Лего

Остин очень боится летать. В прошлый раз ей было не до своего страха — в Чикаго ждало то, что не перекрывает ни одна высота. Да и Алекс сидела рядом. А сейчас… Вроде бы всего каких-то полтора часа, но руки вцепляются в подлокотник, будто врастая навечно. Бизнес-класс. Напротив нее сидит Адамс. Он пьет вино и, прищурив свои голубые глаза, рассматривает сжавшуюся в корабельный узел Николь. — Может, выпьешь? — Его низкий голос весьма спокоен. Белый костюм с черной рубашкой кричит о высоком положении в обществе и статусном превосходстве над многими. — Не так страшно будет, когда расслабишься. Легко сказать. Ники отрицательно качает головой: — Нет, спасибо. Лучше на трезвую голову бороться с собой. Иначе моя фантазия накрутит таких исходов, что я поседею. Да и пить нельзя. Алекс запретила. Они провоевали дома до глубокой ночи в день, когда Николь пыталась отпроситься в командировку. Соло была настроена категорично. Только «нет». Николь не сдавалась. Она привела больше десятка аргументов, сетующих, что ей обязательна данная поездка. Очень много раз клялась в своем правильном поведении. Даже подлизывалась, подползая на кровати к Алекс, расположившейся с ноутбуком на бедрах и задирая свою футболку выше грудей, что не были скрыты бельем, зная, как черная дьяволица любит подолгу наслаждаться ее округлостями. И пока рот той был занят, она осторожно продолжала словесное наступление. До сих пор чувствуется боль в розовых островках — так долго не отпускали их голодными губами. Победа шла в комплекте с огромным количеством ограничений, включая отдельный номер без подселенцев в лице ассистентки Мартинас Фриды, скромную одежду и табу на алкоголь. А так же Ники пришлось целые сутки собирать чемодан. Ее то и дело сгребали в объятия, раздевали и любили. ТАМ тоже теперь болит. Их встречает Waldorf Astoria. Портье до тошноты обходительный. С почти стеклянным, застывшем в выработанной дружелюбной гримасе лицом. Он знает свое дело. Улыбается, блистая всеми зубами сразу, и завораживает плавными размеренными движениями. В номере светло. Пахнет сандалом и скрупулёзной чистотой. Николь довольно улыбается. Плюхается на огромную кровать и медленно топнет в мягкости матраса. Наконец-то она не в этом чертовом небе, а на твердой земле, откуда не свалиться вниз, разбивая себе черепную коробку. Достает из кармана штанов телефон и жмет на контакт с короткой надписью: «Лекси». — Как приземление, маленькая моя? — мурчат на том конце после третьего гудка. — Мягкое. Но все равно я рада, что эта пытка уже закончилась. — Ники переворачивается на живот и, сгибая ножки, поочередно болтает ими. Алекс хмыкает, и ее ухмылка просачивается сквозь телефонную невидимость: — Номер подходящий? — Шикарный. Только слишком светлый. Я привыкла спать в темном интерьере. Немного не уютно. — Это хорошо. Твой уют должен быть под моим боком или подомной. Николь перекатываясь на бочок: — Ну конечно, ага. У меня ужасно болит грудь, если хочешь знать. — А у меня по ней начинается ломка. Когда вернешься, будет еще больше болеть. И ведь не шутит. Ники совсем не боится, а улыбается, закусывая губку: — Ты и правда ненасытна. Не врали мне. -Дальше-больше, маленькая моя. Какая программа у тебя на сегодня? -Эм…- Тонкий указательный пальчик касается губ, постукивая по ним, пока мозг роется в своих закромах, пытаясь вспомнить, что было написано в глянцевой брошюре, переданной ей Адамсом в самолете. — Сегодня просто заезд. Все наши в час собираются в ресторане на первом этаже, чтобы пообедать. Потом я планирую погулять. Погода нормальная вроде бы. — Ники ловко соскальзывает с кровати и подходит к окну, оценивающе пробегая по небу и наполовину желтым высоким деревьям. — Ветер небольшой. — Ты же помнишь, что не до конца выздоровела? — На заднем фоне у Алекс что-то позвякивает. Опять пьет, расслабленно отдавшись разговору. — Помню. И надену пальто. — Умница. — А чем будешь заниматься ты? -Работать, — мурчание на выдохе. — Вечером поеду в клуб. Стая капризных шакалят желает лицезреть своего Акелу. Разнылись, что я их кинула. Придется сегодня потерпеть. У Остин немного портится настроение. Клуб. Алкоголь. Девочки. Хорошо, что там работает ее не совсем тайный, но шпион. — Айра тоже с вами пойдет? — Счастье мое, она уже давно не моя стая. И даже если притащится, что с того? Опять ревнуешь? — Не ревную я! В ответ только тихохонько посмеиваются. Ххх В час за Николь заходит Фрида. Она тяжело дышит, доставая из кармана ингалятор. Всасывает целебные пары и облегченно выдыхает: — Ну что, пойдем? — Да, только пальто возьму. После обеда сделаю вылазку в город. — О. А с тобой можно? — оживляется девушка, нервно подтягивая свой низкий, постоянно сползающий хвост на голове. Ники немного зависает, но после положительно кивает, растягивая губки в искренней улыбке. Вдвоем даже веселее. Не придется окружать себя одиночеством. Хотя она откровенно не против. Уже все за столиком. И только два места свободны: одно между Оливией Ким и Ийей Мартинас, а второе — меж Брэдли Харисом и Дэвидом Адамсом. Ники следует к первому, но голос ее начальника заставляет притормозить: — Мисс Остин, присаживайтесь рядом со мной. Обсудим наши завтрашние действия. Он галантен. Отодвигает ей стул, подает салфетку и предлагает вина, от которого Николь вежливо отказывается. Она периодически чувствует на себе взгляд голубых глаз. Их пронзающее любопытство. Будто рентген в Грейси-Сквер. Ей это не нравится. Ей не нравится любое повышенное внимание. И неважно, от женщины оно или от мужчины. На телефон звонко приходит уведомление от Алекс: «У меня получасовой перерыв, а твоя грудь уехала вместе с тобой. И как быть? У Рэйчел ее виноградинки и губами не обхватишь». Ники пытается не улыбаться, прочитывая текст несколько раз. Пальчики стучат по экрану, набирая ответ: «Ах-ах, какая жалость. Говорят, воздержание приводит жизненный ритм в тонус. Терпи или попробуй по медитировать)». Доктору Адамсу, тайно шпионящему за своей ассистенткой, не удается прочесть то, что она пишет — девушка умеючи прячет гаджет от посторонних глаз. Это только ее личная жизнь, и никто не должен совать в нее нос. Люди заполняют свободные столики. Стало быть, это коллеги из других городов, так же сосланные на обучение и повышение