Лего

Николь не пускают в операционную. Но из предоперационной вытащить не получается ни у кого. Она почти срослась со стеклом, через которое видно, как суетится анестезиолог, как доктор Харис подстраивает под себя стол, как ассистент Озборн сосредоточенно проходится взглядом по разложенным инструментам. Как медсестра считывает и записывает на планшетный лист жизненные показатели. А ОНА лежит: умиротворенная, неподвижная и… не живая. Это разве реально? Когда Соло теряла контроль? Когда не отдавала приказов и не нагибала происходящее в свою сторону? Сейчас. Харис мешкает. Он ждет Ким, изучая повреждения на теле перед ним. Николь хочется ударить его. Закричать, чтоб шевелился. Делал свою работу. Но, Слава Богу, хирург Ким здесь. Вбегает, словно ураган. Моет руки, ей натягивают хир.костюм, и вот она уже внутри. Ники не двигается почти час, пока больничные боги ловко воркуют над ее черным ангелом. Внутреннее кровотечение. Повреждена брыжейка. Есть разрыв селезенки. Видимо, Алекс ударилась животом. А это значит… Значит, она была на мотоцикле. В машине всегда есть подушки безопасности. Николь громко воет. Ким что-то говорит Харису. Он хмурит брови, приподняв голову. Смотрит на операционный монитор, зажимая в пальцах корнцанг. Остин не мигает. Все ее тело напряжено до боли. В горле сушь. Ей необходимо знать, что происходит по ту сторону стекла. Жизненно необходимо. Большего страха она не испытывала никогда. Ни с отцом, ни с кем-либо еще. Страха потери. Смерь мамы была смягчена неокрепшей детскостью и не сформированным сознанием. Нет! Она не готова! Уже не готова отпускать! Александра Соло — часть ее души! Часть ее сердца! Нельзя на живую вырывать что-то из этого! Ассистент Осборн внимательно смотрит на доктора Ким, что-то ему говорящую, кивает и подходит к углу, где находится кнопка вызова. — Доктор Адамс, немедленно явитесь в 3 операционную Блока «А». Адамс? А он разве не дома? Скорее всего, уже здесь. Ради Соло точно подняли и согнали всех специалистов. Эта девушка очень важна для больницы. Но… Адамс — кардиохирург. Николь сжимает зубы. Только не повреждение сердца. А вызов специалиста кардиохирургии говорит именно об этом. И она уже готова сама бежать за ним спустя долгих семь минут. Где его носит? Почему вокруг все будто в замедленной съемке? Нужно действовать мгновенно! Нужно бросаться в огонь трезвого принятия решений. А главное — правильного! Нет шанса на ошибку! Дверь предоперационной открывается. Наконец-то! Мужчина в белом халате вплывает в помещение и как-то очень нерасторопно подходит к стеклу, становясь рядом с Остин. Она не сводит с него шокированных глаз: — Доктор Адамс, вам нужно туда! — указывает внутрь операционной. И голос ее холоден, напорист. Вот-вот бросится на него и загрызет за столь не профессиональное поведение. Кардиохирург почти незаметно приподнимает уголок губ, рассматривая лицо белой, как полотно девушки, выдыхает и тычет на кнопку связи смежных комнат, что слева от него: — Харис, заканчивайте и зашивайте. Повисает тишина во всей третьей операционной. Ни один человек сейчас ничегошеньки не понимает. — Дэв, ты чего? — Спрашивает Ким, подлетая к динамику с той стороны и стуча по красному кружку, вдавливая его. — У Соло отказ от реанимации. Официальный и заверенный. Остин не чувствует ног. Отказ? — Отказ??? — Именно. На теле где-то есть метка. Посмотрите внимательно. Несколько секунд понадобилось, чтобы врачи в хир.