Лего

— Ну а теперь я вновь Николь Остин. Ники уже несколько часов находится в клубе с Мэри и выкладывает все карты на стол. Не чураясь быть до конца искренней, чтобы перестать чувствовать свою вину перед подругой и больше никогда не лгать. Слишком дорог ей этот человек. Миллер же стопку за стопкой опрокидывает в себя текилу, и ее большие глаза все время становятся еще больше, когда разум переваривает очередную информацию, от которой стелется мороз по коже. Сейчас около девяти. Соло лично привезла Николь сюда, чтобы поднять депрессивно-суицидальное настроение на другой уровень. Больше ничего не помогало. Чем ближе суд, тем сильнее Остин бледнеет и трясется от страха, накручивая себя до треска костей. Ее начало тошнить от нервозности. Несколько раз даже рвало. Алекс, угрюмо наблюдая, как некогда деталька кусает губы, до крови глядя в окно, впивается в ладони ногтями и дрожит, явно рисуя у себя в голове ужасающие картины будущего, пыталась убрать все с помощью собственных сил: прогулки, кино, костер и бассейн. Это помогало. Но стоило Николь остаться наедине с самой собой, как начиналось все по-новой. Решение отпустить к близкому человеку и дать возможность немного выдохнуть пришло не сразу. Собственные правила не позволяли сделать так изначально. Да и контролировать, когда ты по уши в работе, трудно. А на своей территории — такая себе панацея. Сдалась. Поэтому Николь сейчас здесь. С ней рядом Мэри. Охрана клуба, которой наказано следить в оба глаза, тоже начеку. Никто не мешает и не лезет в разговор. Тем более они в VIP-зоне. Там тихо, уединенно, спокойно. Ники в белой толстовке с капюшоном на голове. Будто хочет и здесь быть менее опознанной. Или просто так чувствует себя безопаснее. Ей очень хорошо рядом с подругой. Это человек, которого так сильно не хватало. Тот, по ком плакало ранимое сердце. -Да их всех в пору на электрический стул сажать! — Миллер не собирается сдерживаться в изречениях. То, что она слышит- это пряди седых волос на голове. Кошмары по ночам. Гарантированный запой. — Я бы сейчас собственноручно их разорвала на части. — Она тянется и хватает Николь за руку. Сжимает ее, не контролируя собственную силу. Остин даже немного щурится от болезненного сдавливания, но терпит, наслаждаясь родным теплом. — Как ты все вынесла??? Как тебе такое удалось??? Не первый вопрос подобного рода. Только все так же нет на него ответа. — Не знаю. — Карие глаза упираются в матовую черную поверхность столика, находят едва заметную царапину и цепляются за нее, как за узкий мостик через бурлящий поток. — Наверное, просто выбора другого не имела. — И главное, один за другим: родитель, парень, Соло. При упоминании последней Ники дергается и поднимает взгляд. Давно она не произносила сей правды у себя в голове. Не разбирала, кто есть кто в ее жизни. Не проигрывала в памяти события, начавшиеся с конца марта. Похоже, она совершенно запуталась в том, какое место занимает Алекс в ее жизни. А сейчас и вовсе все превратилось в снежно-грязевой ком. — Тебе нужно было мне сразу про эту черную овцу сказать. Уж я бы нашла, как ее засадить. — Мэри хмурится. — У меня есть связи. Помнишь Дэвона? Он в полиции работает. — Нет. Не вышло бы ничего. Ты разве еще не поняла, кто такая Александра Соло? — Ой. Пусть она трижды будет богата, подкована в юриспруденции и все такое, но на каждого подобного ублюдка всегда найдется ублюдок по могущественнее. Остин забавляет такое уверенное высказывание. Она улыбается, беря стопку и опрокидывая ее в себя. Горячее утешение в горле плавно течет по пищеводу, опаляя желудок своим спокойствием. — Лекси сильна. Ей