своей квалификации. Гул голосов, быстрое снование юрких официантов. Кажется, что здесь магистраль с плотным движением. Мартинас качает головой, когда Фрида неуклюже роняет себе на коричневое вязаное платье пирожное, укутанное воздушными белыми сливками. -Учуди мне такое в операционной… — бросает она надменно, вгоняя пунцовую девушку в стыдливый ступор. Обед заканчивается к половине третьего. Все было весьма вкусно. В основном обсуждали предстоящие конференции и лекции доктора Скарбро. И лишь иногда доктор Адамс тихо бросал в адрес рядом сидящей Остин общего рода вопросы. Получал такие же общие ответы и возвращался к разговору, что клубился среди его коллег. Николь и Фрида надевают верхнюю одежду в вестибюле у большого зеркала. Черная водолазка, заправленная в белые прямые штаны, сексуально обтягивает тонкую талию Ники, а белое пальто придает ей изящества. Отражение кричит, что она выглядит прекрасно. Ему нельзя не поверить. Радуется глаз от подобранного образа. Алекс бы оценивающе вскинула бровь, прокручивая у себя в голове стратегию по снятию всей этой «кожуры» с целью добраться до вожделенного тела. — Вы куда-то собрались? — Доктор Адамс появляется за спинами прихорашивающихся девушек. Он тоже одет для выхода на улицу. А его прищуренные глаза блестят от трех бокалов красного полусухого вина. — Решили прогуляться, — говорит Николь, глядя на него через зеркало. — О. Отличное решение. Я тоже люблю гулять по столице. Здесь есть прекрасные места. Особенно выставки. Я, знаете ли, ценитель искусства. Предпочитаю его вместо магазинов и парков. У Остин мгновенно вспыхивают глаза. — Правда? Может, подскажете, где в данный момент проходит нечто подобное? Адамс улыбается белыми отполированными зубами: — Могу даже показать. Направляюсь именно туда. О нет. Это уже совершенно лишнее. Его компания и на долю процента не вписывается в сегодняшние планы. Но как отказать? Слава Богу, есть Фрида. — Мы сначала должны зайти в пару мест. Фриде необходимы некоторые покупки. Они о походе по магазинам договорились еще в лифте. Поэтому Адамс пролетает со своей навязчивостью. — Ну что ж, — он вальяжно натягивает черные перчатки. — На Оушен Сквер сейчас представлены работы Ботсита. Поэтому можете позже посетить это место. Ботсита? Николь знает его. Экспрессионист и гений. У Соло дома висит пара его подлинников в гостиной. Обязательно нужно попасть на эту выставку. — Спасибо большое. — Не за что. — Трио направляется к выходу. Мистер Адамс придерживает дверь, пропуская девушек вперед. — Кстати, Фрида, а ты после обеда говорила с Мартинас? — Девушка пугливо отрицательно качает головой. — Она вроде хотела дать тебе какие-то поручения. Я толком не вникал. У Ники начинает бешено стучать сердце, когда ее попутчица, извинительно улыбнувшись, уносится обратно в отель, оставляя ее в компании кардиохирурга, тайно ухмыляющегося и довольного собой. — Вот мы и остались одни, — наигранное разочарование в мужском тембре. — Думаю, что теперь смело можно сразу отправиться на Оушен Сквер. Предпочитаешь пешком или можно вызвать такси? «Предпочитаю вернуться в номер», — думает Николь, но играет уголками губ, выбирая передвижение на машине. Так они вместе меньше времени проведут. Ххх Потрясающая выставка. Остин иногда даже дышать забывает. Гармония в спокойных тонах, глубина. Она подолгу находится у каждой картины. Вникает в каждую деталь. Адамс не давит своим обществом. По помещению передвигается отдельным маршрутом. Тоже созерцает, замирая на одном месте и всматриваясь в мелочи. Но из поля зрения девушку не теряет ни на минуту. Пара часов проходит как короткое мгновение, когда они, вдохновленные, выходят на улицу. Николь теперь хочет уговорить Алекс приобрести одну работу Ботсита, которая больше остальных запала в душу. Ее даже удалось сфотографировать. А если ее еще и в комнате удастся повесить над кроватью, то счастье будет зрительно-ощутимым. Ветер стал более агрессивным. Впивается в голые участки на теле, как голодный леопард в сладкую плоть мертвой антилопы. Прикрыв рот рукой, Ники кашляет. Когда она уже полностью восстановится после болезни? Извиняется. Но Адамс хмурит лоб: — Ты еще уязвима с ослабленным иммунитетом. Не ровен час, начнется рецидив. Надо прогнать по пищеводу что-то горячее. — Он деловито осматривает инфраструктуру вокруг. Находит милую кофейню и кивает головой в ее сторону: — Идем. Выпьем горячего чая. Прежде чем Остин успевает воспротивиться и, сославшись на недомогание, убежать в отель, кардиохирург быстрым и уверенным шагом следует к выбранному месту, давая понять, что отказы не принимаются. Он помогает Ники снять пальто и вешает его на изгибистую вешалку. Столик в самом углу у квадратного окна, завешенного голубыми гирляндами. На нем минималистичная вазочка с тремя одуванчиками. Где их, собственно, добыли? Официант появляется почти мгновенно, как будто вырастая из-под земли. — Мне черный крепкий тизан с ложечкой меда. А ты что будешь? Ники бегает глазами по строчкам в меню, чувствуя, как ее тело затапливает неловкость. — Зеленый с мятой, пожалуйста, -говорит она, обращаясь к нетерпеливому парню с блокнотиком в руках. — Может, желаете что-то из десертов? — предлагает тот, переминаясь с ноги на ногу. Ответы синхронизируются: — Нет. Спасибо. Доктор Адамс расслабленно кладет руки на стол в замке. Густые черные волосы поблескивают в лучах солнца, пробравшегося сквозь оконное стекло. В больнице его за глаза зовут Муфасой из-за гордого взгляда и вечно вскинутой головы. Он король в своем отделе. И все чувствуют это превосходство, не смея бросать ему вызов. Даже зрительный. — Ну, как тебе выставка? Пришло время непринужденного разговора. Легко сказать о непринужденности, когда чувствуешь себя каменной глыбой. Ники натягивает улыбку: — Отличная. Есть на что взглянуть и чем восхититься. — Согласен. Признаться, я раньше тоже баловался написанием картин. Моя жена все время злилась, что я пахну краской и пачкаю одежду. Пришлось прекратить это дело. А после развода вновь взял кисть в руки. Хорошо успокаивает. Кардиохирург, художник. Какие еще таланты скрыты в одном человеке? — Вы правы. Отвлекает и направляет мысли в умеренное русло. Приносят чай. Николь втягивает аромат и немного прикрывает глаза от