Лего

«Мое тело утопает в желейной почве, проваливаясь, как в пуховую перину. Воздушность. Словно я не вешу и грамма. Можно взмыть под самый потолок. Покружиться над землей и ринуться к мягким облакам. Боли нет. Как нет и мыслей. Сладость, счастье, благодать. И я одна. Я свободна в любом направлении. Рвутся нити притяжения и привязанности одна за другой. Хочется смеяться. Хочется кричать, захлебываясь в эйфории. Хочется слушать неугомонный птичий гомон повсюду. И нежную арфу. Конец ада жизненного, начало жизни небесной. Если это она, то без раздумий остаюсь. Взмываю в небеса. Еще немного. Еще несколько тонких канатиков, и я не вернусь! Треск — нить прошлого с лицом отца обрывается. Легко. Треск — нить с болью и истязаниями делится надвое. Сладость по венам. Треск — нить страха и паранойи перерезается натяжением, словно пуповина. Мозг эфирен. Треск и резкий рывок назад. Тело будто тянут. Белые облака наливаются серостью над головой. Пытаюсь сопротивляться. Взмываю выше. Но вновь рывок. Упираюсь что есть мочи, но сил мало. Рывок. Рывок. Меня упорно тянут к земле. Вою и стараюсь, как могу, опять дотянуться до уже почерневших кучевых масс. Рывок. Рывок. Рывок. Рывок! Грудь куда-то упирается, а щеки сильно сжаты. Мычу. Опять вернулась боль. Сжимаются щеки, скрежет сопротивляющихся действию зубов. Но они слабы. Я слаба. В рот совсем не нежно пробираются чужие пальцы. Вдоль языка к самому его корню. Там надавливают сильнее. Противно. Желудок сокращается, я чувствую, как кровью наливаются и распухают мои гланды. Давят жёстче и еще на пол сантиметра двигаются глубже. В обратном направлении по пищеводу водопадом поднимается рвота. Пыльцы вынимают. Ждут, когда прекратится поток недопереваренной смеси вперемежку с разъедающим желчным соком, и опять проделывают идентичные действия. Пытаюсь отмахнуться, да только руки свинцовые. Тяжелые. Едва поднимаются. Попытки дать отпор тщетны. Волосы натянуты до болезненного сдавливания черепной коробки. Рвоты уже практически нет, а пальцы все проникают в рот, все давят. Отворачиваю голову, пытаясь от них отделаться. Глаза открыть не могу. Яркий свет режет заточенным мечом. Вдруг опора, что была сзади, исчезает, и я заваливаюсь назад. Спина упирается во что-то. В ушах шум, в голове сумбур, в теле дрожь. Слышен звук льющейся воды. Не знаю, сколько проходит времени до того, как меня резким движением отрывают от пола и прохладной опоры, по которой я почти сползла. Я будто растаявшее мороженное. Несут. Почти швыряют, и я судорожно втягиваю воздух. Холодно. Очень холодно и мокро. Вода ледяная. Инстинктивно вцепившись в края ванны, пытаюсь выбраться, но меня удерживают тяжелым булыжником, давя на грудь. Я взвизгиваю и чувствую, как вода пробирается в легкие. Захлебываюсь. Барахтаюсь уже более-менее собранным и пришедшим в себя организмом. Паника накрывает с головой. Задыхаюсь почти, когда отпускают, позволяя вынырнуть. Очень глубокий вдох и отхаркивающий кашель. Не успеваю надышаться, как вновь меня окунают, прижимая ко дну. Хватит! Хочу кричать, молить, просить! Но только барахтаюсь, словно жук в проруби. Отпускают. На третье погружение у меня кончаются силы. Сознание ускользает. Туман и страх. Больше не соображаю, хоть и очень хочу. Последнее, что помню — прикосновения к щеке и резкий рывок … Запах алкоголя и сигарет…»

Ххх

