Лего

Одиннадцать дней после прибытия. Алекс пропадает на работе, а Мира до неприличия окутала Николь заботой. Практически ничего не болит. Даже таблетки понадобились всего дважды. Шея заживает быстро, но разговаривать все также трудно. Да, Ники и привыкла писать, кивать, улыбаться. Все беззвучно и безопасно. Силджи, что приезжает раз в три дня, результатами доволен. Главное в бытие — найти что-то, чтобы от скуки сума не сойти. Книги становятся выходом, а еще рисование. Николь перешла на полотна и пейзажи. Мольберт недалеко от обрыва, столик, что принес Энрике, удобный стул и незримое количество художественного инвентаря, с радостью предоставленного Мирой. Кисть и палитра здорово помогают отвлечься, когда в голову лезут навязчивые тени прошлого или кошмар злосчастной больницы во главе с ЕГО ублюдскую улыбкой. Соло не заходит, не интересуется, не справляется о здоровье. Ее вообще нет. Мишель говорила, что та улетала в командировку на несколько дней. Она так и в космос может отправиться, Николь не заметит. Какая игра теперь началась в сложном черном мире, пока не ясно. Однако все чаще приходится думать о Такере: что это было тогда, в последнюю ночь? Зачем он искал, просил внимания? Какие совместные дела связывали прошлое и настоящие Остин между собой? Николь, накладывая на полотно крупные размашистые мазки, почти всегда анализировала свое состояние. Она не отрицала зависимость. Она прагматик. Да и зачем? Так сложились обстоятельства. Всему виной страх. Страх перед неизвестностью. Два года назад все тоже было страшно. Но состояние аффекта, лозунг: «хуже быть не может» и желание наконец-то ощутить ту свободу, которой у нее никогда не было, позволили выстроить безопасное убежище, и новую почти счастливую жизнь. Полюбить ее. Найди родные души подле себя. Наслаждаться каждым днем. Потом все изменила Соло. Погрузила в свой мир, страша, подчиняя, унижая. Ее наблюдение и пристальное внимание не дало расслабиться и на минуту превращая ад в смиренную реальность, которая все так же давала знать, что никто не придёт, не заберет, не вернет туда, где каждый раз душу рвут на куски. Если бы в десять Ники кто-то предложил рокировку, она бы не думала. И секунду бы не мыслила. Она, не мешкая бы поменялась местами с любым ребенком на планете, что мучается насущными реалиями. Болен. Рожден с ограниченными возможностями. Голодает. Испытывает травлю. Что не нужен никому. Любому. Все, что угодно для нее тогда, да и сейчас лучше, чем собственный отец, истязающий в грубых объятиях и дарующий свою «любовь» по средствам своей неуемной плоти. Побег вернул страх. Она больше не была в выстроенном, хорошо просматриваемом мире, с местами, в которых можно затаиться, если опасность подкрадется близко и с настроенными путями, по которым есть возможность благополучно убежать, не попадаясь в руки ужаса. А теперь, оказавшись у мира на ладони, в открытом просматриваемом пространстве, все равно что явная возможность в один из моментов встретиться лицом к лицу с тем, от чего сердце и его стабильный ритм просто останавливается. И не страшно было, что найдет Соло. Нет, не так… Страшно, но иначе. Накажет? Унизит? Отомстит изощренным способом? Пусть! Но это все равно не сравнится с НИМ. С ним ничего не сравнится. Николь рисует закат. За ее спиной охрана. Для чего? Для самоконтроля и защиты от необдуманных действий. Ей теперь не доверяют. Та Ники, что стояла на краю обрыва в свой самый первый раз, была напугана, растерянна, сбита столку. Эта — спокойна, собрана и полна непредсказуемых