даже собственный отец, который чуть ли не с пеленок занимается законодательными делами и ведет бизнес, уступает. К тому же… — из груди вырывается вздох, наполненный обреченной усталостью. — Она сейчас борется за меня. Отбивает все нападки Джека. Громит его фальсифицированные доказательства. Дай она хоть грамм слабины, я бы была уже… — Стоп, стоп, стоп. — Мэри крепко зажимает уши и вертит головой. Не готова она услышать конец предложения. Ее блевать тянет, как только представит, ГДЕ или ПОД КЕМ может оказаться ее подруга. В голове волей-неволей появляется некое оправдание и положительный настрой в сторону Алекс. Может это и вовсе своего рода благодарность. — Соло просто собственница. Вот и не отдает, что сама же и украла. Есть правда в этих словах. Николь вздыхает и нажимает на кнопку блокировки своего телефона, лежащего рядом на столе, проверяя наличие уведомлений. Убедившись, что ничего нет, вновь блокирует его. — Возможно. Но я за это ей очень благодарна. Где-то внизу на сцене слышится объявление о начале стриптиз-батла. Голос в микрофон призывает всех подтянуться ближе и занять выгодные для обзора позиции. А так же крепко зажать купюры в руках, чтобы не пропустить возможность помочь в победе понравившейся танцовщице. В клубе подбором профессионалов дел пилонных Соло занималась лично. Поэтому каждая девочка, одобренная и взятая в штат, выглядит слюнопускательно. Посетителями сей факт давно замечен и оценен достойными отзывами в интернет просторах. Мэри игнорирует все вокруг. Она сегодня НЕ работает, а значит полностью сосредоточенна на Остин и ее рассказе. Нет сейчас ничего более важного и быть не может. Интерес Николь к телефону так же не остается не замеченным. — Проверяешь, не пришло ли от нее сообщение? Ники наполняет две стопки: себе и ей, чтобы промочить пересохшее горло. — Контроль. Я уже натворила дел своим побегом. Больше нельзя. Иначе лишусь своей жизни и отправлюсь в Чикаго. — Ты слишком часто смотришь на телефон. Как будто ждешь. — Какая бы Миллер не была рассеянная, что действительно у нее не отнять, так это проницательность и наблюдательность. — Вы… Вы уже занимались с ней сексом? Стоило ожидать. Остин залпом выпивает текилу, кривится и затуманенными, почти черными глазами устремляется в глаза Мэри. — Да. -Много раз? Подсчет не велся. — Достаточно. Это важно? Последнее игнорируется. — И как тебе? Был бы на месте этой любопытной бестии кто-то другой, уже нарвался бы на жгучую грубость. — Как ты уже знаешь, мне не с чем сравнивать. О нет. Ответ не верный. — Ну я и не прошу сравнивать. Просто скажи, как тебе с ней в этом плане: отвратительно, скучно, хорошо, потрясающе. Ты… эм… — Остановись, я тебя прошу. — Щеки Ники покрывает румянец. То ли от спиртного, то ли от подобного нарушения личного пространства. Интимного. — Я просто хочу знать, не берет ли она свое насильно, как это делали… — НЕТ. Теперь довольна? — Сверкает маячок, оповещая о полученном уведомлении, но Ники мешкает, продолжая смотреть в лицо подруги. Она не хочет грубить. Не хочет злиться. Но подобного рода расспросы сами по себе действуют как красная тряпка для быка. Мэри неконтролируемо приоткрывает рот. — То есть тебе нравится?! — Почти утверждение. Будто бы фраза «этого и следовало ожидать» в более завуалированной подаче. Николь хватает телефон. Что-то набирает на нем, затем откладывает на прежнее место, прежде чем вновь вернуться к не очень приятному для нее разговору. Внутри вдруг словно рвется нить дистанции и тишины, когда приходит осознание, что перед ней не посторонняя личность, а ее любимый и самый близкий человек. Плечи