-…Убрать все….открытом доступе…. Даже пустырник…. — Голоса пробираются постепенно, обрывками. Они вроде бы и далеко, но как будто рядом. — Следить за… глаз… Иначе, я… Уяснила? Соло. Кто же может быть еще? Николь шевелит головой, пытаясь разлепить глаза. Болит шея. Рукой хочет коснуться ее, чтобы потереть, да только что-то сдерживает. Делает попытку второй рукой, но и здесь терпит неудачу. — Прямо дежавю, твою мать. — У ног прогибается матрас. Кто-то сел. Алекс, конечно же. Этот голос записан в летописи жизни Николь Остин. Вырезан, как наскальный рисунок. Его невозможно спутать с чьим-то чужим. — Что, ручки не поднимаются? Еще бы. Специально для тебя ремешочки покупали. Старались. Ровненьких не было. Взяли серые. Не против? Могу сменить на белую смирительную рубаху, только дай знать! Ники удается открыть глаза, но она их сразу же жмурит. Искусственный свет хоть и приглушен, но сейчас нещадно агрессивен для воспаленной, уязвимой слизистой. Медленно поворачивается в право, вновь приоткрывая веки: в руке капельница. Двигает ногами, чтобы проверить: они свободны. И на этом спасибо. Сгибает левую в колене и не сдерживает всхлип. Меж ног неприятно саднит. Ах, да… Последствия горячей любви хозяйки к ее игрушке. — Лучше б не вытаскивала… — Хриплым шёпотом слетает с губ, когда Николь, глядя не полным взглядом из-под опущенных ресниц, наконец, отдает свое внимание Алекс, что скрестив руки, сидит у нее в ногах. — Я же не успела получить твоих рекомендаций перед тем, как ты выглушила добрую долю колес. Хочется кинуться и растерзать ее самолюбивое лицо, чтобы стереть эту ухмылочку, заменив размашистым мазком на улыбку джокера. — Зачем я тебе? Соло закатывает глаза и цокает языком. — Остин, ты заебываешь меня наитупейшими вопросами. Мозг совсем высох в наркоманских угарах? — Зато ты, я смотрю, больно здоровая! — Что ж. Все карты на стол. Пришло время собирать камни. Почему-то совершенно не страшно сейчас задавать вопросы, язвить и платить той же монетой, которую ей запихивали под кожу с самого начала пребывания в этом доме. Более подходящий момент не представится. Пусть слушает и ахреневает! — Не выводи меня лучше. Иначе… — Иначе что? — Громко, надрывисто. Больно от перенапряжения голосовых связок, но это того стоит. — Трахнешь меня опять? Так, — Николь хаотично начинает двигать ногами, пытаясь сбросить с себя легкое одеяло. У нее выходит. — Давай! Если развяжешь, я помогу тебя содрать с меня шорты! — Ее ножки демонстративно-широко расходятся в стороны. — Но, думаю, эту часть ты сама любишь. Давай, Лекси, чего ты ждешь? У Соло небольшой ступор. Брови высоко подняты, а пухлые губы приоткрыты. Дебют —впервые такое выражение играет на всегда собранном в расслабленной гримасе лице. Кого она забрала из Детройта? Силджи по велению и ТАМ все обработал. Разрывов нет, но есть небольшие царапины от жесткого вторжения. — Ты глупенькая маленькая шлюшка, — улыбается. Она давно научилось молниеносно возвращать трезвость рассудка. Никаким эмоциям не позволяет одерживать верх над холодным разумом. Ее повеселили сказанные Николь слова и взгляд, бросающий вызов. — Меньше всего мне нужно твое разрешение, чтобы трахать тебя тогда, когда захочу. Ты не возбуждаешь меня сейчас. Наркоши мало кого возбуждают. — Зато Айра возбуждает. Айра, которая не шлюха. И которая не наставила тебе рога. — Пусть это смелое предположение, но если следовать логике и фактам, то дорога выбрана в правильном направлении. Правильном и опасном. — Ее ты тоже берешь насильно? Сомневаюсь. Она сама течет, как только видит тебя. Скорее всего, как и ты. Смех. От него мурашки струятся рядами по коже. — Сплетни в моем доме, как дерьмо на подошве: сколько не стирай, а в узор забивается. Пора проредить грядку. — А что, признаться в правде слабо для такого исчадия, как ты? — Признаться? Ты действительно считаешь, что я опущусь на твою иерархическую ступень и стану оправдываться? Не переоценивай свою значимость! — Почему нет? Ты же переоценила свою значимость в жизни твоей бывшей пассии! — Находиться с кем-то в тесных телесных не равняется чувствам и привязанности, наивная девчонка. — А чему равняется? Пользованию после других? Как недоеденный кусочек торта? — Говорит мне та, что за месяц успела быть не раз надкушенной! — Я не спала ни с кем, еще раз повторю! Тебе тоже нужно меньше верить сплетням, что преподносят твои выброшенные