костюмах, с измазанными в кровь руками переварили информацию и судорожно принялись осматривать ушедшую в мир забвения Алекс. — Да нет тут ничего! — Харис начинает закипать от злости. — Не переворачивать же нам ее с внутренностями наружу, в самом деле. У Николь из носа струится кровь. Сознание сосредотачивается в одной точке, уже не черной, как привычно глазу — все остальное размыто. Она смотрит на стол, где тлеет жизнь в слабом теле ее главной беды, и понимает… знает. — Нашел. — Ассистент Озборн указывает за ухо Соло. — Ну и место она выбрала… — Блять… — тихое из уст Ким. — Зашиваем. Больше Остин ничего не слышит. Падает навзничь и проваливается в пустоту. Ххх Ее волной подбрасывает в кровати, и глубокий громкий вдох разносится по округе. — Тише, тише! — Кто-то рядом. Надо привести свой мозг в порядок. Собраться. Трясет головой. Ладонь сжимает что-то мягкое под собой. Осматривается: она в какой-то из палат. Рядом Мэри, держит ее за руку. У окна стоит Кейси, а у дальней стены — Мира. И только увидев заплаканную последнюю, в памяти по нарастающей начинает бурлить все, что было до обморока. Все. — Алекс? — Не получается полностью задать важнейший вопрос. — Надо успокоиться. — Мэри протягивает стакан с водой. Но Николь его игнорирует, глядя с надеждой в голубые глаза. — Мэри, ответь. Явно нервничая, Миллер отводит глаза в сторону. У некогда смелой девушки сейчас лицо исполосовано трусостью и страхом. Ники считывает это. Вот-вот вновь потеряет сознание. -Мира? — В глазах собираются слезы. Но в них столько надежды. А Дэвис не сдерживается. Из нее вырываются рыдания и всепоглощающая боль. Она закрывает лицо ладонями. Плечи трясутся в тихом плаче, а ноги едва держат, желая подогнуться. — Пока жива. Кейси. Она оказывается сильнее других и упрямо выдерживает напор карих глаз на себе. — П-пока? — Да. У нее повреждение митрального клапана и отказ от реанимации. Адамс…- Вот и у Кейси появляется горечь от судьбоносных слов, что, скорее всего, повлекут за собой душевный болевой шок. — Отказывается проводить операцию. Риск остановки сердца в процессе более 80%. А возобновлять его деятельность запрещено. Господи! Это сон?! Всего лишь очередной кошмар! Как она забыла по это чертово тату? Как? Почему не посмотрела? Она долгими минутами разглядывала тонкую полоску на руке и спине, усыпанную красными отпечатками. Проводила по ней пальчиком — от начала до конца. Даже настаивала, чтобы Соло убрала следы бывших деталек, чьи частички запечатлены на ее коже. «Это мое прошлое, маленькая. И оно останется при мне», — получала тихий шепот в ответ. Дула губки, а потом наслаждалась отвлеченным «извинением» в виде языка меж своих ножек. Ее отпечаток так и не был нанесен на последнюю ветку черной прямой. — Нет! — Раздирающая истерика выбивается наружу, сметая каждую частицу нормальности на своем пути.- Как это возможно? — Николь ищет ответ в глазах каждой. Ждет, что хоть кто-то ее успокоит. Но все молчат, уперев взгляды в пол. — Мира??? Дэвис прикрывает рот. Старается взять в руки остатки самообладания. — Это правда, детка, — говорит, а у самой белеет лицо. — Она это сделала после того, как попала в аварию первый раз на чертовом мотоцикле. Сказала, что конец должен быть конечным. Я не… — плачь не дает договорить. Ники резко садится: — Почему? Зачем она вообще на него села??? Там же метель??? — Вчера были гонки. Они каждый год. Именно в определенный день ноября. Выбирают его жеребьевкой. И там уже не важны погодные условия. Гонка? Она ни словом не обмолвилась. Даже намек не сделала. Зная, что будет скандал. Знала, что Остин ее не пустит. Не хотела нагнетать и пугать свою мнительную девочку. И каков результат? Фатальность и скорбь. Без операции она умрет. Умрет вовремя, без завода сердца, остановись оно. И даже если все выйдет благополучнее некуда, она может умереть