опускаются, расслабленное тело откидывается на спинку мягкого черного диванчика, а вздох капитуляции выходит из легких с характерным звуковым сопровождением. — Да. Мне нравится это. Мне нравится ее нежность, ее губы. Нравятся ее прикосновения и поцелуи. Я… Мне нравятся ее уверенные, но в то же время очень осторожные действия. Она всегда знает, как сделать хорошо. Это может потому, что я впервые получаю нечто подобное, а может потому, что я впервые этим наслаждаюсь. Лекси, — Словестную плотину потихоньку начинает прорывать, отбрасывая щепку за щепкой. Все-таки доза алкоголя уже превышает норму. А это еще далеко не конец. Страшно представить, о чем Николь поведать сможет часа через два. — в самый наш первый раз сделала все настолько осторожно, что я совершенно не почувствовала боли. Зато завершение почти лишило меня сознания. Миллер прокашливается и выпивает рюмку. Становится нестерпимо жарко. Никогда прежде Николь не говорила с ней о своем сексуальном опыте. Всегда меняла тему или резко прерывала весь вопросный ряд по этому поводу. — Ты… Ты сама ей отдалась? — Мэри все очень интересно от начала до конца. Но предложения даются с трудом. Как и зрительный контакт. Будто бы общение с младшей сестрой, что всегда будет маленькой и не зрелой. Капюшон сползает с головы Николь, и она его не спешит вернуть на прежнее место. Ночь в домике у озера сама собой всплывает в памяти старинными слайдами диафильма, что рябят на неровных стенах в луче прожектора. Эти воспоминания наполнены страхом и нежностью, поцелуями и вязким откликом внизу. Первыми ощущениями, что подарили пальцы внутри. Их степенностью и осторожностью. — Нет. У меня был кошмар. Такой, знаешь, явный, реальный. Я начала задыхаться. Алекс стала меня успокаивать… — Оу, хороший метод для успокоения. Николь смущенно улыбается, чувствуя, как вновь полыхают ее щеки. — После мне от самой себя было противно. Думала, и к зеркалу не подойду больше. Но Лекси… Она… — Проанализировав прошлое, где в душевном порыве были переплетены несколько видов стихийных бедствий, Ники неожиданно для себя нашла ответ, который до этого времени никак не могла откопать. — Знаешь, она знала, что так будет со мной, поэтому окружила меня собой. Не в привычной своей дьявольской манере, нет… Словно я не была уже для нее игрушкой. Словно… Словно… Я не могу это объяснить. — Николь пытается подобрать нужные слова, но все в хмельном мозгу перемешалось. Слилось с другими воспоминаниями. Сдается, коротко вздохнув. — А потом я сбежала… У Остин внутри расстилается штиль. Это спокойствие казалось таким далеким еще утром. Невозможным. С каждой ушедшей минутой, приближающей ее к суду, где по полочкам будет разбираться не радужное прошлое, а тело станут тянуть в разные стороны, становилось тяжело дышать. Будто в легких собрался сигаретный дым и принес с собой чувство обреченной паники. Теперь все это рассеялось. Мозг затуманен спиртным, мышцы расслаблены. Разум плывет по течению уюта и тепла. А если бы ее жизнь сложилась иначе с самого начала? Если бы каким-то магическим образом они с Соло переплелись в отношениях? Если бы Айры никогда не существовало? Если бы все пошло в параллель? Что бы было сейчас на данный конкретный момент? Миллер слышит их с Остин песню и почти выдергивает подругу из раздумий, потянув за руку на дэнсинг. Они обязаны отдаться во власть музыки. Обязаны еще больше почувствовать свободу и общество друг друга. Николь вздрагивает от неожиданных действий в ее сторону, но поддается и быстро преодолев изгибистую лестницу, их тела сплетаются в плавных движениях среди густого облака не трезвого народа. Кожа полыхает