут же ее возвращают в прежнее положение, ухватив за шею сзади. Естественно. Как же она забыла? Два пятна. Они никуда не делись за столь короткое время. Левый глаз Алекс щурится. Это может означать только одно — она зла, но старается сдержаться изо всех сил. — Лекси, я… Болезненный шлепок по губам. -Рот закрой свой. Мы обязательно поговорим. И о твоей должности, где надо сосаться за вшивое место. И об этом ублюдке, что сейчас гниет в канаве, а до этого облизывал и трахал то, что ему не принадлежит. — Ярость. Правдоподобное воображение вызывает в ней непереносимую ярость. — Мы поговорим. Но сейчас ты будешь молчать и выздоравливать. На глаза Николь находят слезы. Становится нечем дышать. Да сама виновата! Еще и долбанная Лиза… Все выложила! А так хочется, чтобы обняли. Чтобы прижали к себе. Погладили по голове и сказали, что все будет хорошо. Но… Алекс небрежно заканчивает свое дело и уходит, бросив у самых дверей: — Ты разочаровала меня, Ники. Теперь все станет иначе. Перевари это и смирись. Уходит, оставляя за собой лишь кровавую безысходность, в которую Остин, закинув в себя еще две таблетки трамидола, укутывается, свернувшись на мягкой постели и закрыв глаза.