Лего

Ники лежит на плече Алекс и смотрит в иллюминатор. Она летит в Чикаго. Она уже на полпути к месту, где с ней случилось все самое плохое. Где зародился страх, боль, унижение. Где она из человека почти превратилась в куклу: резиновую и востребованную. Которую имели, рвали и терзали. Которую использовали всеми существующими способами. По дороге в аэропорт ее руки тряслись, как при болезни Паркинсона. Она молчала, кусая губы. Все больше уходила в прострацию. Соло даже пальцами щёлкала перед ее лицом. Теперь сердце безбожно сжимается, ноги наливаются тяжестью, а в голове стоит потусторонний визг. -… состоится на Таймроуд. Николь едва улавливает конец обращенной к ней фразы. Поднимает голову: — Что? Алекс ее изучает, приподняв одну бровь. Вздыхает. Бесполезно сейчас бороться. — Говорю, что панихида состоится на Таймроуд. Мы остановимся в Четырех сезонах. Боже, как сложно. Опять этот город. Опять его незамысловатая паутина дорог и дебри небоскребов. — Ты… ты ж-же будешь рядом со мной?.. там… — не хватает духа договорить. Соло берет Ники за подбородок, чтобы его приподнять. Палец проходится по линии челюсти. — Естественно, маленькая моя. Или ты думаешь, что я оставлю тебя на растерзание падальщикам? Нет. О таком Остин не думает. Просто сейчас она во всем должна быть убеждена. — После этого цирка ты отправишься в отель, а я должна буду посетить эпицентр ада. Некогда твою " тюрьму». Возможно ли сейчас чувствовать себя ещё хуже? Нет. Ники, сглатывая, пытается не задохнуться и сдержать в себе лавину паники и слез. Для чего? — Для чего? И если бы не чуткий слух Соло, то вопрос остался бы без внимания. — Для оценки описи содержимого, солнышко моё. -Нет! Прошу тебя, не надо! Алекс чувствует, как вибрирует ее кресло. Как мурашки «шепчутся» на теле Николь, собирая бунт. — Успокойся! Там будет ещё с полдюжины обученного контенгента. Мне нужно все осмотреть и не упустить действительно важные и стоящие вещи. Но Ники не слышит, а слезы стекают по щекам, падая на ее одежду крупными каплями. Будто он все ещё может быть там. Будто он может причинить вред Соло. Сделать с ней то, что делал с маленькой дочерью. Будто он-призрачный холоднокровный маньяк, что затаился и ждёт свою жертву. Николь трясет головой. Вскидывает голову вверх, дуя на режущие глаза, словно это поможет. — Нет. Нет. Нет…- заклинание, которое не сработает. Не будет услышано с выше. Успокаивается только в крепких и родных объятиях. ххх Он лежит в блестящем коричневом дорогом гробу. На нем серый костюм и белая рубашка. На руках перстень. Лицо застеклилось в одном выражении -спящем. Но синяки, что стали темно фиолетовыми у уголков рта и на виске, кричат о том, что этот человек больше не проснется. Он не откроет глаза. Николь сжимает руку Алекс так, что та непроизвольно морщится, медленно передвигаясь по проходу церкви, в которой коллеги и друзья этого ублюдка устроили панихиду. Чем ближе к алтарю, где «ждёт» бездушевное тело, тем тяжелее делать следующий шаг. Ноги вязнут в зыбучести красной ковровой дорожки. Они отказываются двигаться. Просят повернуть назад. Бежать без оглядки. Но нужно! Надо убедиться, что это именно он! Что именно Джек Остин, оборвавший свой жизненный путь и теперь блуждающий где-то между земным ядром и преисподней. Остается всего пара метров. Соло берет холодную ладонь Ники в свою, переплетая пальцы. У нее, как не странно, теплые, почти горячие руки. Они посылают все возможные импульсы безопасности. Обещают укутать своим покровительством. Алекс знает, что сейчас будет, поэтому достает из кармана черного строгого костюма черный атласный платок и протягивает Николь, которая берет его не задумываясь. Вовремя. Остановившись у двухметровой лакированной обители, что стала последним пристанищем некогда холоднокровного истязателя, Ники чувствует, как по носогубной складке течет что-то теплое. Кровь. Но разум никак не может перебороть страх и приказать рукам прижать ткань к нуждающемуся месту. Он блекнет под гнетом ледяного ужаса окончательно, когда взор цепляется за мертвое лицо и замирает. На нем отпечатался ужас. Ни умиротворение, ни покой. Ужас и страх. Как бы не старались гримеры, чтобы не делали — Ники видит все! Каждую натянутую мышцу, замаскированные тоном ссадины, синяки. Даже швы на уголках губ. Он изувечен. Некогда безупречно -выхоленное лицо сейчас выглядит разрушенным. Истерзанным не только трупными пятнами. От немигающего и смотрящего в одну точку взгляда сознание начинает плыть. Играть в жестокие игры: он