от разгоряченного воздуха, толстовка душит. Ники сдергивает ее, бросив на ближайший стул. На ней теперь легкий белый топ. Потную кожу холодят ветровые потоки, созданные людьми, что ни о чем не думая, рисуют телами свою абстракцию. Мэри улыбается. Николь улыбается ей в ответ, продолжая отдаваться звукам, льющимся со всех сторон. Через пару песен Ники сдается. Шепнув подруге о потребности освежиться, она на ватных и уставших ногах спешит в уборную. Здесь можно умыться, поправить давно не синие, влажные от пота волосы и освободить нутро для новых порций горячительного, которого они заказали в избытке. Руки с трудом находят молнию джинс и тянут ее вниз. Координация не стабильна. Но разве это может как-то остановить, учитывая, где и с кем она сейчас? Естественно, нет. «Который уже час?» — думает, поправляя вещи и выбираясь из узкой темницы кабинки. В одиннадцать она должна отписаться Алекс и сообщить о своем состоянии и дальнейших планах. В голове гремит голос Соло, везущей ее в клуб: «Не заставляй меня раздражаться от тишины и неизвестности». Ники хмыкает, стоя у зеркала и поправляя немного размазанную под нижним веком тушь. Воспоминания рисуют теплый и нежный поцелуй, дарованный черной властительницей. Позже оставившей ее у барной стойки и удалившейся. — Двинешься, и твою подругу будет ждать чемодан и дно Гудзона. Ком воздуха застревает в горле, когда за спиной из неоткуда нарисовывается высокий человек с черным капюшоном на голове. Николь застывает, словно восковая фигура в музее, глядя в отражение за своим плечом. К ней прижимаются, на шее чувствуется горячее дыхание, пронизывающее до костей своей опасностью. — Слушай и запоминай. У тебя есть лишь два варианта: первый — выходишь к главному входу, говоришь охраннику, что нужно позвонить, прикладываешь телефон к уху и направляешься к последнему ряду парковки. Второй — бежишь что есть мочи искать помощи, а мы в это время свежуем блондиночку. Николь вот-вот потеряет сознание от страха. В горле рассыпается пустыня –не сглотнуть. В глазах от сухости и не мигания появляется резь. Губы дрожат, когда она пытается что-то ответить. — Что бы тебе думалось лучше, — рука в мотоперчатке протягивает девушке телефон, который она берет в холодную, трясущуюся ладонью. — Вот. У тебя ровно две минуты. По их истечении можешь смело заниматься подбором похоронного бюро и достойной эпитафии. Незнакомец испаряется также внезапно, как и появился. А Остин переводит глаза от отражения к экрану телефона, что до сих пор у нее. На горящем дисплее Мэри: она на улице с сигаретой между губ. Рядом с ней парень. Он улыбается и из его ноздрей струится дым. Видно, что это свежая фотка: на Миллер сегодняшний наряд и укладка. Николь громко выдыхает. Становится запредельно страшно, а на раздумья практически нет времени. Резкий разворот и вот она вылетает из уборной, рванув на себя дверь. Глаза бегают по танцполу в надежде, что сейчас они зацепятся за знакомую и любимую женскую фигуру, утопающую в просторах веселья и движа. Но бесполезно. Ее там нет. Ники в голос воет, поднимая глаза к потолку. У нее осталось не больше минуты. Выход в пару метров. А ее телефон на столе в VIP-зоне. Не успеть. Даже мыслить сложно, не говоря уже про взвешенные решения, которые в данном случае смогли бы спасти хрупкую девушку от страшного поворота в темный, смертельно опасный лес. По щеке пробегает слеза. Остин жестко смахивает ее и большими шагами следует на улицу. Мики на своем месте — у верхней ступени порога. Он улыбается, реагируя на натянутую, молящую о помощи улыбку Николь. — Замерзнешь так, — указывает головой на легкий