детальки, глупая Лекси! Шею, что и так сейчас жжет от напряжения, сдавила сильная ладонь. Расстояние между лицами сократилось до предельного минимума. Губы Соло почти касаются губ Остин. Черный дьявол разъярён. Он пышет ненавистью. Разве подобная дерзость ожидаема от некогда испуганной девчонки? От той, что в сторону шарахалась при резком повышении голоса. Вместо очередной рядовой дозы она выпила эликсир смелости, шляясь по городам с бродячим «цирком»? — Ты хочешь умереть в муках??? Но Николь лишь гордо вскидывает подбородок, хоть и задыхается от недостатка кислорода. Ей страшно. Только теперь она этого не покажет. Грань достигнута. Хватит. Да и умирать совсем не страшно. — Да, — хрип на последнем издыхании. Соло оскаливается. Ее черные глаза источают войну. Взрыв и гибель. Еще больше выбешивает эта гордая зрительная война, которую Ники не теряет, хотя уже совсем нет сил. — Тогда предоставлю такую возможность твоему папочке! Он давно готов показать тебе хороший КОНЕЦ. Шипящий рык обжигает раскаленным дыханием потрескавшиеся сухие губки, на которых еще есть засохшие капельки въевшейся крови. Пальцы на шее смыкаются сильнее. Николь судорожно пытается сглотнуть, но, будто ведомая потусторонним вторжением, подается вперед и вонзается поцелуем в губы своего черного мучителя. Откуда только силы?! Ее язык забирается внутрь, чтобы найти такого же одинокого влажного воина, на котором еще остался вкус алкогольной горечи. Мозг теряет нить реальности, панически реагируя на недостаток жизненно необходимого духа. Зато его работа быстрее пули начинает возобновляться, когда шею отпускают. Громкий, глубочайший вдох через нос. Поцелуй не прерван. Ники просто замерла на несколько секунд, чтобы насытится воздушными глотками. Алекс также не отстраняется. Ждет, когда ее раздражитель восстановится и напитается кислородом. Что и происходит. Николь, все еще громко дыша носом, возобновляет поцелуй. Обхватывает верхнюю пухлую губу и втягивает в себя. Сильно. До колючего натяга. Прикусывает. Алекс дергается. Но больше от неожиданности. Обе чувствуют кровь. Ники это радует, и она улыбается. А сама продолжает, теперь переходя на нижнюю мягкую створку. Обводит ее языком контуру. Ловит язык. Берет его в тугой плен и принимается посасывать. Хочется щеки коснуться ладонью, но они в крепкой тюрьме без лазейки, чтобы ускользнуть. У Соло же такая возможность есть, и она ее не упускает. Кладёт пальцы на мягкую кожу лица Остин, наталкиваясь теснее. Рана на верхней губе все еще кровоточит, примешивая в этот долгий поцелуй ноты ржавого метала. И платину срывает. Руки забираются под спальную просторную футболку, скользят по напряженному животу, огибают выпирающие ребра и останавливаются на груди. Замирают. Ждут, когда упрямые сердцевинки из пассивного сна восстанут в активную реальность. Дожидаются, но не трогают. Алекс никогда не теребит столь уязвимые точки женского возбуждения, как многие, путая их с регулятором радиочастоты. Единственное, что, по ее мнению, достойно касаться этих маленьких эрогенных зон — язык и губы, которые сейчас на низком старте. Голова пробирается под ткань, подаваясь тяжестью вперед, давая понять Николь, что нужно опуститься на спину и принять лежачее положение. Громкий стон. Сладкая тяга в себя на правой груди. Есть ли лакомство нежнее на планете? Определенно нет. Долго посасывает. Рвано. Где-то сильнее, а в другой момент едва ощутимо. Руки облюбовывают вздымающийся живот. Скользят по нему и бокам кончиками пальцев, осторожно царапают ногтями. Не больно. Напористо и требовательно, но не больно. Жаль, что не скинуть мешающий предмет одежды. Нельзя. Капельница все еще на месте. Ртом перемещаются влево. Эту часть так же трепетно поглощают, захватывая в себя весь розовый ареал. Блаженная мурчащая вибрация окутывает сразу оба разгорячённых тела. Щелкает кнопка шорт и