ведёт бровью, дергает скулами и губами. Его дуги ресниц трепещут, а веки поднимаются. Голова поворачивается и поволочённые пеленой глаза устремляются в центр души. Свет меркнет. — …воды… -… вот, тут удобно… -… расступитесь, дайте воздуха… Это все словно нереально. Голоса сквозь вакуум. Ники пытается собраться. Проснуться. Вырваться. Но может лишь тогда, когда слышит мурчание и хрипотцу, что проливается внутри спасительным бальзамом: — Солнышко? Слышишь меня? Ники открывает глаза. Она на деревянной церковной скамье — чувствуются доски под спиной. Голова на небольшой подушке. Перед ней на корточках Алекс. Ее рука — обжигающая и родная- на щеке. В этой теплоте хочется раствориться. Но сознание быстро возвращается: те же церковные стены, запах плавленого воска, гроб с разлагающимся зверем внутри. Николь подскакивает, садясь. Вокруг толпа. Перешептывается: — бедная девочка… — он растил ее один… — бледная такая… как она переживет?.. От этих голосов тянет блевать. Желудок сводит, голова кружится. Ники в последнюю секунду успевает повернуться за спинку лавки и " излиться» на пол. Ей все ещё не хорошо. Кажется, обоняние улавливает смрад, источаемый мертвым телом. Она бросает мутный взгляд на Соло, что уже сидит рядом, и придерживает ее за руки, обеспокоенно хмуря лоб. На взор наступает темнота, глаза закатываются. Провал. ххх Приходит в себя на мягкой кровати в отеле. Любое место мира сейчас будет лучше, чем то, в котором она находилась еще час назад. — Лекси …- хрипит. Точно знает, что та рядом. В яблочко. Алекс говорила по телефону на открытом балконе. Но, услышав тихий зов, отключилась и черным облаком оказалась в поле зрения мутных глаз. — Не вставай! Николь, приподнявшаяся на локтях, послушно опускается назад на кровать. — Что… с-случилось? Ловкие тонкие пальцы забираются в ее волосы, поглаживая, и сразу во всем теле пропадает напряжение: — Ничего особенного. Все, что следовало ожидать: кровь из носа, обморок. Не самое приемлемое для тебя было зрелище. — Он… его избили? Или пытали… Все лицо в синяках и ссадинах. Соло испускает расслабленный выдох. Убирает руку, что дарила блаженство, в карман и достает сигареты: — Понятия не имею. Но искренне на это надеюсь. Тебе лучше? — Да. — Ники садится, подбирая колени. — Я не верю, что ты не знаешь, Лекси. Ты в курсе даже пустяков, а тут… — А тут мразь, о смерти которой я ничего слышать не хочу. Бесполезно спорить. Николь обречённо трет переносицу, опустив голову. Откидывает назад непослушные волосы и сползает с кровати, плетясь в душ на слабых ногах. Она снимает чёрное платье с себя, отправляя его сразу в мусорное ведро, забирается под горячие струны и отдается им целиком и полностью. Рой мыслей в голове наперебой спорят о логичности и следствии. Но каждый раз возвращаются к одной и той же точке, повторяя: «его нет. Он мертв» и ликуют, празднуя освобождение. Ники замирает, намыливая шею: " Кто мог это сделать? А главное, за что? Он нажил себе лютых врагов? Так это наоборот, все его друзья». Все окружение кардиохирурга состояло из лицемерного и циничного сброда, упивающегося своей властью и хвастающегося своим не добросовестно нажитым состоянием. — Маленькая моя, — звучит внезапное из глубины душевой комнаты. Николь вздрагивает, роняя на пол пенящуюся мочалку. Но, увидев Алекс в дверном проёме, выдыхает с облегчением. — Я уезжаю. Закажи себе в номер что-нибудь из еды. — Что? Ты… едешь туда? — Да. Чем быстрее все решу, тем быстрее мы сможем выбраться из этого убогого городишки. Соло вскидывает бровь и разворачивается. Иначе ещё одна секунда, задержавшаяся на голеньком теле Николь, виднеющимся во всей красе сквозь стеклянные стены, и поездка перенесется на неопределенное время. Она почти выходит, но громкое: «Стой» ее тормозит. Возвращается, вопросительно глядя на выбирающуюся из кабинки девушку: — Я поеду с тобой! И это утверждение в манере Александры Соло — безапелляционное и твердое. Алекс закатывает глаза, но ничего не спрашивает. Даёт время собраться, поглощая очередную сигаретную смерть на балконе. Она знала, что будет именно так

ххх