блаженства. — Хочешь, расскажу, как Гулас издевается над этим напитком. Только ты потом меня ему не сдавай. — Адамс перемешивает ложечкой мед в чашке, делая небольшую вступительную паузу. — Он сначала кладет кубик сахара — отпивает. Затем еще один — делает глоток. Потом кидает два и вновь пьет. Чертыхается. Допивает остатки и удивляется тому, что на дне чашки спокойно покоятся не растворенные кубики. Чертыхается вдвойне. — Ники издает искрений смешок, а Дэвид качает головой. — И так каждый раз, понимаешь? А я тот еще друг: никогда не подсказываю. Жду, чтобы потом поиздеваться над ним. — А моя подруга — кофеман, чай называет забродившей водой. Говорит: «Те кто пьет эту бурду — извращенцы». — Ха. Самый дорогой кофе делают… Не к столу. Конечно будет сказано, но… из слоновьих экскрементов. Скажи ей об этом и сразу фотографируй ее выражение лица. Как ни странно, но беседа стала легче. Они плавно и размеренно двигались от обсуждений смешных жизненных случаев до вкусовых предпочтений, раскрепощаясь с каждой минутой все больше. — … Нет, что вы, мистер Адамс — у Николь уже рот болит от постоянной улыбки. — Я так и не решилась съесть этого крошечного жука. Друзья еще долго мне припоминали мою трусость. Мужчина допивает свой уже остывший чай и тоже не сдерживает улыбку: — Николь, мы же договорились: Дэвид. Остин тут же становится серьезной: — Нет, я… — Хотя бы наедине. В больнице можешь вновь вернуться к офециозу. Я просто с этим «мистер Адамс, доктор Адамс» чувствую себя стариком. А я не согласен еще. Нет. Как минимум лет десять. С таким аргументом даже спорить стыдно. — Хорошо… Дэвид. Назад в отель они решили пойти пешком. Ветер стих, тучи унеслись прочь. Отличная погода для прогулки. Архитектура вокруг потрясающая. В Нью-Йорке тоже много подобного. Может даже и лучше, больше. Но столица имеет некий лоск, отличающий ее от всех других городов, разросшихся благодаря людским талантам. Как паутина, в которую влипают мухи, привлеченные блеском нитей. -… к сожалению, нет. Но я очень хочу. И, наверное, больше девочку, нежели мальчика. Такую, знаешь, красивую-красивую. Косы ей плести. Я, кстати, умею. Баловать. Женихов гонять.- Николь умиляет это откровение. Она перебирает в руках пояс своего пальто, изредка бросая заинтересованный взгляд на мужчину, идущего рядом. — А ты? — Она будто не ждала этого вопроса, дергается. — Ты хочешь детей? Хочет ли она иметь ребенка? Однозначно нет. В ней отсутствует материнский инстинкт, отбитый тяжестью собственного детства. — Эм… Нет. Я была бы ужасной матерью. Дэвид растягивает лицо в удивлении: — Почему ты так думаешь? — Ну… — нужные слова совсем вылетают из головы. — Я о себе-то не всегда могу позаботиться. Рассеяна и иногда очень ленива. Бывало, что Алекс насильно стаскивала меня с кресла или забирала книгу из рук, заставляя пройтись. Куда мне такая ответственность. — Глупости. Как только ты почувствуешь в своем животике первый толчок, ты сразу поймешь, что важнее в твоей жизни больше никого не будет. Тут и рассеянность твоя уйдет, и лень рассосется. Дрожь по коже, когда в голове рождаются воспоминания о первом толчке плода, что поселил в детском организме Джек Остин. Подкатывает тошнота. Они уже подошли к своему отелю. На улице заметно темнеет. Швейцар широко распахивает полустеклянные двери, а Адамс пропускает Ники вперед, уступая дорогу. Интересно, если бы Соло настояла родить ей ребенка, имей Николь такую возможность, какова бы была реакция? Страх, паника, отрицание? Черному дьяволу попробуй откажи. Даже в теперешних их отношениях. И какими бы матерями они стали? Наверняка Алекс бы перед своим чадом таяла, как взбитые сливки на горячем торте. Все разрешала, покупала и зацеловывала. Или как раз наоборот. Дэвид жмет на кнопку лифта. Ему на пятидесятый, а Остин поселилась на пятьдесят первом. Железная коробка пуста. Они проходят внутрь и останавливаются посередине. Уже седьмой час. А это значит: душ, ужин в номер, звонок Соло и можно ложиться. Завтра ранний подъем. В шесть. Первая конференция уже в половине восьмого. А еще нужно придумать, что надеть и не забыть взять с собой ежедневник. Не исключено, что информации для изучения будет очень много. Ники громко всхлипывает от неожиданности, когда ее губ касаются влажные уста кардиохирурга. Она отскакивает в сторону, распахнув глаза и втягивая воздух через рот. Будто удар молнии в каждый атом тела. Из носа кровавой дорогой струится кровь. Давно такого не было. Со времен похорон отца. — Доктор Адамс, что вы д-делаете??? — голос дрожит, руки вцепились в металлический поручень. Мужчина и сам немного опешил от своего импульса и от такой дикой реакции: — Прости. Я… Я подумал… Лифт останавливается, чтобы впустить человека в свои владения, а Николь, воспользовавшись ситуацией, пулей вылетает в коридор сорок пятого этажа. Она пойдет по лестнице, забьется в угол, ворвется в чей-то номер– да сделает что угодно, лишь бы больше ни секунды не оставаться с этим человеком наедине. Ххх Долгий прием горячущей ванны. Она уже в кровь стерла свои губы жесткой мочалкой. Ревет, не контролируя звук своих эмоций. Как он мог? Как мог от дружественной беседы перейти к такому подлому действу? Он давно знал, что этого не желают всеми фибрами души — ему не раз показывали своей реакцией. А так же знал, что у нее есть пара. Что она уже чья-то. А значит, трогать ее запрещено по всем моральным законам. Знал и все равно сделал. Ужин сегодня отменяется. Ничего не полезет в глотку. Николь вытирает слезы. Заставляет себя успокоиться. Забирается под теплое одеяло с головой. Еще несколько минут и надо позвонить Алекс. Но телефон сам начинает заходиться сигналом входящего звонка. Ники издает отчаянный вой. Надо брать. Надо сделать все возможное, чтобы проницательность Соло ничего не заподозрила. Но это почти невозможно. Почти не реально, можно сказать. Шанс один на сотню. — Привет. — Ну, как твой день в городе коррупции и анархии? Этот голос… Боже, как сдержать рев? — Хорошо. Прогулялась, полюбовалась…- воздух в легких заканчивается. Сглатывает, стараясь не делать подозрительных пауз, — картинами. Потом поднялся ветер, и пришлось вернуться в отель. — Дышит через рот. Нос заложило от долгой истерики. — Ммм. Скучно, солнышко. Скучно? Да если бы ты