скрежещет молния. Джинсовая ткань опускается, а потом отбрасывается в сторону, ударяясь обо что-то. Трусиков нет. Соло запретила надевать, зная, что тесный контакт с чем-либо может приносить дискомфорт царапинам и поврежденной плоти. На упругой линии бедер Алекс задерживается. Это одно из ее любимейших мест на женском хорошо слаженном теле. Язык увлажняет кожу слюной, а губы тотчас собирают эту влагу, попутно размазывая ее вдоль. Руками обхватывает ножки, показывая в немом уроке, что нужно согнуться и развести пошире. Теперь самое время устроиться удобнее между. Черная американка, содранная по мужски, через голову, летит на пол, а губы, оторвавшись лишь на секунду, прокладывают цепную дорожку к гладкому острову. Останавливаются. Николь зажмуривает глаза. Сжимает кулаки, затрудняя лечебной капельнице движение по синеватой вене. Она не может сдерживать тихий сладостный стон, который возбуждает Соло еще больше. Распаляет последние свечи сдержанности. Ниже. Ниже. И первое точечное качание. Громкий всхлип. Кончик языка вновь едва трогает ощутимо-пульсирующий узелок. Губы накрывают своей властью, будто вакуумом, и начинают игру. Присосавшись довольно сильно, Алекс запускает руки под напряженные ягодицы и, впившись в них пальцами, подтаскивает ближе к себе. Продолжая втягивать, медленно отстраняется со звонким чмоком. Она видит и ощущает то желание, что потоком спускается по коже и капает на сероватую ткань. Улыбается этому. Улыбается и сразу же набрасывается, чтобы вкусить. Чтобы не проронить и капли. Остин издает хрипящий стон, едва ли пропущенный кем-то, кто сейчас находится за пределами этой комнаты. Вцепляется в простыню арестованными руками. Волосы, пропитанные потом, можно выжимать, как и бинтовую повязку на ней. Вскидывает голову, не рассчитав силы, за что получает резкую боль, но не возвращается в прежнее положение. Лишь только приоткрывает рот, пытаясь глотнуть побольше воздуха. Алекс продолжает напиваться, упиваться и наслаждаться. Она знает, что ее неугомонная, раздражающая своим несносным поведением девочка на гране, когда проталкивает внутрь обжигающий язык. Под ним ощущаются те самые царапины, нанесённые грубым нахрапом сегодняшней ночи. Скорее всего, слюна действует на них болезненно, но Николь не реагирует. Не шипит, не отстраняется. Только дышит чаще, и стон становится рванее. Хорошая принцесска. Послушная. Соло, продолжая игру языка, убеждается, что три пальца — это откровенный перебор. Сейчас у входа один. Ждет своей очереди, а когда она приходит, входит. Его напористая работа встречается испуганным всхлипом. Вокруг все напряжено и узко. Колени пытаются сойтись, перекрывая доступ. Но после медленного аккуратного толчка наступает несмелое расслабление. Примирение. И ножки сами расходятся шире. Нежный поцелуй перемазанными в нектар возбуждения губами оставляет свой горячий след в почти затянувшийся, едва заметный шрам. Медленный выход и требовательный вход. К среднему на помощь спешит безымянный и, находя небольшое тесное сопротивление, они сиамской парой смело следуют глубже. У Николь кружится голова. Немного больно. Она хочет отстранить бедра, поднять их выше, но Алекс не дает. Держит за ягодицу стальным капканом. Приходится сдаться. А когда жаждущие губы обжигающим дыханием смыкаются на твердом узелке, мозг расплывается, теряя связь с реальностью. Тело объято жаром. Ники выгибает спинку и, издав громкий протяженный стон, падает назад. Онемение и сладостная истома. Гремит не ровный стук сердца. Пальцы еще внутри. Ими двигают пару раз и несказанно медленно вынимают. На губах Соло улыбка. Пытается восстановить рваное дыхание. Облизывает свое орудие, что блестит под лучами искусственного освещения, а затем опускает губы к источающему медовый поток месту. Не упускает ничего. Язык знает, с какой скрупулёзностью нужно работать. Знает, как важно