импульсов в голове. Шипит рация. Голос Миры в ней кажется немного искаженным. — Энрике, скажи Николь, что пора заходить. Уже холодно, да и ужин не столе. Ужин. Слава Богу, Силджи дал добро на твердую пищу. Заранее нарезанные в пару сантиметров кусочки, аккуратно выстроенные в поварском дизайне на тарелке. Теперь чувствуется вкус, хоть и чрезмерная мягкость немного расстраивает. Остин все слышит. Потягивается, не рассчитав и дернувшись от боли в правом боку. Это отголоски. Доктор сказал, что через пару — тройку дней все должно пройти. Хотя и без него понятно. Так же как было понятно, что инъекции спокойно можно заменять оральным медикаментозным приемом. Николь исписала целый лист, вступая во врачебный диалог. Она была не согласна с приемом двух препаратов, отмену которых и отвоевала у Руперта. Тот вздохнул, но капитулировал. Сегодня сочная курица в кисло-сладком соусе. Вкусно, до мурашек по коже. Ларс так идеален в своей работе, что Ники уже стала ощущать, как под давлением новых килограммов тяжелеет ее тело. «Алекс в офисе?» — Каждый день один и тот же вопрос. Иногда на завтрак, иногда на обед. А сегодня на ужен. С утра забыла спросить. Мира вздыхает, наполняя стакан Николь апельсиновым соком. — Да. Где ей еще быть? Живет там. Приходит заполночь. Я уже несколько ее вещей выбросила, потому что запах сигарет пропитал каждую их нить. Так и до инфаркта не далеко. «Да уж. Но хорошо, что это просто сигареты». — Да вот, конечно, — Мира, злясь на Соло, эмоционирует, качая головой. — Тут пару недель назад такой… туман стоял в кинотеатре. Они смеялись как гиены. Думала, сожгут дом к чертям. Они? «Они?» Некая тишина. Тишина раздумий и грусти. Болтливая Дэвис. — Да… С Айрой. Отчего-то маленький курочек курицы становится попрёк горла. За последние одиннадцать дней эта новость выбивается на первую строчку адского хит-парада. Сомнительно, что деловые вопросы решаются в такой обстановке. Но это же Соло. С ней все возможно. «Айра была здесь?» — Каллиграфический почерк как-то нервно искажается, делая прямые линии кривоватыми. Уже не уйти от разговора. И женщина это понимает. Садится напротив Николь, устремив глаза в стол, а в руках теребя ни в чем не повинную салфетку. — Была… Не спрашивай, что они и как -я не знаю. Когда приходят, сразу поднимаются наверх. Через час требуют еду. Когда расстаются — тоже не знаю. Вот как. ПрихоДЯТ. Значит, то, что Соло сейчас в офисе — это не утверждение. Предположение. Как и вчера, позавчера… Как и неделю назад. Опять начинает болеть голова. «Может они помирились?» — Вопрос ненавязчив. Это чтобы просто показать стандартную заинтересованность, Ведь если вспомнить их прошлую встречу… Только ладони вспотели. Жарко в доме? Мира опять убирает взгляд вниз. Ее щеки немного розовеют. — Не знаю. Но пусть лучше так. Она тогда отпустит тебя! Заботливый порыв с нежностью в голосе. Ах, если бы только знала женщина, что отпустить — равно выбросить на растерзание… Если она с Айрой, зачем забирала? Заморачивалась, трепя себе нервы. Поселила вновь в своем доме. Для чего? Николь становится не хорошо. Она извиняется, улыбаясь при этом выдавленной из себя улыбкой, и уходит в свою комнату. Ночью опять снятся кошмары. Опять ее забирает отец. Опять мучает. Опять больно. Просыпается в холодном поту и тяжело дышит. 