только знала… — Немного, разве что. — СОВСЕМ НЕТ. СТРАШНО! — А ты? Уже собралась в клуб? — Угум. Даже опоздала. Сука! — крик на кого-то извне. Видимо, она сейчас за рулем. По щекам Ники вновь текут слезы, с таким трудом остановленные. Если Алекс узнает, то это приведет к самому настоящему краху. Возможно, даже к уголовной статье. — Ребята не обидятся, я думаю. — Разговор на автопилоте. Вот-вот прорвет нейтрально-словестную пломбу и хлынет буря честности. — Да плевать мне. Ты уже в постели? — Да. Собираюсь спать. Завтра рано вставать. Соло вздыхает: — Высыпайся, маленькая моя. Потому что после твоей командировки я вряд ли дам тебе такую возможность. Все. Это конец. Если не закончить прямо сейчас, Николь сорвется. Она уже на гране. Почему? Когда она успела отдать полностью всю себя черной бестии? Когда ее принципы включили в свой список безоговорочную верность? Еще летом ее целовали другие. Некоторые даже большее позволяли. И не было так тошно от того. И не считала она себя предательницей. Как сейчас все поменялось. Изображает зевок, включая весь свой тайный талант актрисы: — Хорошо. А ты оторвись. Но не сильно. Алекс смеется, хрипотцой рождая холодок на макушке. Наверное, дорога отвлекает ее от подозрительности. Не дает услышать дрожание в тихом голосе. — Договорились. Сладких снов, солнышко. — И тебе, если ты, конечно, ляжешь вообще. Нажав на сброс, Николь отшвыривает телефон и утыкается в подушку лицом. Орет, отдаваясь рыданиям. Она засыпает в районе трех, полностью выбившись из сил. Утром придется постараться, чтобы убрать опухлость с лица и предстать, как и полагается на такого рода мероприятиях, в свежем, достойном виде. Ххх Она избегает Адамса. Прячется в толпе, садится рядом с кем угодно из своих коллег, только не с ним. За обеденным столом не смотрит в голубые глаза. Вообще на него не смотрит. Ей противно. Противно от себя. Она виновата! Может, вела себя как-то вызывающе, тем самым рождая в мужском теле надежду. Может, одевалась слишком откровенно? Много «может» может. Но факт теперь на лицо. Во второй день после всех обязательных мероприятий Николь закрывается в номере и не собирается выходить из него даже под причиной эвакуации. С Алекс больше переписываются — у той сегодня слушание. Это только на руку. Есть возможность все обдумать. Расставить все точки над «i». Решить, что говорить, когда она вновь окажется в черных объятиях. Решить явить горькую правду или в целях предотвращение катастрофы умолчать о произошедшем. Третий день командировки заключительный. В конце финального форума банкет. В четыре, возвращение домой. И поскорее бы это время пришло. Ники созванивается с Соло, озвучивает свой номер рейса и время прибытия. Конечно же, ее будут встречать. Она трогает пальчиком лист драцены, что в вестибюле, в который вышла, подальше от громкой музыки в праздничном зале. — Угу. Лучше будет, если ты сама меня заберешь. — Под острыми шпильками что-то хрустит. Николь опускает глаза, натыкаясь на потерянную кем-то монетку. Переступает ее и отходит к витражному окну. — Потому что я соскучилась по тебе. — В трубке что-то отвечают, и Остин невесело улыбается, продолжая жестокую игру с самой собой в подавление и гнобление. — Да. Я напишу, как уже сяду в этот чертов самолет. Лучше бы на ослах ехали. Через пару минут она прощается. Постояв и поглядев в никуда, девушка встряхивает головой. А внутренний, прагматичный и упрямый голос настойчиво твердит: «Надо идти». Она разворачивается и тут же рвано всхлипывает, опаляя легкие горячим воздухом. Дэвид Адамс стоит так близко, что непроизвольно хочется его оттолкнуть. — Ты избегаешь меня, Николь, — говорит он, а в его руке поблескивает начищенный бокал с шампанским. — Нет, доктор Адамс. Это не так. — Ники делает шаг в сторону, желая обойти высокого мужчину и скрыться в дверях зала, но ее зеркалят, преграждая путь. Он не хочет отпускать. — Ну что за ребячество? Конечно, избегаешь. Только почему? Ну, поцеловались — с кем не бывает? Ты мне очень нравишься. У Остин подкашиваются ноги от страха. Как бы ее снова не попытались унизить своими действиями. Она быстро делает большой шаг назад: — Мистер Адамс… — Дэвид. — Мистер Адамс, — выделяет каждое слово. — Подобное бывает не со многими. И лучше бы, чтобы вообще не бывало с теми, кто против. — Но почему ты против, солнышко? Скулы Николь сжимаются и подрагивают: — Не смейте меня так называть! — рычит сквозь зубы. — Мы с вами коллеги. КОЛ-ЛЕ-ГИ! Не больше. Я уважаю вас как профессионала. Ценю, как своего начальника. Но люблю я другого человека! Люблю и не собираюсь предавать. — Может, тебе просто кажется, что ты его любишь? — НЕТ! — Какой-то очень быстрый и уверенный ответ. — Нет. Я принадлежу ЕЙ. Понимаете? Адамс фыркает и делает глоток из бокала: — Ты что вещь, принадлежать кому-то? Все закипает внутри. — В любви люди тоже имеют свойство принадлежать! Принадлежать друг другу. Быть единственным и иметь единственного. Целовать единственного, спать с единственным, слушать единственного и никого больше! Пожалуйста, поймите это. Алекс развяжет жестокую войну, если узнает, что вы … Что вы претендуете на место рядом со мной. — Я не боюсь и готов бороться! — Я не готова! И никогда не буду! Чтобы победить, надо быть убежденным в том, что есть за что бороться! Есть кого отвоевывать! А я не стану вашей! НИ-КОГ-ДА! Я уже чья-то. И другого мне ненужно! Николь вздергивает подбородок, «кусая» голубые глаза карими. Обходит кардиохирурга и уплывает прочь. А он остается стоять, глядя ей в след. Проиграл. Ххх Она не рассказывает ничего. Не хватает смелости и тормозит страх перед реакцией. Просто больше такого не будет допущено. Ни от Адамса, ни от кого-то другого. А он и не настаивает. Общается сугубо в профессиональной манере. Держит дистанцию и, кажется, даже не смотрит в ее сторону. Работать становится намного комфортнее. Как и нежиться в заботе черного золота. Алекс будто доверять ей стала сильнее после командировки. Меньше контролировать, расспрашивать о возможном внимании посторонних. Больше стала проявлять свою тайную, нежную сторону. Томас задолбался приносить в ординаторскую цветы. И всегда такой фантастически волшебный букет с обязательно вплетенными в него черными тюльпанами. — Господи, Остин, — обиженно