Вот он. Родительский дом и кунсткамера в одном «лице». Встречает свою обитательницу коричневым камнем и высокими коваными воротами. Ровно подстриженные декоративные кусты, высоко бьющий фонтан. Садовые лавки в тени огромной беседки, что укутана густым ковром разливающихся в градиенте цветов. На подъездной площадке несколько машин. Скорее всего — это нанятые Соло люди. Николь медленно выбирается, крепко держась за дверь черного Ленд Ровера. Если сделать пять шагов вправо, то покажется «гостевой домик». Именно он служил ее темницей долгие полгода. На улице плюс двадцать пять, но кожа замерзает и становится каменной. Ники сглатывает несколько раз, продолжая держаться за незакрытую дверцу, как за спасительный круг. — Да… Здесь уже.- Алекс с телефоном у уха, обходит машину и протягивает Николь руку. — Рекомендации будут. Дайте мне войти! Она крепко сжимает холодную ладонь в своей, и уверенным шагом следует к главному входу. Их встречают. Женщина с аккуратно уложенными густыми волосами, повязанными белой лентой, здоровается, а заметив Ники, мешкает и, поддавшись импульсу, делает резкий рывок вперед, виснет на ней, сжимая в объятиях. Она работала в этом доме уже девять лет, прежде чем Николь исчезла. Они ладили, часто общались. Ведь девочки запрещено было заводить тесные знакомства вне дома. А иногда хотелось просто переброситься с кем-то парой слов. — Боже, Ники. Светлая моя девочка! Я так счастлива тебя видеть! — И слезы пропитывают шею Николь, которая в свою очередь тоже не сдерживает выступающую влагу. — Мы все тебя так ждали. Так надеялись. Но только горе вновь привело тебя в родную обитель. Соло закатывает глаза. Не знает сия милая дама, что горе на самом деле — это переодетое счастье и вздох свободы. — Я тоже рада видеть тебя, Элен. Это все, что Николь может ответить, не отрываясь от плеча обнимающей ее женщины. Она поднимает глаза, глядя на Алекс — та ухмыляется. Подмигивает ей и переводит взгляд в пространство, принимаясь за тщательную оценку содержимого. Из соседней комнаты к ним выходит высокий мужчина с айпадом в руке. Сейчас начнется деятельность — бурная и активная. Уж если Соло взялась за что-то, то она вытащит каждую молекулу, рассмотрит, разберет на еще более мелкие и отложит в подготовленный заранее «ящик». Кажется, по всему периметру дома слышны голоса. Люди то и дело появляются в поле зрения и пропадают, перебегая из одной из сотни комнат в другую. — … Наверху особенно тщательно с оценкой. В кабинете, скорее всего, много ценного — не упустите ни единой детали. Машины так же под опись. Я должна знать, что в коллекции у почившего находится. Элен утаскивает Николь на огромный диван, где можно расслабленно устроиться, не теряя из поля зрения обстановки вокруг. Они разговаривают, но Ники то и дело косится на сосредоточенную Соло, что расхаживает от одной стены к другой, часто бросая взгляд в телефон. Что-то пишет, задумчиво закусывая губу. Ее серьезность сексуальна. — А Бэтти слегла. Бэтти работает в этом доме, сколько Николь себя помнит. После смерти мамы она окутала девочку покровительством и заботой. Пела ей, успокаивала. Помогала в принятии того или иного решения касаемо учебы и дополнительных курсов. Но и ей Ники не смогла доверить страшное. Даже когда поняла, что беременна. Даже когда приняла решение покончить с собой. Она не смогла. Он заверил, что убьет каждого, кому она расскажет. Убьет или искалечит. Поэтому пришлось справляться самой. Один раз Бэтти, прийдя на смену в положенный пять часов утра, увидела ее, свернутую в калачик, на полу у камина. Светлые пижамные штаны, которые Николь едва ли успела натянуть на истерзанное тело, были пропитаны кровью. Сама она, заплаканная и слабая, сжималась от боли, из последних сил стараясь не заскулить. Женщина в панике бросилась к ней. Пыталась донести хрупкое тельце до дивана. Кричала, что нужно вызвать скорую. Но Ники остановила ее. «Не волнуйся. Это просто месячные. Они у меня болезненные,» — сказала. Собрала себя в кучу, встала, не чувствуя ног, и отправилась в свою комнату. — С ней все хорошо? Элен тяжело вздыхает: — Да. Смерть мистера Остина подкосила. Нас всех, честно сказать. Мы привыкли к вашей семье. И больно терять близкого человека. Миссис Остин, ты… Теперь вот твой папа. Сейчас все скрепя сердцем ищут новую работу. — Маленькая моя, иди сюда. Николь дергается, услышав зов откуда-то из глубины дома. Она находит Соло в библиотеке. В изящной руке толстая книга, укутанная синим бархатом. Ники знает, что это такое, и заходится частым дыханием через рот, уставившись на обложку. — Ты хочешь его оставить? — Алекс карими глазами всматривается в побледневшее лицо ее девочки, отслеживая реакцию. Как языком чувствуют горечь или сладость. Альбом. Мама с самого рождения собирала туда всевозможные фотографии, сделанные на фотоаппарат, который служил ей верой и правдой до самой смерти. Особенно ей на славу удалось запечатлеть счастливые