топ Ники, покрытый пятнами от брызг, что остались, когда та вздрогнула и отдернула руки от водяной струи. Остин собирает себя, как может, чтобы хоть что-то вымолвить и постараться быть более убедительной. — М-мне только позвонить. Я ненадолго. Алекс жаждет контроля. Она приподнимает телефон, на котором минуту назад светилась Мэри в компании с потенциальным убийцей, еще раз тянет губы в улыбке и, не дождавшись реакции охранника, следует в заданном направлении. Вся земная тяжесть сейчас в ее икрах. Из разума выветрился алкоголь. А это значит не пьяный бред. И совсем не сон. Виски пульсируют. Хочется кричать и молить Мики помочь, но страх за своего близкого человека пересиливает все на свете. Доходит до последнего парковочного ряда. Почти тянет не послушные ноги. Там темно: несколько фонарей не горят. Николь слышит, как тяжело и громко ее собственное дыхание. Еще чуть и она лишится сознания. Не успевает оглядеться -у уха раздается шепот: — Умница. Правильный выбор. Развернувшись за долю секунды, Ники видит перед собой уже знакомое ей тело, точнее его силуэт. В нос ударяет терпкий запах сигарет, а запястье смыкается в не нежном хвате. Ее дергают к черной машине, открывают дверцу и заталкивают туда, предварительно надавив на макушку для безопасности. Еще не успев прийти в себя, Николь ощущает движение тронувшегося авто, выезжающего с парковки и следующего к проезжей части, сливаясь с не плотным потоком железных коней, чьи хозяева спешат каждый в свою сторону. — Прости. Вынужденные меры. По-другому не получалось. В ушах начинает звенеть, когда низкий голос дает о себе знать. Знакомый тембр затрагивает самое поганое прошлое, посыпанное пеплом времени, цепляет и вытаскивает на поверхность. Нет жизненных сил повернуть голову и разочароваться воочию. Да и надо ли? Твердь все-таки разверзлась, и теперь Николь падает в яркую раскаленную лаву. Сейчас ее тело коснется огненной вязи, кожа начнет слезать, а сознание, все никак не желающее принимать смерть, медленно будет корчиться от боли, моля от помощи и не получая ее. Пахнет Byredo Rodeo. От этого запаха почти выворачивает наружу. Он, как и раньше, является предвестником скорых издевательств и боли. Ники часто сглатывает, чтобы подавить ротный рефлекс. Руками впивается в свои бедра. По носогубной складке медленно стекает кровавый ручеек, огибая губы, подбородок и капая на белую ткань джинс. Человек рядом шевелится, создавая вознёй вибрации в сидении. — Не нервничай. Ты же знаешь, что кровотечение — не шутки. Особенно носовое. Периферийным зрением Николь видит белоснежный платок в протянутой руке с поблёскивающими часами на запястье. Игнорирует этот жест. Просто отворачивается в сторону окна, но всхлипывает, когда мужские грубые пальцы хватают ее за волосы и резко поворачивают голову. Перед взором он — мистер Джек Остин. На нем черный костюм, выглаженный с педантичной скрупулёзностью, белая рубашка и черно-белый клетчатый галстук. На лице очки, а в глазах пламя злости и ненависти. Сильно в нем ничего не поменялось: все так же выхолен, надменен и напыщен. Все так же властен и жесток. Он сам вытирает кровь, что льется, будто вино из щели в дубовой бочке, с лица почти побелевшей дочери, отшвыривает платок под ноги и впивается мертвецки-холодным взглядом в карие глаза напротив, не смеющие мигнуть или закрыться. Раздается шлепок. Голову Ники по инерции отбрасывает вправо, но не слышится ни звука. Это как в танце, в игре на инструменте, в сцене фильма — память тела. Алгоритм. Выработанная годами техника: не издавать звуков, не плакать, не сопротивляться. И сейчас она вновь автоматически