надувает губы Кейси. — Я уведу ее у тебя. «Хочешь стать деталькой, наивная девчонка?» — ухмыляется та, заполняя карту пациента. «Тебя надолго не хватит.» — Можешь попробовать. — А в голосе игривость и азарт. Знает, что подобная попытка будет глупой и смешной. На теле Николь не успевают проходить следы любви. Хоть Соло и не любитель оставлять отметины, ее иногда не контролируемая сила все же рисует их своим трепетом и желанием. Груди почти привыкли к частому пользованию. Уже не так болезненно долгое пленение. Даже не хватает его, когда появляется пауза, организованная работой одной из участниц нестандартного дуэта. Особенно сладко просыпаться, ощущая, как горячие губы смыкаются вокруг розового ореола, язык несколько раз проходится туда-сюда, изучая территорию, и дает одобрительный старт сильной тяге, что может длиться более часа. Иногда на ее телефон приходит сообщение, когда она находится в доме, занимаясь какими-нибудь делами (читает, смотрит передачи, плавает в бассейне или разговаривает с Мирой): «Иди ко мне». Это означает, что нужно прибыть в кабинет, где работает ее холоднокровная кобра, поднять свой верх, сесть той на колени и дать выпустить пар, скопленный в результате долгой непрерывной мозговой деятельности. — Я будто мать, кормящая младенца, — говорит однажды, поддерживая рукой серую футболку, чтобы та не опускалась на лицо увлеченной Соло. Алекс звонко прерывает свое дело, поднимает глаза и ухмыляется: — Будь у нас ребенок, ему бы нихера не досталось. — Мигает бровями и возобновляет то, от чего ее оторвали. Ноябрь. На улице уже лежит первый снег. Он часто тает под гнетом борющегося с холодом солнца, а на утро выпадает вновь. Сегодня в Грейси-Сквер холодно. Что-то случилось с отоплением, и теперь все активно кутаются в теплые верхние вещи или накидывают на плечи больничные пледы. Остин не становится исключением, дыша на ручку, в которой застыла паста, отказываясь оставлять следы на бумаге. Мили пьет уже третью кружку горячего кофе, пытаясь согреть желудок и растопить способность мыслить не заледенелым мозгом. — Чувствую, что у меня повышается температура, — бормочет Кейси, устроивши голову на бедрах Николь в сидении мягкого дивана. Ники заботливо касается ее лба. — Тебе кажется. Но было бы славно, если б побыстрее исправили сбой и перестали нас морозить. Стук в ординаторскую привлекает к себе внимание всех. — У вас, что тут профилактика вирусов низкими градусами? Это Миллер. Она вносится, словно белокурый кудрявый вихрь, сметающий все на своем пути. В ее руках четыре стаканчика из Старбакс. Всегда забегает туда, чтобы взять кофе для резидентов и горячий чай для своей любимой подруги, когда решается на посещение больничных стен с целью увидеть Николь. С ней приходит оживление и радостные возгласы. Через секунду у нее в зажатом кулаке остается лишь пустой картонный поднос. — Спасительница. — Богиня. — Ангел. Слышны в ее адрес хвалебные напевы ребят. Мэри довольно улыбается и целует в щечку Ники, которая придавлена к диванному месту головой Кейси. — Какие планы на вечер, куколка? — Она трет ладони, пытаясь их согреть, а Остин задумчиво закрывает один глаз. — Видимо, у тебя есть варианты. Естественно. — У меня завтра выходной. У тебя, я знаю, тоже. Пойдем в клуб? Потанцуем, напьемся. — Ох. Было бы славно прямо сейчас туда телепортироваться, чтобы наконец-то согреться. Тем более до конца ее смены осталось каких-то полчаса. Но… Теперь у нее всегда есть черное властное «но». И Миллер, конечно же, о нем знает. Берет со стола спящий телефон Ники и протягивает ей: — Отпрашивайся давай. Только шустрее. Я не хочу тут у вас околеть. — Подожди, солнышко… — слышится после второго гудка, а деловая Соло на дисплее смотрит куда-то сосредоточенным взглядом. — Результаты экспертизы — это уже 80%, я тебе говорю. Отправь сразу в три клиники. Созвонись с Чан и получи бумагу, — ей что-то отвечают, Николь не слышит, что именно. Как и не видит, с кем ведется беседа. — Да как хочешь! Это не моя проблема! Но к среде у меня на столе должен лежать весь перечень офшоров. Ты понял?.. Славно. Иди работай. — Не нормализовался ваш тепловой режим? — темные глаза теперь направлены в камеру, на личико ее укутанной в плед девочки. — Нет. Мы как пингвины, — Ники отставляет руку с телефоном, пытаясь показать своих коллег замотанных во что попало. — Тебе не кажется, что одна из наглых пингвиних устроилась не в своем гнезде? Это про Кейси, все еще лежащей на теплых ножках, иногда приподнимающейся, чтобы сделать глоток кофе, принесенного Мэри и об который она греет руки и живот. Николь улыбается. — Это пингвиненок. И он очень замерз. Я грею. Алекс закуривает, расслабленно развалившись в кресле и немного покачиваясь из стороны в сторону. — Выкинь его со скалы — он слаб и бесполезен. Ординаторскую заполняет дружный смех, а Кейси, недовольно цокая, медленно приподнимается. — Мисс Соло, вы сущий демон, -говорит, насупливаясь и подтягивая к себе ноги. — Несомненно, мисс недодоктор. Нехер втюхиваться туда, где можешь ненароком отбросить свои слабенькие лапки. Николь качает головой, все еще не убирая улыбки. — Лекси, я хотела спросить: можно мне сегодня с Мэри в клуб? Густое облако сигаретного дыма устремляется из приоткрытых губ в потолок. — С какой радости? — Ну, у меня завтра выходной, и я хочу немного отдохнуть. — А у этой бездельницы рабочий день. Она собирается филонить? В кадре за спиной Остин нарисовывается недовольная Миллер: — Вообще-то, госпожа Гринч, я завтра отдыхаю. Алекс прищуривает глаз. Она знала на сто процентов, что эта любительница втянуть ее докторское сокровище в какую-нибудь хрень, там. — Вообще-то, мадам халявщица — нет. Завтра выступление Буллер. А как без администратора, спрашивается, оно должно пройти? Бледное лицо блондинки багровеет за секунду: — Да ты согласилась на этот выходной еще неделю назад! Там есть кому концертом заниматься! Дик, в конце концов. — Я этого придурка сняла с должности не потому, что мне недородственицу надо было пристроить. А за его косяки. Запорет мне завтра хоть что-то, и я вздерну и его, и ТЕБЯ! — Лекси! — пытается заступиться за подругу Николь. — Ну и вздергивай! А сегодня дай нам потусить! Ники и так все время с тобой. Я ее вижу раз в неделю, в лучшем