после. Что же ты наделала, Лекси? Погубила и себя, и тех, кто тебя любит одним импульсом. Ххх Рука теплая, но безжизненная. Вокруг огромное количество разных аппаратов, поддерживающих увядающую жизнь. Главный — кардиомонитор с нестабильной кривой. На лице рана от треснувшего забрала. И это самое малое, что могло быть, не надень Алекс шлем. Вряд ли черепная коробка тогда подлежала бы восстановлению, учитывая ее встречу со скалой. Ники гладит не реагирующую ни на что ладонь, с трепетом зажимая ее в своей. «Насколько тебя хватит?» — крутится в голове, а слезы капают на белую простынь, увеличивая потемневшее пятно на ткани с каждой секундой. Здесь уже побывала чета Соло. Утром. Эсмеральда голосила, а Кит хмуро рассматривал свою полуживую дочь. Он ничего не может сделать. Алекс знает толк в узаконивании ее решений. Прорабатывает все настолько тщательно, что ни один юрист не сможет сломать выстроенного. — Мы устроим все, как ты бы хотела, доченька, — темные кудри взлетают ввысь, откинутые изящными пальчиками, облаченными в украшения и бриллианты. — В своем последнем особняке ты будешь как принцесса. Обещаю. На этом слове и сорвало тоненькую грань, скрепленную лишь единственным волоском. Мира. Она до этого молча наблюдала за всем, прижимаясь к стене. Не издавала ни звука. Просто смотрела на лицо своей золотой Лекси под ИВЛ и думала, что жизнь уже не станет прежней. Но эти слова выдернули ее из своего треснувшего мирка. — Что вы несете??? — Сильный рявк, вырвавшийся наружу, заставил затрястись картину над ее головой в тяжелой стеклянной рамке. — Она жива еще!!! И, я верю, она выкарабкается! Вам на зло! Всем вопреки! В сторону матери Алекс летела отборная брань, которой удивлялась и сама Дэвис. Откуда она ее вообще знает? Понятно откуда. Ее учитель своей персоной и собрал их здесь, в одной комнате. И сейчас гордился бы своей ученицей, гордо скрещивая руки на груди. Ники подносит тыльную сторону ладони Алекс к губам. Прижимается к коже и закрывает глаза. Возможно это последняя минута, когда она может касаться ее еще теплой. Еще дышащей, хоть и не самостоятельно. В марте такой исход оживил и освободил бы Николь навечно. В ноябре он калечит ее и дает пожизненный срок. Срок мучений, внутреннего разложения и скорби. Когда удалось сползти с кровати, где Остин находилась после обморока, она, не чувствуя под собой пола, помчалась в кабинет Подольски. Он принял девушку, невзирая на ее маленькую роль в его больнице. Знал, кто она для Соло. Все знали. — Мы собирали консилиум. Приглашали больших специалистов в кардио, мисс Остин. Мы советовались с юристами, — он устало тер глаза. Скорее всего, не спал больше суток. Как и многие в Грэйси- Сквэр — Но ответ всегда только один. — Почему??? — вцепившись в свои бедра, кричала девушка, утратившая за последние 24 часа все свои слезы. — Она же может продержаться! — А может и не продержаться, — доктор хотел взять в свою руку дрожащую ладонь Ники, чтобы хоть на миг ее успокоить, но ее с остервенением вырвали. — Хирурги не возьмутся. В бумаге, что нам предоставил представитель мисс Соло, четко прописаны последствия, которые повлечет за собой запрещенная реанимация. Карьера доктора, что этим займется, сломается по щелчку. — Она не пойдет на это! Теперь уже нет! Поймите! Алекс изменит решение, как только выздоровеет. Я знаю на сто процентов, что будет иначе! — Знает. Точно знает, что спасшего ее не будет ждать наказание. Может даже наоборот. Ей теперь есть к кому возвращаться. Есть тот, кто ее ждет всеми молекулами и частицами души. Глупая бумага была составлена, когда в жизни у Соло господствовала тьма. Когда не