включилась. — Ты — дрянь. Я спрошу с тебя за каждое свое унижение. За каждое слово, что эта сука когда-либо мне выблевала. Ты получишь наказание за каждый день, который провела в бегах, в тройном объеме. — Рвано подавшись вперед, Джек хватает Николь за подбородок и поворачивает к себе, желая видеть ее испуганный взгляд и наслаждаться им, как наслаждаются любимой едой или книгой. — Суд я выиграю, и ты обязательно мне поможешь. Лет не хватит, чтобы искупилась твоя вина передо мной. — Он отдергивает руку, чтобы взглянуть на часы. — Поднажми, Артур. Тошнит от этого городишки и его нечисти. Далеко еще? Хриплый голос с пассажирского сидения впереди, принадлежащий именно тому, кто угрозами затащил Николь в машину, делает паузу, проверяя время на телефоне: — Минут десять, сэр. Остин кивает, мельком бросая взгляд на съежившуюся от внутреннего раздрая дочь: — Хорошо. Позвони Тони. Пусть готовится. Как только приедем, сразу на взлетку. Ответом служит звук набора номера, но доктор уже не нуждается в диалоге со своим приспешником. Его все больше поглощает присутствие рядом потерянного ранее младого тела, что пытается слиться с сидением или вовсе исчезнуть. Кажется, даже не дышит. Он нажимает на черную кнопку на дверце и с характерным механическим шумом матовая темная перегородка, разделяющая водительскую и пассажирскую зону, поднимается вверх. Теперь дыхание Ники набирает обороты. Она знает, для чего это уединение. Отец так часто делал, когда вместе с ней следовал куда-то. Слышится лязг ремня, возня, а затем рука Николь утопает в цепких мужских пальцах, натягивается и опускается на твердое горячее орудие. Именно то орудие, что волей неволей было изучено до мелочей за семь долгих лет. Куда пропала вся смелость, что позналась за два года свободы? Куда делась дерзость, которой ее научила Соло? Почему сейчас Ники вновь превратилась в перепуганного маленького ребенка, не смеющего сказать «нет»? Не умеющего оттолкнуть, ударить? Почему так плохо и больно, а сделать что-то не хватает духу? Пальцы принудительно смыкают в нужном округлении и убирают свою руку, ожидая начала действий. Но их не следует. Не происходит ничего. Только тяжелое дыхание все сильнее врывается в слуховые каналы. Кожа на груди и плечах болезненно натягивается и краснеет, когда рвут ткань топа в порыве гнева. Это своего рода физический приказ. Николь непроизвольно вздрагивает, зажмуриваясь, что есть силы кусая нижнюю губу. — Давай! Раздраженный возглас. Шлепок, и щека вновь полыхает от новой сильной пощечины. Опять зажимают волосы на затылке. Впиваются пальцами в самую кожу. Дергают. -Открой глаза, сука. Иначе я заставлю машину остановить и отымею тебя при водителе и охраннике прямо на капоте. Николь ощущает животную панику. Она цепенеет всем телом, и ее веки дрожат. Этот детский страх, повзрослевший с ней вместе, невозможно побороть. Нет от него лекарств и противоядия. В присутствии данного человека она всегда становится маленькой и беззащитной. А он — огромным и непобедимым. Еще одна пощечина и глаза медленно открываются. Остин старший рад. Ухмыляется. Сжимает пальцы в волосах еще сильнее и наклоняет голову девушки к своему паху. Настойчиво тычется в сомкнутые губы. Блаженно стонет, когда больше не встречает сопротивления. Откидывается на спинку сидения и довольно облизывает губы. Давит сильнее. Ники не может дышать, давясь и чувствуя, что ее сейчас вырвет. По эрегированному органу спускается обильная тягучая слюна. Рука находит упор в сидении, пытаясь противиться. И срабатывает — хватка слабеет. Но только на мгновение. Всего лишь, что бы дать возможность набрать