случае. Почему? -Потому что она МОЯ! — Соло бросает взгляд за телефон, реагируя на стук. — Заходи, — говорит кому-то и возвращается к дисплею телефона. — Вы там не друг другом любоваться собираетесь. Чтоб не смела за руль садиться. Победа. Как вовремя кто-то явился в черное царство. — Я вызову такси. — У Николь от предвкушения веселья в животе просыпаются бабочки. — Надеюсь, у тебя хватит трезвости прибыть домой не под утро?! — Я… — Если что, переночует в СВОЕЙ/МОЕЙ квартире. Я проконтролирую, — Мэри актерски скалится, изображая издевательскую доброжелательность. Алекс стреляет хмурым взглядом, на самом деле не апеллируя им в серьез: — Ты договоришься у меня, Миллер, когда-нибудь. И отключается, не попрощавшись. А подруги дают друг другу «пять». Ххх — … и ты, конечно же, так и не сказала ей о выходке этого сучьего Адамса?! Они порядком поднакидались. В чилауте, на черном огромном диване их всего двое. На столике батарея шотов и заряженный кальян с ананасовым табаком. Николь обнимает небольшую подушку, дуя на свои растрепавшиеся из-за частых танцев волосы. Черные комбинезонные шорты взлетели почти по самые ягодицы. Но это и к лучшему: посторонних рядом нет, а в клубе очень жарко. — Нет. Это бы могло плохо закончиться. — Рука тянется к кальянной трубке. Затяг. Густое белое облако выходит из легких, клубясь над размазанными девушками тяжелой массой. — О дааа. К гадалке не ходи. Она оторвала бы сначала яйца ему, а потом придушила бы тебя. — Угуууум. Но он больше не суется ко мне. Поэтому переживать не о чем. Мэри выпивает стопку водки и кривится, крепко зажмуриваясь. — Вот… ты же можешь сейчас уйти, да? Ники одиножды кивает. — Могу. Миллер забирает протянутую ей трубку. Но не всасывает. Задумчиво складывает губки бантиком: — А почему не уходишь? Хата есть, работа тоже. Да все есть для нормальной классной жизни — радуйся и кайфуй. Есть действительно все. Но… Это разве «все» будет полным, разорви она свою странную и непонятную связь с Алекс? Остин выравнивается в спине: — Я… Я не знаю. — А по-моему, знаешь, но не хочешь говорить. И даже не мне. Себе. Мутные глаза устремляются на подругу: — О чем ты? — Ты меня прекрасно поняла. — Хочешь сказать, что это любовь? Миллер вскидывает ладони в знак капитуляции: — Это ты сейчас сказала! Не трезвый мозг плохо соображает. Слова путаются и теряются. — Да нет же. Как можно любить того, кто тебя похитил, мучил и издевался? — Согласна: похитил, мучил, издевался, отвоевывал, вытаскивал, баловал и… и… ты говорила, у вас потрясающий секс. — Не говорила я такого! — Николь роится в воспоминаниях. — Ну, великолепный, одна херня. Да. Такое точно вырывалось, когда они прогуливались по парку в один из солнечных и свободных дней. — Секс –вообще не главное. — Да щаз! Ты говоришь это той, у которого его уже месяц не было. И она тебе отвечает: ГЛАВНОЕ! Да, у вас то еще начало отношений. Да, Соло деспот и властитель. Да, она часто подавляет твои желания, хотя ты не сильно и сопротивляешься. Но. Я никогда за два года нашего знакомства не видела твои глаза такими блестящими. Ты смотришь на нее, а у тебя вместо зрачков сердечки. Николь фыркает, отводя взгляд в сторону. — Не утрируй. — Это я еще преуменьшаю. Более того, у Соло точно так же. Но тут посложнее будет, конечно. Та еще броня эмоций. — Тебе кажется! — Ну тогда уходи от нее! Зачем мучиться? Начни сначала и выбрось эту сучку из своего мира. Выбросить? Стать самостоятельной и решать все самой? Перестать чувствовать боль в грудях от страстных губ? — Эм… — Где все слова??? А Мэри победоносно улыбается. — Можешь и дальше себя дурачить, Ники–Мики. Но все уже давно написано на твоем лице. Проиграла с треском. Но ничуть не обидно от этого. Смелость подруги раскрыла некоторые уровни игры, давая возможность следовать дальше. В три часа они больше не могут пить. Не залезет и стопка. Реальность плывет, звуки смешиваются. Уже несколько раз приходилось одной будить другую. Миллер стирает салфеткой давно исчезнувшую на краях стаканов помаду. — Я в хлааам. — Она смотрит на Николь, чья голова лежит на столе, укутанная руками. — И ты тоже. — Немнг…совсм… — Губы не размыкаются, а глаза закрыты. — над. вызвть. маш…маш… такси. Мэри хватает телефон первой, пока Ники медленно тянется к нему. — Я сама. Ты сейчс навызвшь… Она крутит аппарат в руках, пытаясь сфокусировать взгляд. Что-то бормочет в трубку — Николь плохо понимает. Да и не старается совсем. Через полчаса Миллер, попивая минералку и подсовывая ее подруге с целью хоть на грамм привести обеих в порядок, вспоминает: — Там водила уже приехал, наверное. — Она берет телефон. Ищет свой заказ в приложении, хмурится и чертыхается. –Блять. Че за… — Договорить не успевает. В чилауте появляется Алекс. — Ооо. — Удивление и всплеск руками. — Никс, смотри как деваха на твою Соло похожа. Вы из такси? Черные глаза осматривают обстановку, а в частности пьянющих девушек, одна из которых лежит на вытянутой руке подбородком глядя на явившуюся гостью безразличным взглядом. Выдох усталости: — Из хуеси! — Мэри громко смеется, повторяя смешное слово. Алекс наклоняется к своему обмякшему ангелу, всматривается в медленно моргающие глаза и качает головой: — Да вы издеваетесь?! — Неа. Мы просто отрываемся, пока МОЛОДЫ! — громкий крик Миллер с подтанцовкой из поднятых над головой рук. Она словно только сейчас поняла, кто перед ними. — Выпей с нами! К Соло пододвигается шот с водкой. Хочется хоть разок взглянуть, как алкоголь берет власть над черным телом. Но та зыркает в сторону активизировавшейся девушки, а потом возвращается к неподвижному телу, что теперь больше походит на недвижимость. Садится рядом. — Николь? Ты слышишь меня? На голос реагируют. Шевелятся и очень медленно принимают сидячее положение. Ловят фокус, уставившись в лицо напротив, и улыбаются, понимая, кто это. — Киса, ты рбтаешь в такси? Алекс цокает, закатывая глаза. — Да. Подрабатываю. Развожу домой бухих девиц, которые мне сообщения присылают. Ники насупливается, опуская бровки: — Какие это двцы тебе что-то прислают? Соло достает свой телефон, кидая его на стол: — Глупые и нажраные! — Пальцем жмет «плей» в мессенджере: «Уважаемые таксисты…» -голос Миллер. «заберите нас домой, пжлуста. Все. Ждем. Третий чилаут». Остин