моменты. Николь не видела эту святыню воспоминаний, наполненную образом ее самого родного и любимого человека многие годы. Человека, который со своим уходом забрал и ее жизнь на небеса. Однако там есть и он. Много его. — Я… — Слова застревают в горле. Алекс опускает взгляд на одну из открытых в ее руках страниц. Рентгеновским лучом проходится от верха до низа. Тянет фото из креплений. Рассматривает. Ее скулы играючи передают мысли, что меняются с каждым ходом секундной стрелки. Она захлопывает громко альбом, откладывает его на пыльный деревянный стол, но продолжает смотреть на снимок. Ей не все равно. Некогда равнодушной, циничной королеве проклятых не все равно. Подцепляя пальцами, она с остервенением рвет плотную бумагу напополам. И этот звук отзывается в мозгу, как скольжение ножа по пустой фарфоровой тарелке. Или раздражающий мозговые нейроны ультразвук. Одну половину Соло протягивает Николь. Та немного тушуется, но все же берет. Как тяжел в дрожащих руках маленький, ничем не опасный предмет. А еще тяжелее опустить на него взгляд, чтобы узнать, что на нем изображено. Не смотрит. Смотрит на Алекс, сцепляясь с ней взглядом. Соло держит зрительное единство, параллельно доставая что-то из кармана пиджака. Звучит щелчок, и кусочек, оставшийся у нее в руке, вдруг вспыхивает. Пламя отражается в зрачках каждой. Это словно огненное очищение. Ритуал. Будто конечная точка истории, пропитанной кровью. Кусачий голодный огонь быстро поглощает маленький бумажный клочок. Он жадно сжирает предложенное, облизываясь длинными мятыми языками. Доходит до пальцев, держащих уголок и Николь, что уже убрала взор от лица Алекс, всхлипывает, когда опасные огненные змеи касаются кожи. Быстро засунув свою часть фото в задний карман штанов, она бросается вперед и выбивает не дотлевшие остатки, ударив по руке. Черный пепел, как черный снег, лавируя, опускается на синий ковер. — Ты обожглась! — Осторожно поднеся к губам руку, что до последнего удерживала оставшиеся только на плоской глянцевой поверхности воспоминания, Ники легонько дует. — Я сотру этот образ из твоей памяти, маленькая моя. И пока ты сама не захочешь, он не появится. Соло не чувствует боли от ожога. Не обращает внимания. Притягивает Николь к себе и целует глубоким чувственным поцелуем. Ххх Следующие три часа работа кипит, и уже подсчитана половина. Ники более менее спокойна. Его здесь нет. И больше никогда не будет. Но она бы никогда не стала жить в этом доме. Она бы сюда и не зашла, не будь с ней того самого черного исчадия, что раздает указание направо и налево пренебрежительным тоном. Над большим роялем в холле висит семейный портрет. Он спрятан под бардовой тканью. На нем все члены некогда полной семьи Остин: неописуемо красивая мама, маленькая семилетняя Николь и он… В светлом костюме и надменной улыбкой. Раньше старый рояль часто разливал свою песнь, когда детские ручки учили этюды и менуэты. Элизабет Остин опиралась о начищенную лакированную поверхность, пока ее прекрасная дочь отдавалась изучению нотных текстов, покачивалась в такт и пыталась подпевать. Потом они шли на кухню за порцией сладкого какао и чая. Сейчас Николь, проводя рукой по немного пожелтевшей клавишной дорожке, грустно улыбается, прокручивая те моменты у себя в голове. Наверху что-то с грохотом роняют. Соло чертыхается и спешно следует на звук. Слышно ее недовольный рык. Ники проходится взглядом по широким ступенькам, которые она посчитала еще в детстве. Одиннадцать. Не круглое и логичное число. И даже не близкое ко второму десятку. Просто одиннадцать пьедесталов, которые нужно как можно быстрее преодолеть, чтобы успеть спрятаться под кровать, когда он идет. Затаиться и слиться с начищенным полом. Найдет. Всегда находил. «Вылезай сама, или я выволоку тебя силой!». Николь задерживает дыхание. Она так всегда делала, когда быстро поднималась. Первая. «Не ной! Хватит скулить, как бездомный пес!». Вторая. «Нет! Никаких ночевок! Не известно, чем вы там будете заниматься!». Третья. «Скучаешь? Сейчас папочка с тобой поиграет». Четвертая. «И кофточку снимай. Она будет только мешать». Пятая. «Разве больно? Я еще ничего не сделал». Шестая. «Да сколько можно быть такой сухой???». Седьмая. «Зажми сильнее раз такая неженка!» Восьмая. «Я разве разрешил одеваться? На колени вставай!». Девятая. «Глубже, пирожочек! Пора бы уже научиться!». Десятая. «Вооот! Вошел до самого конца! Умница!». Одиннадцатая. «Не сопротивляйся! Ты пожалеешь о том, что сделала!». Справа коридор, ведущий к