порцию воздуха. А потом вновь нажим до самого основания. Когда подходит конец, Джек удерживает дочь, дожидаясь полного поглощения его итога. Ему важен этот ритуал. Он — олицетворение власти и правления. Отпускает. Николь глотает воздух, параллельно захлебываясь слезами, которые больше не могут сдерживаться. Ее мутит. Рукой прижимается ко рту, пытаясь вытереть то, что могло остаться. Желает достать все из тела и души. Царапает ногтями бедро. Ей хочется пустить себе пулю в лоб. И у нее хватило бы духу. Не дрогнула рука, и не замешкался разум. Но нет оружия. Нет ничего, что принесло бы ей сейчас мгновенную смерть. Машина дает резкий толчок и останавливается. — Наконец-то. — Джек успел привести себя в порядок. Теперь со спокойной душой и опустошённым вожделением, которое ждет лишь приказа о повторе, можно следовать в Чикаго. Он опускает перегородку. — Питер, отведи Николь в самолет. Смотри, чтобы не сбежала. Она та еще хитрюга. -Сэр… У нас проблемы. На подъезде к посадочной полосе, где стоит белый частный самолет Остина, дорогу черному Бентли перегораживают пять байков. Они стоят плотным рядом, заливая салон авто яркими фарами, которые через пару секунд, как будто по щелчку, синхронно гаснут. Когда глаза привыкают и избавляются от световых «зайчиков» пассажиры машины нервно шевелятся: в их лобовое стекло направлены четыре пистолета. Яркий свет сзади тоже внезапной поступью захватывает все внимание и гаснет, не вербально сообщая, что теперь и путь к отступлению перекрыт. Слева почти в плотную прижимается тонированный внедорожник. Джек закашливается, давясь сухим воздухом. Арендованное авто совершенно небронированное. Да и зачем ему подобное? Он всего лишь врач, а не чиновник с кучей врагов и провокаторов за спиной. Непродуманно с этой стороны, но поделать уже ничего нельзя. С крайних байков слезают двое и быстрым шагом подходят к передним дверцам Бентли, направляя оружие в голову водителя и охранника. Один дергает ручку двери — закрыто. Замирают в позе ожидания. Полминуты замешательства — выстрел по передним колесам. Машина дергается, кренясь вперед. Почти сразу слышится щелчок. Он сообщает, что дверца больше не заблокирована. Деваться в такой ситуации некуда. Бороться бесполезно — оппонентов больше. А если принять и поддаться, то есть вариант остаться в живых. Выдергивая из авто тех, кто в целях безопасности пошел на уступки, ударяя несколько раз их и прижимая к земле ногами, байкеры застывают, ожидая дальнейших действий извне. И они следуют. С мотоцикла, что посреди, слезает человек. Шлем сдирается с головы и летит в сторону, ускользая за пределы дороги и пропадая в невысоких кустах у обочины. Джек знает ту, кто уверенно следует в его сторону. Ему хорошо запомнился тяжелый взгляд, а еще больше напор и сила. Сглатывает. Пытается нажать все кнопки, что на дверной панели, чтобы закрыть замок, но не успевает. Дверца распахивается — петли трещат от силы рывка. Перед ним Алекс. В руках пистолет с глушителем — она вырвала его из рук того, кто уже выполнил половину требуемой работы, а теперь стоит, перекрывая тяжелой ногой дыхание охраннику, корчащемуся на земле. На хмуром, бледном в свете фонарей лице железная ярость и демонический пожар в зрачках. Она сверлит дыру своим взглядом в замеревшем докторе, а потом бросает взор за его спину, где, закрыв глаза и прислонившись к холодному стеклу, в бюстгальтере и покрытых пятнами крови джинсах, сжалась Ники. Гортанное рычание и теперь холодное дуло прижимается к немолодой коже лба настолько плотно, что можно заметить, как по контуру металла расплывается круглый синяк. От напряжения