продолжает хмуриться: — Ты все-таки рботаешь в такси?! Глупо сейчас рассыпаться в объяснениях. Алекс нажимает на кнопку вызова официанта. Дает ему какие-то поручения, и через пару минут рядом с нетрезвыми подругами стоят стаканы со странной мутноватой жидкостью. — Пейте! — дается грозный приказ. Но обе кривят лица. — Живо! Миллер цокает, но делает, что велено. Морщится от горького вкуса и отплевывается. Николь за ней наблюдает. — Я не хочу. Черная ведьма на самой гране своего терпения: — Я что сказала? — Но это гадость… ты вс-всегда подсввшь мне что-то невксное… — Николь! — Поцлуй. -Чего? Ники кладет горяченную ручку на щеку Соло: — Хочу поцлуй. Боги, дайте сил не прибить эту пьяную кошку! Но спорить с нетрезвой бабой — все равно, что доказывать гусю о пользе горчицы. Целует: быстро, больше на отъебись. Получает за эту халтуру недовольный скулеж. Рычит и целует по-настоящему: вкусно и сексуально. Удовлетворенное личико Остин блаженно улыбается. Она облизывает губки и залпом выпивает противный напиток. Через пятнадцать минут туман в разуме начинает сходить на «нет». Алекс знает толк в снятии опьянения. Скорее всего, добыла способ, будучи еще юной, только познающей тропы запойности и забвения. Соло пьет какой-то коктейль, дожидаясь, когда можно будет обеих тусовщиц на собственных устойчивых ногах усадить в машину и развести по домам. — Что на тебе надето? — Это она о кожаном комбинезоне Николь, явно не приходящимся по черному вкусу. Ники сама себя осматривает, не отрывая головы от плеча Алекс. Она и забыла совсем. — А. это я у Мэри переоделась. Не могла же я прийти сюда в спортивном костюме. — А менее шлюшестого ничего не было у нее в гардеробе??? — Хей! — Миллер кладет в рот кусочек апельсина. — Не шлюшестого. Просто откровенного. И да, я ношу только такое. Есть еще официоз и классика. Но сюда тоже в таком не придешь. — Вообще больше ни в каком сюда не придет твоя драгоценная подруга. Николь оттопыривает нижнюю губку, чуть приподнимается и не сильно кусает Соло в шею. — Придет. Получает едва ощутимый шлепок. Ох, и любит эта девчонка играть на нервах. — Завтра поговорим о твоем поведении. Ничегошеньки завтра не изменится. Все как всегда: почитает нотации, поэмоционирует, погрозится, а потом все равно отступит, идя на поводу чего-то внутреннего. -Вы до тошноты милые. — Миллер изображает блевотный спазм. — Поди, дома вас ждет горячий секс?! — Ники ждет горячая ванна и сон! Сейчас прям. Возмущенный вой: на уровне подбородка Алекс: — Уув! Я в силах отдать тебе себя! Ну как не умилиться? Она в силах уснуть с поднятым верхом пижамы и с захваченной ртом Соло грудью. Даже пальцы внутри не способны остановить уставшее тело от выключения. В машине они вместе с Миллер спали всю дорогу, прислонившись друг к другу головами на заднем сидении. Кое-как Алекс довела своего администратора до квартиры. Сама открыла дверь ключом, перед этим наблюдая с минуту, как виляющие пальцы не могут им попасть в замочную скважину. Матерясь сквозь зубы, стянула с подкашивающихся ног обувь и уложила на диван, швырнув на умиротворенное тело первый попавшийся плед. Ххх Нью-Йорк замело в конце ноября. Образовались огромные пробки, спровоцированные белыми тяжелыми сугробами. Очень трудно стало добираться до работы. Ники встает еще раньше, собирается быстрее, чтобы битых два часа медленно маневрировать на полосах магистрали. Как-то Алекс в целях безопасности предложила той оставаться в своей новой квартире после затяжных смен, безвыходнОго периода и агрессивного снегопада. Но получила категоричное «нет». Внутренне ликовала от этого ответа. Сегодня работает только Остин. На часах четыре десять, когда она вяло сползает с кровати. За окном темнота и завывает ветер. Нужна минута, чтобы посидеть на краю, освобождая разум ото сна, а потом плестись в душ. — Хочешь, отвезу? — Соло, конечно же, тоже просыпается. Ей сегодня везет — она дома. Ники поворачивается. Несколько секунд смотрит на темный силуэт, опускается и целует в губы, отыскав их своими с первого раза: — Нет. Отдыхай. Ты и так работаешь на износ. Встает. С кресла берет теплый халатик, чтобы прикрыть нагое тело. Шлепает босыми ногами в ванную комнату, где греется под горячим потоком, закрыв глаза. Возвращается в спальню спустя пятнадцать минут. На ней теплый белый свитшот и такие же штаны. В больнице переоденется во что-то полегче. Алекс уже окончательно проснулась, но еще лениво валяется в постели. — Вроде бы снег перестал. Дороги должны быть посвободнее, — ее еще не отошедший от сна хриплый голос прогоняет по телу Николь порцию мурашек. — Надеюсь. Лучше лишний час на работе посидеть, чем ехать не пойми как. — Или лучше приподнять кофточку и… — Нет уж. Тогда я точно опоздаю, — говорит, а у самой меж ножек начинает тянуть и пульсировать. Нужно ускориться. Опять быстро целует свою черную королеву в губы и уносится прочь, услышав на прощание разочарованный скулеж. Ххх В Грейси-Сквер добирается быстро. По коридорам, как зомби, передвигается сонный персонал, то и дело сшибая что-то очень тяжелое на своем пути. Николь переодевается, просматривает свой ежедневник, рассовывая по полочкам сознания сегодняшние дела, А закончив, отправляется за горячим чаем к аппарату на первом этаже. Кейси приходит не в духе. Постоянно огрызается на Мили, фыркает. Она не выспалась. И сегодня ей это вряд ли удастся. Берет карты своих пациентов и топает в палаты для обхода. — Не дотрах, поди, — как всегда кидает Том неподходящую шуточку, роясь в своем телефоне. Николь неодобрительно пронзает его взглядом и тоже идет к своему первому пациенту- Миссис Мэвис. У нее сердечная ишемия. Нужно поставить утреннюю капельницу с аспаркамом, проверить все показатели, а заодно выслушать новое воспоминание из юности. — Ты такая милашечка, дорогая, — почти с порога звучит комплимент после громкого приветствия. Значит, сегодня у кого-то хорошее настроение. — Мистер Мэвис, упокой Господь его душу, непременно бы положил на тебя глаз. — Ники улыбается, возясь с железным штативом. — Он был тем еще засранцем. — Но вы ему прощали все его выходки. — Остин перетягивает тугим жгутом сморщенную долгой жизнью руку, пытаясь отыскать фиолетовую нить для иглы. Она уже не раз слышала о покойном муже от своей подопечной, и не