3:15 на все еще включенном телевизоре. Ну конечно. Голова в тисках. Сегодня не получится без таблетки. Ее официальные и прописанные Силджи препараты у Миры. Она дозирует, приносит, следит за принятием. А вот Трамадол в ванной. В туалетном бочке. Медленно сползает с кровати. Шум в ушах, словно океан за окном. Едва переставляет ноги, двигаясь в ванную комнату. Но останавливается, когда слышит звук хлопка входной двери. Только сейчас пришла? Чего не осталась на ночь? Плевать. Не плевать только на свое будущее. Какое оно? Что будет дальше? Наверняка всему есть объяснение. Нужно быть наглее и спросить, пока черный феодал не отдался сну. Завтра вряд ли удастся ее выловить. Отшвыривает боль подальше, берет блокнот и выходит. На несколько минут замирает, чтобы уловить хоть какой-то звук и понять, в какой комнате искать прибывшую. Щелчок двери кабинета. Очень хорошо. Обсудить можно все в деловом стиле. Алекс за столом. Рядом стакан с алкоголем (нисколько не удивительно), взгляд опущен в документы, край листа которых теребят длинные пальцы. Она даже головы не поднимает, когда Николь входит. Только бросает мимолетно-оценивающий взгляд исподлобья и продолжает заниматься своим делом. Долбаный трудоголик. Почти утро, а она продолжает работать. Ники некоторое время тушуется в дверях. Подходящий ли момент? Ну, какой есть. Другого вообще может и не быть. Стоит попробовать. Скажет уйти — уйдет. — Что такого стряслось, что ты в четыре утра решилась на аудиенцию? Почти ответ и добро на разговор. Теперь, смело двигаясь в глубь, Ники в голове четко прокручивает все важные вопросы. Садится в кресло напротив Соло. Пишет. «Ты не устаешь работать на износ?» Алекс вновь зыркает своими темными глазами, потом откидывается на спинку кресла и трет переносицу. — Я устаю от тупорылых вопросов. Ближе к делу, принцесса. Принцесса??? Лиза и это прозвище даровала в безвозмездном подарке вместе с жизнью Остин? Или это бонус за щедрое вознаграждение в виде записи в студии ее группы? Но все-таки Соло права: чего размениваться на вежливые отступления? «Ты решила, что со мной будешь делать дальше?» Ухмылка. Она неизменная личная печать. Даже тогда, в клубе. Почти поцеловав стену щекой, она играла на холодном лице. Как давно это все было. Будто и не было вовсе. Алекс издает не громкий смешок. Больше похожий на саркастический хмык. Порция прозрачной жидкости, гоняемой тремя квадратными льдинками, отправляется в рот. Она отставляет стакан, ставит локоть на стол и прикусывает кончик своего большого пальца, впериваясь заинтересованными глазами в Николь. Та съеживается под таким пристальным взглядом. — А что конкретно ТЫ хочешь, чтобы я сделала? Тихий ироничный бархат из пухлых губ, по которым проходится розовый язык. «Не отдала!» — Мысли в голове, но на бумаге явить эту фразу не хватает смелости. Ники жмет плечами. Ее накрывает чувство паники от холодной голосовой надменности. Сама виновата. Сидела бы тихо и не было бы той «прекрасной» встречи отцов и детей. Соло встаёт. — Не знаешь?! Хм… — медленно обходит стол. — Ты вообще очень мало знаешь, маленькая моя. Не знаешь, как вести себя со своей хозяйкой, как продумывать действия хотя бы на пару шагов вперед, как не наделать глупостей… — Останавливается за спиной, что ручьями пота омывается под легкой ночной футболкой. — А от глупости… — опускается к ушку. — Так трудно отмыться. — Ее губы касаются мочки, опускаются ниже. Целуют над ключицей, под бинтами. — А запах твой так и остался изумительным. — Да, что такое? Сердце в пятки ушло. Зачем она шепчет в самый мозг? Айры мало? Николь подскакивает на ноги и старается отстраниться. Не в то русло пошел разговор. Не самое лучшее время подобрано, теперь она знает точно, отступая к двери. Но ей не дают