хотелось дышать земным воздухом, не хотелось находиться рядом с земными созданиями. Сейчас же все изменилось! — Я понимаю, мисс Остин, ваши чувства. Знаю, что вы друг для друга много значите, но… Этого мало, чтобы дать кардиохирургам зеленый свет. Они в первую очередь должны думать о себе. А здесь, с какой стороны не посмотри, сплошь красный: либо срок, что пугает одной перспективой, либо смерть на столе, что так же может повлечь за собой негативные для работы последствия. Ххх Воздух будто огненный — так тяжело им дышать. Николь, не поднимая ступней и натыкаясь на все подряд, не замечая, плетется по длинному коридору. Его стены напирают, желая сомкнуться и раздавить. Пришло время прощаться? Пришло время отпускать? Время надевать на себя черное, время смотреть на деревянный ящик, время целовать холодный лоб, время кидать горсть земли… Ручка в палату скрипит. Ники вползает внутрь. Там полумрак. Она сама выключила свет, когда выходила. Алекс не любит яркое освещение. И если бы она пришла в себя, то получила бы встречающий ее дискомфорт. — Мне очень жаль, — басом гремит голос, заставляя Остин громко всхлипнуть. — Тяжело терять любимых людей. — Доктор Адамс, что вы здесь делаете? — Она не рада. Никому она сейчас не рада. Ей никто не нужен рядом. Ни люди, ни их пустые дежурные слова, поддержка. А бесполезный докторишка, который сейчас, как безрукий музыкант, и подавно. Она садится на свой стул рядом с кроватью Алекс. Вновь берет ее за руку. В свете настенных светильников умиротворенное лицо становится еще более бледным. — Я снимал показатели, — отвечает доктор, стоя по другую сторону больничной постели. Уставший, вымотанный вздох: — Для чего? Для отчетности или самоудовлетворения? — Николь… Не ищи во мне врага. Пойми, целый ряд связующих факторов заставляет меня не браться за спасение. — Хватит! — озлобленность склизким боем брызжет наружу. — Просто берите, что надо и убирайтесь. Она уже не в силах слушать, как все хотят помочь, но не могут. Что их руки тянутся, но они связаны. Устала. Алекс продержится столько, сколько сможет. А Николь будет рядом. Будет рядом каждую последую минуту. — Я понимаю твою злость и отчаяние. И не злюсь. — Мне плевать на вас и вашу сердобольность. — Знаю. Сейчас тебе плевать на все. — Доктор Адам обходит кровать, становится за спиной Ники и неуверенно кладет ей на плечо руку. Но ее грубо сбрасывают. Вздох: — Показатели критичны. Это очень страшно. Но ты сильная. Ты справишься. — Развернувшись, кардиохирург следует к выходу. Останавливается, бросая тихое: — Иногда мы теряем, чтобы обрести. Дверь захлопывается, а Николь опускает голову на бедро Алекс и отдается очередной порции слез. Ххх. Уже третий день ада. Остин практически не спала. Она не может думать, ни с кем не хочет общаться. Просто находится в палате у все больше удаляющейся в потусторонность Алекс, разговаривает с неподвижным телом, уверенная, что ее слышат. Не ест ничего. Организм ослаблен. Практически истощён. Мира вокруг не существует. Сейчас Ники на парковке. С Соло осталась Мира. Она часто приходит. Молча наблюдает, как две жизни, сплетенные в одно, вянут: каждая по своему, и заходится немым ужасом. Ей с большим трудом удалось уговорить вымотанную девушку отправиться домой, принять горячую ванну и переодеться. «Я останусь с ней, не волнуйся! Ты не делаешь лучше, истязая себя. Представь, как Лекси бы злилась на такое!» Действительно бы злилась. Срабатывает. Ники стоит, уперевшись лбом о холодный машинный металл. Здравые мысли все время расплываются, теряя последовательность действий. Нужно открыть дверь. Сесть на сидение и завести мотор. А в голове: сколько раз за сутки ее сердце сделало ударов? Достаточно ли, чтобы протянуть еще немного или … Из руки вдруг кто-то вынимает ключи: — Так... Я отвезу тебя. И не смей противиться. В таком состоянии ты точно не сядешь за руль. Опять Адамс. Проклятый Адамс, что все чаще появляется в ее расшатанной реальности. Тошнит от такой навязчивости. Но спорить просто не хватает сил. Он усаживает ее на пассажирское сидение, пристегивает. Садится рядом, и они медленно двигаются в сторону выезда с подземной парковки. Кроме адреса Мэри, Ники ничего не говорит. Опирается головой о стекло и смотрит в прострацию. Ее и не трогают. Только тихо настраивают радио с более-менее успокаивающими композициями. Ехать минут двадцать. Первый поворот. Второй. Подъездная площадка. — Я припаркуюсь здесь, — говорит Адамс, останавливаясь возле придомного магазина на положенное для парковки место. Николь молчит. Тянется на заднее сидение, забирает спортивную сумку со своими вещами. Мэри ее уже ждет. Она хотела забрать подругу, но с Остин сейчас лучше не спорить — сказала, что доедет сама. Кардиохирург передает ключи, касаясь пальцев Ники своими. Их глаза на секунду встречаются: голубые- мягкие, карие –пустые. Николь отдергивает свою руку и тянет ручку, чтобы убраться. — Николь! — Девушка злобно рычит. Достал уже. — Я могу помочь Соло жить, — звучат слова, и сердце пропускает ритм. Остин почти падает назад, успевшая приподняться, и захлопывает на автомате приоткрытую машинную дверцу. Ее будто кто-то встряхнул сейчас. Она правильно поняла? Он может… Что??? — Что вы сказали? — кажется, что ее голос звучит как чужой. — Я сказал, что могу помочь Соло жить. Сделаю операцию. — Но… — Невзирая на запрет. Все посторонние звуки исчезают. Есть только он сейчас. Его слова и глаза. — К-как это? Доктор Адамс открывает окно, чтобы впустить свежий воздух. Молчит, чем заставляет нетерпеливость Николь бурлить внутри. — Операция сложная. И, скорее всего, может случиться остановка. Даже не раз. Но… Я готов рискнуть. — Он с теплом и пониманием вновь смотрит в темные глазки. — Я не могу смотреть, как ты таешь. Боюсь даже представить, что будет с тобой, когда… — он осекается. — Поэтому я помогу. Господи! Ты есть! Ты есть и ты сейчас в лице доктора Дэвида Адамса. Руки Николь дрожат, сжимая сумку на ногах. Она не может сейчас правильно реагировать. Просто приоткрывает рот и дышит, дышит, дышит. Есть шанс вернуть ее! Есть шанс вновь услышать ее голос. Уткнуться в ее шею и вдохнуть аромат сигарет и кофе. — Доктор Адамс…- Сейчас. Сейчас она найдет все слова, которые обязаны быть произнесенными. — Я… Вы… — Так, соберись, — уже улыбается мужчина. Все выскажешь потом. Но для начала ты должна поесть, расслабиться и выспаться. Пообещай! Очень заботливый наказ. — Об-бещаю… — Хоть и не уверенна, что она сможет выполнить. Ни кусок в горло не полезет, ни сон не придет. Адамс смеется: — Все будет хорошо. — И теперь это не просто слова. Николь быстро-быстро кивает. Нагибается и целует мужчину в щеку. Теперь нужно бежать и с криками радость повиснуть на шее у Мэри. Второй раз тянет автомобильную дверную ручку. Но на ее предплечье смыкаются пальцы: — Николь… — Лицо доктора Адамса теперь серьезно. Он смотрит куда-то в панель. — Я очень рискую, ты же понимаешь? — конечно, понимает. И ценит его риск. Но когда Алекс очнется, то все сразу поймут, что зря переживали. — Поэтому я вынужден… Остин пытается соображать: — Вынужден что? — Я вынужден выставить условие. Что? — Условие? — Да. Мне необходимо обезопасить этот свой импульс. Я сделаю операцию, а ты… Ты выйдешь за меня замуж. И снова бросок из рая в преисподнюю. Бум.