четырем спальням, одна из которых его. Слева — пять комнат разного назначения и ее детская. Ноги сами прокладывают путь. Помнят каждую паркетинку, ступая крадучись на кошачьих лапках. Белая деревянная дверь с розовой надписью: «ПРИНЦЕССА НИКОЛЬ». Незамысловатые буквы, сложенные в эти два слова писала Элизабет, когда была еще беременной. Поэтому, когда организовывался очередной ремонт, только эту дверь не меняли. Отец хотел, но Ники всеми силами отбивалась. Не давая в обиду одну из не многих деталей в этом доме, напоминающей ей о материнской всепоглощающей любви. Скрипит. Руки потеют, когда перед глазами открывается вид на бледно-розовые стены и вечно всплывающий в кошмарах интерьер. Даже запах тот же — дикой розы. Николь замирает на пороге, не решаясь войти. У стены стоит ее стол. На нем много книг и тетрадей — остались с последнего дня пребывания здесь. Она ночи напролет учила материал, чтобы поступить и убраться отсюда прочь. Красное кресло с высокой овальной спинкой: в нем мама часто засыпала, оберегая сон своей ненаглядной девочки. На нем же и отец брал. Шкаф с резными вставками из белого дуба. Наверняка, с ее старой одеждой, которую Бэтти бережно хранила. Большой кукольный домик в углу с усаженными на диванчике куклами. В них не успела толком поиграть. Сама превратилась в куклу, и играли с ней. Розовый высоковорсовый коврик. Если поднять один его край, то можно увидеть въевшиеся пятна крови. После аборта было кровотечение. С лицевой стороны удалось избавиться от багровых пятен самостоятельно, а с изнанки — нет. Кровать с тяжелым балдахином… Ники осторожно проходит внутрь, не сводя глаз с подушек, что аккуратно сложены у изголовья. Они все те же. И, скорее всего, пахнут тошнотворным мужским парфюмом. На одной должна была остаться дыра, когда зубами вгрызалась, а тело заходилось болью. Пальцы касаются плотной ткани, что служила занавесом от любопытно-похотливого взора, следящего через камеру отца. Но не спасала от его рук. Не спасала, когда он прижимал ее к кровати. Не спасала, когда наваливался всем весом, не давая воздуху проходить в легкие. Не спасала, когда бил по нежной щеке. Когда впивался в волосы на затылке. Не спасала. И ничего бы не спасало. Ничего и никто не мог спасти. Только ЕЙ удалось. Николь закрывает слезящиеся глаза. Делает через нос глубокий рваный вдох и так же рвано выдыхает. — Он говорил, что если я буду делать как надо, то все прекратится. — Может ментально, а может интуитивно, но то, что за спиной находится Алекс, Ники знает наверняка. — В этой комнате моя могила. Я снова и снова умирала. Каждый божий день. С самого утра и до поздней ночи, пока сон не забирал меня. В школе я оживала. Легко становилось. Я обожала все уроки, всех учителей и учеников. Любила каждую лавку и дерево. Любила небо над своей головой. Любила до того момента, пока не приходила пора возвращаться сюда. А потом я снова умирала. — Спина ощущает близость. — Я не верю в Бога. Существуй он, такого бы не допустилось. Невозможно бросить маленького человека переживать смерть в цикличности. — Ники и не старается сдержать плачь. — Я больше не хочу. Я… Обними меня, пожалуйста. Утопая в обволакивающих объятиях, Николь понимает, что ее нутро стало очищаться. Оно стирает, пусть и не до белизны жизненного листка, все прошлое. Искореняет выгравированные образы. Закрашивает кровавые моменты. Сейчас есть сейчас. Сейчас — это жизнь. Ххх Часы в холле пробили одиннадцать. Столько же ступеней, ведущих на второй этаж. Почти все закончено. Почти написан «конец». Алекс раздает последние рекомендации, подписывает бумаги. В гостевой дом никто не ходил. Там ничего не описывали и ценного не искали. Из самого ценного в нем остались только отобранные полгода заточения. И их никак не вернуть. Николь сидит на диване с Элен. В ее руках чашка чая и кусочек торта на чайном столике. — Бэтти, когда тебя увидела по телевизору — всю в крови и на носилках, так кричала. Ее чуть удар не хватил. Так вот откуда Джек узнал, где она и что с ней. — Ты передай ей, что я ее люблю и очень скучаю. — Ники с грустью проводит пальчиком по ободку чашки. Элен делает спешный глоток, одновременно желая ответить, и несколько горячих капель проскальзывают мимо ее рта и обжигают уложенную на бедре руку. — Ауч. Конечно! Может, ты оставишь свой номер, чтобы она тебе позвонила? Конечно, оставит. Николь вбивает в протянутый ей телефон свой номер. Теперь эти люди не связь с прошлой жизнью и болью. Они просто люди, оставившие в душе хороший и добрый