пространства. Следуют шаг в шаг. — Ну же, принцесса, расслабься. Ты же мастер жертвенности. Знаешь, когда нужно нажать, а когда уступить. — Она так близко всегда. От нее пахнет иначе. Другим парфюмом. Чужим. Ей он совершенно не подходит. Такой приторно-сладкий. Ее будто в бочку окунули с жижей, пахнущей так. Ники сама не замечает, как впечатывается в дверь спиной, потеряв все пути к отступлению. Нервно дышит. Она ниже ростом, поэтому приходится смотреть, чуть возведя в глаза. — Поцелуешь меня? Мурчание и надменность — убойный коктейль. Только для чего? Есть Айра. С ней поцелуев недостаточно? Но ждут. Тут либо пан, либо пропал. Николь тянется, дрожа, как перед экзаменом. В голове сумбур. Хаос, пахнущий стыдом и разбившимся самолюбием. Целует. Целомудренно, без намека на пошлость и рвение, блаженной поступью опускаясь на пухлые губы. Ощущается индивидуальный вкус алкоголя и сигарет. Мягкость. Задерживается, а потом собирается отстраниться. Но встречает сопротивление. Голову, ударяя о дверное дерево, запирают в тиски, а в рот небрежно проникают языком. На талии чувствуются требовательное сжатие. Впиваются с болезненным вожделением. Сосут что есть мочи, до кровавого привкуса. Язык истерзан зубами. Его будто наказывают за провинность. Больно. Слышится несдержанный болезненный стон. — Да ладно, принцесса. — Дают возможность вздохнуть поглубже. — Неужели так все плохо? С разной мразотностью было лучше? Все становится ясно. Соло зла. Она давно зла, а сейчас самое время это показать. Явить свой гнев и раствориться в нем. Ее рука под футболкой. Грубо сжимает неприкрытую бельем грудь. На лице оскал. В глазах туман и ярость. Коленом раздвигает напряженные бедра Ники, просовываясь меж ними ногу, и Остин вскрикивает, хотя и едва слышно, когда острые зубы вгрызаются в нежную щеку. Хватает одной секунды, чтобы бутылки на маленьком столике у стены полетели к собачим чертям, а испуганное тело животом опустилось на гладкую черную столешницу. Над самым ухом раздается рык. Уже ничего не сделать. Слезы дождем покидают железы, опускаясь на серый паркет. Больно упираться не до конца зажившими ребрами. — Как он брал тебя? — Шипит. — Так? Или фантазии хватило только на традиционность? Спускаются штаны до колен, а потом сами съезжают к голени. Раздается треск кружевных трусиков, оставляя за собой жгучий красный след. — Ты мокренькая была? Думаю, что не особо! Футболку поднимают к голове. На минуту останавливаются. Лицезреют чистую бледную кожу. На нее опускаются губы. Целуют, несдержанно чмокая. Язык вторит, проходясь вдоль позвоночника. Кусают. ТАМ ощущаются пальцы. Они выжидают. Чего же? Чувствуется кончик меж складок. — Ммм. Не густо. — Соло шепчет в затылок. — Но лучше, чем ничего. Церемоний нет. Вход — грубый, резкий и болезненный. Некая порция влаги смягчает «удар». Входят сразу два. Лучше бы Эдисон так не усердствовала, сшивая и девственезируя. Проталкивает полностью. — Ну же, маленькая моя. Расставь ножки шире и покажи, какая ты в действии. Этой сладости мало. Я ее изотру, а дальше будет не так комфортно. Удар по правой ягодице. Наверняка там останется след от пятерни. Николь вскрикивает от резкого толчка. Но голос тих и надрывист. Затем еще и еще. Во рту кровь. От напряжения натягивается рана на шее. Пальцы не прекращают свое яростное наступление. Двигаются туда-сюда. Что-то мягкой поступью спускается по бедрам. И скорее всего, это не теплое вязкое желание. Мозг работает на защиту, мутнеет. Скоро может отключиться. — Хочешь знать о моих планах? Я