раз все истории повторялись. — А как же? Я создана была не для работы. Пф. Он меня содержал. Ну и что, что шлялся на сторону. Подумаешь?! Будто твой не ходит. Николь вставляет острый предмет в вену, вызывая громкий «айк»: — Нет. Не ходит. — Выпрямляется и смотрит в карту, отыскивая глазами последовательность дальнейшего лечения. Миссис Мэвис тянет улыбку: — Ну конечно. Ты вон какая хорошенькая. Зачем искать кого-то другого? А я всегда была так себе. — Ну что же вы? — взгляд отрывается от исписанных листов и с долькой нежности опускается на усыпанное складками лицо довольной старушки. — Мне кажется, что вы были великолепны. Потому что даже сейчас это не изменилось. Смех заливает палату: — Ох и подлиза ты. Твоему пареньку крупно повезло. Такую отхватил: умница, красавица, еще и юмористка. «Кто еще подлиза», -думает Николь. — Девушке, — говорит, едва сдерживая смешок, когда лицо миссис Мэвис вытягивается. — Девушке? — Девушке, — повторяет, разворачиваясь к выходу. — Так это же еще лучше, солнышко! — кричат вслед. — Никаких членов и дерганий. Только язык и пальчики. До самой ординаторской Остин не может унять веселую истерику. Ей все больше нравится ее работа. К обеду поднимается вьюга. По новостям, что смотрят медсестры за стойкой, передают небывалое количество осадков. Такое впервые за несколько десятков лет. У окна в столовой Николь с грустью бросает взор на улицу: глаза слепит белизна. А больше ничего и не видно. «Скоро твой день рождения», — как-то в постели после очередного раза тихо, почти шёпотом говорит Соло, выводя пальцем узоры на голенькой спинке лежащей на ней девушки. «Есть пожелания?». «Хочу туда, где тепло», — отвечает задумчивая Николь, уставившись на летящий снег в свете луны. «Значит, отпразднуем на Шри-Ланке»… Звучит сирена. Почти все подскакивают с мест, оставляя недоеденными свои порции, и выносятся в коридор. И резиденты не исключение. Авария на Бэверли драйв. Столкнулись с десяток автомобилей по вине разбесившегося погодного ненастья. Много пострадавших. Их завозят на каталках, сортируя по тяжести и срочности оказания помощи. Слышен плачь ребенка. Ему почти оторвало руку. Парня лет двадцати семи не успевают доставить в реанимацию. Разворачивают каталку и везут к отдельному лифту, ведущему в подвал. Там морг. Ники теряется. Не знает, за что хвататься. Но громкий грубый голос Бэннет приводит ее в себя, отправляя в палату, где ждет помощи девушка с глубоким рассечением в области плеча. Следующий в списке травмированных — подросток лет тринадцати. У него выбито колено. — Придется потерпеть, — Остин пытается улыбаться ему, суетясь в отведенном ей кабинете. Ее ручки зажимают надколенник и плавно надавливают. Крик ломающегося голоса закладывает слуховые каналы. Дальше ее сгребает с собой в операционную Ким в качестве ассистента. Нужно в самые кратчайшие сроки спасти мужчину, у которого в результате удара открылось внутреннее кровотечение. Только к двенадцати измученные резиденты встречаются в ординаторской. Ни у кого нет сил. Мили вообще на полу у теплого панельного радиатора. Прижалась, почти выключаясь. Сейчас в Грейси-Сквер тишина. Помощь оказана, кричащих в болезненном спазме нет. Приемное отделение опустело. — Если я не выпью что-нибудь бодрящего, — еле ворочает языком Кейси, — я умру. И Николь с ней солидарна. Она снимает с головы тугую резинку, убирающую в пучок ее волосы, и массирует голову пальцами. Она еще не проверяла свой телефон. Наверное, Алекс писала. Точно. В четыре от нее поступило уведомление: «Маленькая моя, так и знала, что этих недоумков к тебе повезут. Новости нас «радуют» как и всегда. Не сомневаюсь, что ты вывезешь, но особо не усердствуй. Никто не оценит))». Ники, улыбнувшись усталой улыбкой, отвечает, хоть и очень запоздало: «Вывезла). И многие оценили, учитывая, что я причастна к их спасению», — в конце она ставит смайлик с высунутым языком и блокирует телефон. — Тогда умирай. Том забрал последнюю капсулу эспрессо. И довольный уселся на диван. Кофе закончился, а сходить за ним в магазин сродни несуразной байке. — Пойдем вниз. В автомате есть. А я чай возьму. Хоть бы был с мелиссой. Они вместе шествуют по коридору к лифту. Ни одна, ни другая и варианта не рассматривают, чтобы спуститься по лестнице. Каждая мышца дает о себе знать. Кейси жмет кнопку: — Такое ощущение, что меня пропустили через мясорубку. — А меня через соковыжималку. Обе смеются, когда двери лифта разъезжаются. Приходится затормозить: в нем парамедики в чёрной форме и каталка. Ребята сегодня тоже работают на износ. — Хоть бы на нас не повесили, — у Кейси непроизвольно кривится лицо. — Тут скорее реанимация. Он на ИВЛ. Значит… — Николь холодеет, когда один из парамедиков быстро отходит от изголовья каталки, чтобы схватиться за ее боковую часть. Залитое кровью лицо и волосы. Со свисающей руки тоже струится багровая жижа, вытекая из рваной раны от плеча до кисти. Одежда разорвана или разрезана с целью оказания медицинской помощи. На груди и шее содрана кожа до самого подбородка. Только по отдельным клочкам оставшейся ткани верха и выглядывающего пояса штанов из-под измазанной ржавыми пятнами простыни можно понять, что на человеке черное. Черное! Предчувствие впивается в разум острыми когтями. Раздирает его. Последнюю безапелляционную точку ставит аромат, тянущийся невидимым шлейфом. И забирающийся в носовые пазухи: индивидуальный парфюм. Кофейно –древесный. Переплетенный с неизменным сигаретным дымом. Николь задыхается, провожая взглядом по длинному коридору быстро удаляющихся в сторону блока «А» медиков, держащих, возможно, в своих руках жизнь той, что должна сейчас быть дома. Она сейчас дома! Она дома!!! Остин срывается с места, догоняет каталку за пару секунд. Пугает сосредоточенных врачей своими действиями. Отшвыривает в сторону Хариса, что сегодня дежурит в ночь и помогает сейчас в транспортировке пострадавшего до необходимой конечной точки с целью начать незамедлительную реанимацию. Смотрит на почти неузнаваемое замершее лицо. Дрожащими руками вытирает с него кровь, осторожно касаясь закрытых век. Бледнеет, пытаясь снова начать дышать, и громогласный надрывистый крик разносится по всему этажу, пробирая до костей каждого, кто невольно может его слышать. Она не дома.