отпечаток. — Вот. Пусть звонит в люб… — Николь! Гром среди ясного неба. Этот голос. Адам. Он стоит у входных дверей и тяжело дышит. Его не было на похоронах. И она почти забыла о его существовании. Но он напомнил, ворвавшись сюда. Парень спешно делает в сторону дивана несколько шагов. А Ники подскакивает на ноги. — Что ты тут… — Ники, пожалуйста, — Такер вскидывает руку, прося остановиться. — Я не пришел, чтобы тебе навредить, клянусь. Я пришел… — Его взгляд уплывает в сторону. — Что бы просто поговорить. –Снова его голубые глаза возвращаются на девушку, нервно сжимающую натянутые рукава своего бомбера. — Нам разве есть о чем разговаривать? Адам делает еще один шаг навстречу, но Ники отрицательно качает головой, отступая. — Мы не чужие люди друг другу, Николь. Нас многое связывает. — Мы чужие, Адам. И нас связывает короткое, не совсем светлое прошлое. Такер вздыхает. Он волнуется. Очень волнуется. Может не самое подходящее время для бесед и выяснений. Но вряд ли ему еще раз выпадет возможность встретить ее. Слухи, что дочь доктора Остина занялась переоформлением имущества и целью его продать, расползлись мгновенно в узких кругах и не только. Он знает: его любимая, давно уже бывшая девушка в городе не надолго. Только до полного решения всех важных дел. А дальше она вновь исчезнет, появляясь каждый день лишь в его снах. Нервно закусив губу, Адам грузно опускается в кресло рядом с диваном. — Я… Я просто… Я просто пришел сказать тебе, что… Мне очень жаль… — Замолчи. — Николь шипит сквозь зубы, а Элен, понимая, что теперь она тут откровенно лишняя, встает и тихо уходит в сторону кухни. — Даже не смей начинать. — Прости. — Поздно, Адам. Очень поздно для извинений. Но знаешь, я не держу на тебя зла. Ты для меня просто пустое место. Я стерла все воспоминания, связанные с тобой. Как и с этим недочеловеком — моим папочкой. Такер обхватывает голову руками и опускает ее вниз. — Он — чудовище. — Да. Но ты не далеко ушел. — Знаю. — Тогда просто уйди и оставь меня в покое. Он не может. — Не могу. За то время, что тебя не было, я понял лишь одно: нет на свете девушки лучше тебя. Нет и никогда для меня не будет. И я… Я облажался. Как сукин, мать его, сын! Его слова наполнены искренностью и скорбью. Он жалеет. Похудел, осунулся. Под глазами залегли синяки. Вина его съедает. — Адам… Не нужно. — Нужно! — Подскакивает и начинает ходить из стороны в сторону, намеренно избегая личной границы Николь. — Я слушался этого…этого гада. Его советов. Подумал тогда: «Он же отец. Знает лучше, как с тобой нужно поступать. Это ведь во благо. — Во благо? — Ники вскидывает бровь в удивлении. — Во благо сделать то, что ты сделал? -…Прости меня. Он почти сломался. Бледный. Вот-вот свалится в обморок. — Адам. Все. Мы закрыли эту тему. Я больше не хочу. — Сама от себя не ожидая, Николь становится менее напряженной. А голос звучит мягче. — Мне важно получить твое прощение. Я чувствую, как схожу с ума. — Тогда в дурке тебе самое место! — Очень быстрым и не добрым шагом по лестнице спускается Соло. На лице ярость. Ники ретируется почти мгновенно, встречая ее у последней ступени и перехватывая. — Тебе гадалка на улице сказала, что ты бессмертный? Решил проверить? — Она бросает темный мимолетный взгляд в молящее не делать ничего плохого лицо Николь и возвращает его к опирающемуся о рояль, Такеру. — Лекси, прошу тебя. Он уже уходит. — Ну, у него еще вариант есть: его выносят! Адам пытается сделать шаг вперед, но его ведет. Он едва успевает вновь найти рукой опору на черном дереве инструмента. Соло скалится: — Что Такер, хуевит? Совесть, говорят, злейший враг. Сгрызает на два счета. — Да пошла ты. — Парень хотел, чтобы его «словесный плевок» звучал как можно тверже. Не вышло. Алекс отбрасывает руку Николь, что упиралась ей в живот, сдерживая, и пытается двинуться навстречу к смертнику, который еще не в полную меру вкусил ее могущество и силу. Но Ники быстрее: становится на пути. Испуганными глазками впивается в ее глаза, прося не делать задуманного. Рука ложится на щеку, где чувствует, как желваки начали свой излюбленный танец. Поглаживает. Подается вперед и целует, блаженно опустив веки. И с кем-то другим Алекс бы не мешкала. Отшвырнула в сторону и продолжила начатое. Но сейчас она остается на месте. Сейчас она вкушает свой любимый десерт. Такер бледнеет еще больше. Он постоянно отгонял от себя мысли, что его любимая теперь принадлежит кому-то другому. Что чьи-то руки касаются ее тела. Чьи-то губы целуют ее и получают взаимность. Что