ствол в руках вибрирует. Указательный палец плотнее прижимается к спусковому крючку. Желваки Алекс безостановочно двигаются. Есть всего секунда. Секунда жизни Джека Остина, дающая ему шанс на осмысление и принятие. — Акс, нет! — Голос едва ли успел отвлечь. За черной спиной стоит высокий и крепкий амбал. Он говорит не громко, но его решительность и напор от этого становятся только насыщеннее. Палец Соло на мгновение слабеет на курке, но тут же, спохватываясь, снова приходит в прежнее напряжение. — На хуй иди! — Ты сама знаешь, что будет после! — Парень не унимается. Его абсолютно не тормозят выплюнутые слова в порыве гнева и адреналина. — Кто о девчонке позаботится? В таком состоянии она в дурке окажется. И это работает. Алекс опускает дуло пистолета, переводя взгляд на Николь. Задерживается на ней. Подмечает каждую деталь: следы слез, дрожащие руки, сцепленные в кулаки, кровавые капли, что никак не останавливаются, продолжая падать куда-какая. Ники шевелится и поворачивается. Ее глаза находят зрительный контакт с Соло, которая еще сильнее стискивает челюсти, замечая посиневшую от пощечин кожу на левой щеке. Оскал и хриплый рык. Кажется, тьма застелила разум, не пропуская здравый смысл и давая свои категоричные рекомендации к дальнейшему действию. Он сдохнет! Должен сдохнуть! Она жаждет, чтобы он сдох от ее рук! Нутро требует его нестерпимых мук: долгих, адских, рваных и истязающих. Он должен вымаливать даровать ему смерть! Болезненным толчком металл глушителя возвращается на лоб Джека, а палец — на спусковой крючок. Но тихое «Лекси…» действует, словно ушат холодной воды на голову. Ники сквозь стекло из слез все так же смотрит в темные глаза и отрицательно качает головой, умоляя не исполнять задуманного. В ее глазах столько боли и пустоты, что даже парню за спиной Соло становится не хорошо. Он осторожно тянется к пистолету, зажимает его ладонью и медленно опускает вниз, не встречая сопротивления. Алекс будто в прострации. Внутри у нее все смешалось и переплелось. Впервые в жизни она не знает, что ей следует делать. Впервые в жизни она сомневается в своих же действиях и решениях. Впервые в жизни на нее смотрят глазами покойника. Впервые в жизни она сдается. Через полминуты Джек прижимается животом к колючему асфальту. На его спине тяжесть, что создает давление и разжигает невыносимую боль в позвоночнике. Алекс же сдергивает с себя черный кожаный бомбер и окутывает им Николь, которая на ватных ногах стоит у машины, туманно вперивая взгляд в распластанного на земле отца. Ее сознание разваливается на крупицы. Уплывает, загоняясь в темные углы в поисках безопасности и спасения. Она не слышит ничего, что происходит вокруг. Просто поддается действиям извне. Словно марионетка. В ее глазах пропасть, окрашенная в непроходимую чернь. Алекс знает, что сидящая на пассажирском сидении машины, безапелляционно отобранной у одного из сопровождающих, девушка сейчас не что иное, как пустая оболочка. Призрак. Полый сосуд. Знает и злится, выжимая педаль газа до упора. Зачем? Для чего так наивно отдаваться порывам и идти на поводу собственной беспечности? Где был разум, когда разрешала встречу? Почему молчал прагматизм, когда отвозила в клуб? Что подвигло оставить ее там одну? Эти вопросы еще не раз всплывут в голове. И не раз эго разобьется о скалы собственного бичевания и критики. Еще не раз, глядя в пустоту карих глаз свернувшейся на кровати Николь, Алекс возненавидит собственную слабость и подкинет дров в костер вселенской ненависти, что с каждой секундой сильнее распалятся в ее черной душе, нашептывая о праведном и требуя неотвратимое.