быть тщательнее и настойчивее. — Алекс… — Неожиданное обращение. Сейчас бы в самую пору помолчать. Но кто-то считает иначе. — Помнишь, ты обещала выполнить мое желание? Момент, что надо… — Я думала, что оно было исполнено. — Нет. Пригласить моих друзей — это твое желание. Ах, ты ж мелкая хитрюга. — Справедливо. — «Сама виновата, что попала в подобный просак. Смирись и прими поражение». — Ну? — Не отдавай меня ему. Соло вытирает рот о бедро Николь, облизывает губы и садится, чтобы взглянуть в карие туманные глаза. Молчит. Разум возвращается к своей привычной деятельности. Очень мало есть моментов, в которых теряется умение мыслить. Секс — одно из таких, но тщательная практика и его задвигает за пояс. — Глупая ты, маленькая моя. Встает. Шорты находит не с первой попытки. Они упали за комод, и приходится повозиться, чтобы достать. Натягивает их на еще подрагивающие ножки Ники, застегивает. Свою майку не надевает. Слишком жарко. Просто подцепляет пальцами и закидывает за плечо. Несколько черных коротковатых волосков выбились из строго затянутого хвоста, а по виску стекает потовая капля. Николь продолжает ждать. Ей нужно продолжение. Ей нужен хоть какой-то вердикт. — Даже если ты с Айрой, просто отпусти меня. Выгони, избавься любым способом, но не отдавай… Прошу тебя. Соло не может удержать улыбку. А она, оказывается, скучала по этой незрелой чудаковатости. По необдуманной дурости. По этой глупышке, что отходит от наслаждения сейчас и не думает плакать. А если заплачет, то на это будут иные причины. — Зачем, по-твоему, я забирала тебя? — Алекс на штативе проверяет капельницу и ее функционирование, все также продолжая улыбаться. — Не знаю, — едва слышный ответ. — Зачем вступала в распри, терпела наглость со стороны и раздутое самомнение? Нет ответа. Да и вряд ли его ждут. — Для чего подписалась на несусветную войну, которая, скорее всего, уничтожит 80% моих нервных клеток? — Теперь она рядом. У изголовья. Больше не улыбается. В глазах сверкают искорки, пугая своим поблескиванием. — Чтобы отдать тебя, как ценный примирительный трофей в знак капитуляции? Чтобы отпечатать белым флагом на своем профессиональном поприще? Она борется? То есть ничего не кончено, а наоборот, все только начинается? — Он… Он не отступает? Уставший выдох. Соло трет переносицу. — Такого даже ожидать не стоило. Твой папаша настроен категорически. А время сейчас из-за твоих загонов и пагубных влечений работает против нас. Николь подскакивает, дергаясь под гнетом сдерживаемых ремней, и вновь опускается назад. — Я не зависима! Крепко не сижу на препаратах. Помнишь, уже говорила тебе, что было такое? Мне хватит и пару дней, чтобы полностью со всем справиться. Сейчас я просто очень сильно закопалась в страхе и сомнениях. Мой организм начал страдать физически. Раньше справлялась налтрексоном. Но комплекс, — Николь кивает в сторону капельницы. — Тоже сгодится. Ее слова путаются, стараясь быстрее выйти на свет. Как невнятный ответ распереживавшегося ребенка. Будто Алекс может не успеть их услышать и решить, что борьба бессмысленна. Сдаться. Но есть смысл! Николь хватается за промелькнувший тусклый шанс, что ее не оставят, не предадут, не вернут, как за обломки разбившегося о скалы корабля. Соло слушает. Ее желваки иногда дергаются, но вид расслабленный и какой-то уставший. Словно марафон пробежала, а день только начался. — Ники, стоп! — Прерывает речевую тираду и заготовленные аргументы, вскидывая ладонь перед собой. — Сейчас ты отдохнешь. После придет Мира. Мне нужно в офис. Если вернусь раньше — зайду, проговорим, раз, как я вижу ты изголодалась по общению. Не дождавшись ответа и не взглянув больше на запыхавшуюся Остин, Алекс уверенным шагом покидает комнату. Ники роняет поднятую голову на подушку. В ней явно зажигается огонек надежды и спасения. Она ни за что не должна дать ему потухнуть.