кто-то берет ее, а она отдается. Когда поцелуй заканчивается, Ники еще с минуту просто смотрит на Алекс, держа ладонь на щеке. Только уже нет под ней движения. — Прошу, давай закончим все быстрее и уберемся отсюда. А он… — Николь разворачивается в пол-оборота. — Просто уйдет. — Но внешний вид едва не валящегося на пол парня заставляет напрячься. — Адам? Тебе нехорошо? Импульсивно дернувшись вперед, чтобы подойти к нему ближе, Ники вздрагивает, остановленная цепкой рукой, ухватившейся за плечо. — Ага. Сейчас прям! -Лекси, ему… Плохо. У него с детства проблемы с гемоглобином. Мы даже медикаментозный курс проходили, когда… Опрометчиво. «Мы»… Ошибка осознается крайне поздно. Соло раздувает ноздри, из которых вырывается горячий поток воздуха. «Остин, ты идиотка!». Что нужно сделать, чтобы исправить почти роковую ошибку? — Ты помнишь… — Еще и Такер подливает масло в огонь. — Помнишь о такой мелочи. Николь… Я был кретином и тварью. Но я все так же люблю тебя! -Сука. Ники не сводит глаз с разъяренной Алекс. — Больше жизни! Давай все начнем сначала! Прошу! — Пальцы на плече сжимаются сильнее. Больно. Но она вытерпит. Только бы удержать. — Я брошу мир к твоим ногам! Я так сильно тебя люб… — Заткнись! — Теперь зрачки Остин полыхают ненавистью и яростью. — Замолчи и навсегда забудь, что МЫ когда-то были. — Выдернув что есть силы свою руку из оков, Николь полностью поворачивается к своему бывшему жениху, что возомнил себя здесь рыцарем в сияющих доспехах. — Я не хочу слышать тебя. Не хочу видеть. Вообще знать, что ты существуешь! — Но я люблю тебя! — А я люблю другого человека! Слова, не сдержанные в голове, навеки останутся в памяти миллионов слышащих. И эти останутся. Остин цепенеет. Как это получилось? Почему мозг не среагировал? Она боится поворачиваться. Боится реакции. Может сказанное не воспримут в серьез, ведь оно звучало как на «отъебись». Как фраза для тех, кого просто пытаются заткнуть и задеть. Да. Точно. Именно так все и надо выставить. Именно так все и есть НА САМОМ ДЕЛЕ. Так же все? — Она тебя не достойна! — Последние силы на исходе. Парень пошатывается. — Она — лучшее, что случалось в моей жизни!!! — Плевать. Плевать, что ее слышат. Плевать, что потаенные слова вываливаются, как густой выдох. — Она выгрызла меня у вас! Не бросила и не наплевала! — Это просто видимость! Скоро ее нутро себя покажет во всей «красе», Николь. И ты разочаруешься. — Больше, чем я разочарована в этой гребанной жизни, уже быть не может! Большего разочарования, чем то, что я чувствую к тебе — не существует! Смелая. Ники сейчас очень смелая. Ведь за ее спиной щит из непробиваемой стали. Она идет навстречу к Такеру, а взор полыхает от гнева. — Я все исправлю, — тихо шепчет парень совершенно онемевшими губами, когда меж ними остается не больше пары метров. — Нечего исправлять, Адам. Ты умер для меня. А после смерти не возвращаются. Слезы струятся по бледному мужскому лицу. Голова покорно покачивается. Он понял. Не глупый все-таки человек. Николь подходит совсем близко. Ее запах будоражит трепет внутри. Измазаться бы им, чтобы ни один дождь не смог смыть его с опущенных плеч и разбитой души. Такера бросает в холодный пот, когда на его щеку ложится прохладная ладонь. — Давай просто навсегда забудем о существовании друг друга и пойдем каждый своей дорогой. Тебе станет легче, вот увидишь. Только прекрати изводить себя. Забудь об этом промежутке своей жизни и иди дальше. Ники едва ощутимо проходится по колючей коже большим пальцем. Смотрит в глаза и тянет губы в скромной улыбке. Пора все заканчивать, обрубая концы. Но Адам разбит. Размазан, как голубь, что не успел улететь с дороги и попал под огромные колеса самосвала. Еще несколько секунд они молчат, не разрывая зрительного контакта, а после Ники убирает руку, разворачивается и уходит в черные объятия, в которые ее охотно, по-собственнически принимают. Завершено. Больше она никогда не вернется в эти стены. Больше она не принадлежит прошлому, из которого состояла на девяносто процентов. Теперь она Николь Остин — свободная и полноценная. Она иная. Ххх Входя в Ники до основания пропитанными влагой пальцами, Алекс жадно дышит, обливаясь горячим потом: — Ты принадлежишь мне. Никаких «мы» с отребьем, что было «до» быть не может! Не смей меня злить таким! Только моя! У Николь искусаны губы, шея и живот. Она изгибается, словно змея, утопая в мягкости кровати, и закатывает глаза, предвкушая сладкий взрыв, что уже на подходе. Ее одежда была сорвана у самого порога