охотно поделюсь: для начала вытрахаю тебя до кровавых соплей, вытрясу всю твою душу. А потом отдам тебя на расправу твоему папаше. Он очень жаждет встречи. Николь слышит и не сдерживает больше своих рыданий. Пусть и почти безмолвных. Пальцы все там же. Все также резки и напористы. Алекс впивается в синие волосы, оцарапывая кожу ногтями и тянет на себя. — Целуй меня! Давай же! Не ждет действий. Накидывается сама. Израненная нижняя губа рвется под напором, когда ее тянут и прикусывают. Отстраняются, будто отплевывают. Ей противно. Соло действительно очень брезглива. — Сейчас попробуем новое. Чтобы точно до уровня дотянуть. Прибавляет третий палец. Николь выгибается в спазме. Сжимает зубы до скрежета. Было бы хорошо потерять эту реальность и отключиться. Глупо на такое надеяться. Щеку обжигают дыханием. Дышат томно, тяжело. Толчок. Еще один. — Не моя, говоришь, — вспоминаются слова месячной давности. — А чья же? Джека? Такера? Может этого ублюдка, что гниёт в лесочке? Чья? — Дергают за волосы что есть сил. — Чья??? Но нет возможности ответить. Внутри все сдавило. Движения останавливаются. А пальцы вырываются из плоти. Жестким нахрапом Ники переворачивается на спину, инстинктивно хватаясь за черную ткань, чтобы не упасть. — Отвечай мне, маленькая дрянь!!! — Твоя… — Одними губами. — Не слышу! Громче!!! — Твоя! Пауза. На животе ощущается давление. Соло пытается отдышаться, глядя черными дырами в глаза девушки, что трясется под ее телом. Указательным и средним проходятся меж складок. Поднимают их выше к не готовой точке и спускаются вниз, описывая круг у самого входа. Встает, даря возможность дышать. Убирает руку, выравниваясь. Хватает Николь за щеки, сжимает до болезненных вспышек и запихивает ей в рот свои пальцы, что еще мгновение назад находились в нежном не готовом лоне. — Соси! — рычит сквозь зубы и довольно улыбается, когда чувствует подчинение. — Да. Ты моя! Мой плюшевый мишка, с которым я могу спать, раздирать его на части и издеваться! — Ее смешок сродни ножевому надрезу. — Марш в свою комнату! И сиди там, как мышь, пока мне не понадобится разрядка! Она со звуком вынимает свои пальчики изо рта Ники, отдергивает руку от шек, что сдавливала их больше минуты, и вальяжно отправляется к своему рабочему столу. Видимо, это все на сегодня. Николь сползает на пол, дрожащими руками натягивая штаны на свои бедра, что уже покрыты точечными мелкими синяками. Под ней на полу остаётся кровавый след. — Я …не… спала… Соло тормозит, почти достигнув своей цели. Поворачивается, вопросительно скинув бровь. — Я с ним не спала…. Битва проиграна. Остин прикладывает все усилия. Встает. Между ног горит огонь. Рот весь в крови, а на глазах влага. Она еще секунду смотрит на Алекс, что переваривает услышанный шепот, и дёргает ручку входной двери. Вылетает из кабинета, как скоростная межконтинентальная ракета. В груди полыхает лава. Раздрай и пустота. Ванна. Бочок. Таблетки. Сразу семь. Слезы душат. Как можно было уповать на то, что изначально не было истиной защитой? В голос рыдания. Не хочется жить. Ничего не хочется! Забивается в углу, что был ей облюбован еще в первые дни прибывания здесь. Плачет. Навзрыд плачет и клянет все! В том числе и религию, которую до этого времени не раз защищала от атеистических возгласов со стороны. Веки тяжелеют. В мышцах легкость. Проваливается куда-то. Знает, что данная порция препарата в большинстве случаях не совместима с жизнью. Радуется. Нахер всех вас. Больше нельзя. До встречи в других мирах. Или лучше НЕ до встречи.