в номер. Ее целовали с собственническим нахрапом, облизывали каждый сантиметр тела, кусали с желанием впиться до багровой юшки. — Это… вырвалось… Прости… — Прощу. Но единожды! Толчок. За ним еще один и еще. Земля разверзается. - Моя! - Только твоя! На голову падают звезды. Водопад из тысячи сладких вспышек пронизывает все тело. Ники не может отдышаться, чувствуя, что Соло еще в ней — наслаждается. Выходит. Облизывает и пальцы, и следы вожделения, дарованного сладкой податливой девочкой, измазывая блестящим соком губы. Целует внутреннюю сторону бедер. Встает. Нужно покурить. — Завтра отбываем, — бросает, одеваясь. Николь медленно возвращается в реальность. Укрывает нагое тело простыней. Все болит. Но боль такая нежная, обволакивающая. И так легко сейчас. Закутавшись полностью в белоснежную ткань, Ники выходит на балкон, где курит ее черная бестия, задумчиво рассматривая огни большого города. Ровняется с ней и тоже устремляет взгляд вдаль. — Лекси, — несмело начинает, почти шепотом. — Почему ты выбрала меня тогда, в клубе? Почти минутное молчание, сопровожденное глубокой затяжкой сигаретного дыма. Стряхивает пепел, опираясь на железное балконное ограждение. — Я выбрала твои глаза. Точнее, пустоту в них. Ники переваривает ответ. Действительно: как бы она не старалась, в ее зрачках не иссякала пропасть, ведущая в прошлое. — Не думаю, что только у меня… — Только у тебя! Только у тебя был взгляд, манящий меня, как маяк в ночи. И, кстати, тебе еще крупно повезло. Повезло? — В чем же? — В том, что у меня уже не было детальки. — Такое себе везение. Алекс поворачивает голову в ее сторону и улыбается: — Да, маленькая моя, крупно повезло. Иначе я оттрахала бы тебя прям там: жестко, по-садистски, против воли. А Каннели развел бы руками. Николь хмурит лоб. Этот ублюдок… Как же хочется врезать ему! — Он так просто меня продал. Как какую-то вещь. Даже глазом не моргнул. Наврал с три короба. — Он был моим должником. И между деньгами и тобой выбрал деньги. Настроение падает. Неприятное осознание, что в руках имеющих власть людей можно стать безвольным трофеем. Они могут продавать, дарить, губить. Они чувствуют себя Богом. Алекс видит, как подбородок Николь подрагивает. Наблюдает, что в карих глазах собирается обида и тянет улыбку еще сильнее. Ники это злит. Она собирает себя в охапку, стискивает зубы и резко разворачивается, что бы уйти в номер. Но ей не дают. Дергают на себя. Она вырывается, не желая сейчас идти на компромисс и вести диалог. — Пусти меня! — рычит на всю округу. — Вы все больные на голову! Так просто можете заполучить не защищенную душу! Делать с ней все что угодно, и вам за это ничегошеньки не будет. Пусти!!! Соло едва сдерживает смех, но продолжает прижимать к себе Николь, не позволяя выбраться и убежать. — Ага. Мы такие твари, солнышко. А еще мы можем стоять на балконе, удерживать в объятиях своих жертв и наслаждаться их сладким запахом. — Она подхватывает сопротивляющуюся Ники под ягодицы и с нею на руках входит в балконную дверь. — Можем даровать им свободу и новую жизнь. — Останавливается у кровати. — Можем многое. Но берем лишь свое. — Влажные губы опускаются на межгрудную впадинку, что показалась из опустившейся из-за неравной битвы простыни. Поцелуй —словно касание крылышек ночного мотылька. — Пусти меня, Лекси. — Голос Ники уже тих. Ее опускают на пол. — Давай я тебе еще покажу, что мы можем: ты ляжешь на кровать, разведешь ножки и выбросишь из своей прекрасной головки все имеющиеся мысли. — Алекс медленно распутывает белый кокон, в котором спрятано сладкое тельце. Делает шажок вперед, идя в осторожное наступление. — Я никогда не перестану быть сукой, маленькая моя. — Еще один шаг. — Никогда не перестану быть властной. — И еще один. — Но все зависит от тебя: какую призму ты подберешь, глядючи на это, та и покажет тебе мое истинное лицо. — Между телами больше нет пространства. Они вместе падают на мягкий шелк постельного белья. Соло улыбается, рассматривая раскрасневшиеся щеки Остин, и улыбается, поднимая уголки своих губ. — Ты уже и так пошла по тому пути, который до тебя я позволяла выбрать единицам. Николь сглатывает и непроизвольно обвивает руками шею нависшей над ней тьмы. Она и сама знает. Знает, что ей позволено большее, чем многим до. Знает, что может лицезреть тайное, личное. Знает, что уже глубоко забралась своим существованием под толстый внутренний слой. Знает, что она в черной жизни занимает далеко не последнее место. Знает. Тяжелый горячий выдох. Она сдается.