Лего

У Адамса щека почти налилась синевой, когда маленькая ладонь Николь зарядила ему тяжелую пощечину. Она вылетела из машины, ничего не замечая на своем пути, и фурией метнулась в объятия подруги. Так горько плакала на ее плече. Сжимала руками, пытаясь унять свою боль и страх. Как он посмел предложить ей такое? — Долбаный кретин! — Мэри капает в стакан с водой успокоительное, которое предназначается для шокированной Николь, последними словами вспоминая Адамса, что так нагло хотел забрать в свою власть убитую горем девушку. Ники сидит на диване, колени подтянуты к носу. Ее трясет, колет иглами в каждый нерв, а в голове ураган. Ублюдок! Он прекрасно знает, что Соло, очнувшись, ничегошеньки не предъявит этой больнице, а в частности ему. Наоборот. Но.… Но все равно хочет сделать Остин своей. Давно изъявлял это желание в немых нахрапистых поступках, но именно сейчас появился момент, когда она уязвима и трещит по швам. Никакая это не страховка. Плата. Да, именно. Это плата за его снисходительную добродетель. — Я готова убить его, — говорит, стуча от злости зубами. — Задушить и глазом не моргнув! Мэри передает стакан в дрожащую ладонь. Садится рядом. Несомненно, она понимает ярость, затмившую пеленой карие глаза. Знает, что ее надломленная подруга сейчас в тупике, а стены движутся и напирают, желая уничтожения. — Пей. Тебе нужно успокоиться. Принять ванну, поесть. И главное, выспаться. — Нет! — Николь вскакивает на ноги, и вода из стеклянного сосуда выливается ей на штаны. Но она будто не замечает. Уцепив себя за волосы, впившись в кожу головы, девушка мечется из стороны в сторону. Мысли жужжат, как осы в улье, жаля со всех сторон и не жалея ни на грамм. — Ничего не хочу. Ничего. — Но… — Ей надо жить, понимаешь? — Статуей останавливается напротив Миллер. — Ей… — Делает говорящую и заполненную глубиной своих мыслей паузу. Сдается. Снова падает в мягкое сидение и опускает голову, утыкаясь взглядом в пол. Мэри все понимает и без слов. Зачем они, когда вся душа как на ладони? Притягивает подругу к себе, сжимает что есть мочи, и та утыкается в ее грудь. Слезы. Опять эти дьявольские соленые капли. Кажется, она столько не плакала за всю свою жизнь. А эти два страшных дня заставили ее тонуть в собственной влаге, всплывая и погружаясь раз за разом. — Любишь ее? Два слова — как вся вселенная. Как россыпь созвездий на черном полотне неба. Только через несколько секунд следует едва заметный положительный кивок. Любит. Николь Остин любит свою мучительницу и деспота. Она влюбилась в Александру Соло. И прежней уже никогда не станет. Ххх — Лекси, — Она вновь здесь. Вновь сжимает нереагирующую на ее прикосновения ладонь. — Прошу тебя… Не уходи. — Мэри удалось настоять на своем: Ники приняла ванну, переоделась. Съела лишь маленький кусочек тоста. Да и то запила огромным количеством воды, пытаясь пропихнуть его в горло. Но не спала. Она не может уснуть. Теряет связь с реальностью, путается в словах. Но заставить организм отдыхать не может. Миллер не пустила ее за руль, привезла сама. И теперь вновь белая палата в полумраке, пищащие мониторы, трубка ИВЛ и она не живая, но пока и не мертвая. Черное тело еще держит в себе жизнь. Не уходит. Но тает. Показатели падают. До полного исчезновения остается только остановка сердца, которое никто не будет заводить и спасать. Ники опускает голов на живот Соло, обратившись взором к ее лицу. Улыбается, вспоминая, как неделю назад она проснулась от шума дождя и громких порывов ветра. В комнате господствовал полумрак. Алекс спала, закинув руку за голову, тем самым давая возможность удобно устроиться на своей ключице. Сон рассеялся, гонимый разыгравшейся не погодой, и Николь стала рассматривать так редко умиротворенное самолюбивое создание: закрытые веки с густыми черными ресницами слегка подрагивали, ровный нос размеренно дышал, а пухлые бледноватые губы приоткрылись. Легкая черная майка сползла с плеча, сдвинутая ерзанием неспокойной девушки, и под ней виднелась неприкрытая топом грудь. А что если… — И не думай даже, — прогремел расслабленный голос на низкой октаве. Остин закусила губу. Ну и чуткий сон. — Грудь я люблю только брать. А иначе, наверное, и не могло быть. Она будто чувствует вибрации на низких частотах. Ники тихонько рассмеялась. — Я и не думала, — Вздохнула и хотела откатиться на свою половину кровати, но тут же была прижата чужим телом без возможности двинуться. — Ага-ага. — Соло плотнее навалилась сверху на уже вовсю смеющуюся девушку и принялась играючи покусывать ее шейку и линию челюсти. — Твои задуманные авантюры всегда написаны на лице. Николь закатывалась от щекотки и пыталась сгруппироваться. Но была слабее. До утра, под грозу и визиг ветра они любили друг друга с особой нежностью и неотъемлемым желанием. И может, из-за того, что Алекс даровала в эту непогоду ей новые чувства, создавала, писала новые воспоминания, дождь теперь у Ники не вызывает того, что рождал со времен смерти ее мамы. Он пахнет сигаретами и кофе. Он звучит нотками ее голоса. Он льется ее образом — живым и теплым. А сейчас перед ней просто тело. Где летает ее душа? Что видит? Нельзя так ворваться в чью-то жизнь, навести там свои порядки и уйти. Нельзя переправить человека через реку ненависти на берег любви и раствориться. Нельзя подсадить на свою сущность, как на наркотик, а потом забрать остатки и сжечь в голодном пламени. Нельзя. Николь все время прокручивает в голове возможность сломать систему и обойти эту долбанную бумажку, в которой сосредоточена вся черная жизнь. Она даже Айру подключила. Позвонила ей, стиснув зубы. И та прибежала. Плакала и что-то просила, обращаясь в пустоту. Взывая к Богу. Николь так сильно ревновала, что ее кулаки не разжимались добрых десять минут. Но сдержалась. Дала возможность блондинке, искренне убитой горем, выплеснуть на некогда любимую всю свою боль и отчаяние. Айра пыталась найти лазейки. Билась, боролась, рыла. Но… Ничего. Все тоже и все с тем же исходом. Каждый последующий день, каждый час и минута — может стать последней каплей. Смертельной каплей. Николь встречалась с Сэмом Коулманом. Настаивала на его влиятельности и могуществе. Холодно доказывала, что Соло ХОЧЕТ ЖИТЬ. Что бумагу создала в не самый положительный момент своей жизни. Но тот жал плечами. Не может он идти против закона. Не может заставлять врачей действовать против своих принципов, в которых они, несомненно, оказываются правы. Зарычав громко и истошно, Ники, вылетая из его кабинета, со всей своей силы хлопнула тяжелыми деревянными дверьми. Четвертые сутки. Долбанные сутки в преисподние и мгле. Николь спит, сидя у кровати Соло и положив голову на ее тело. Организм не выдерживает. Сдался. За все это время он отдыхал в общей сумме часа три, продолжая душить в созданных сознанием сновидениях. Громкий противный писк вырывает ее из плена сна. Она подскакивает, не сразу понимая, что происходит. Но тревога и паника наперебой кричат о том, чего так сильно она боялась. Нет! Николь что есть силы бьет по красной кнопке вызова над кроватью. Сама, тяжело дыша, вцепляется в плечи Алекс: — Не смей! — кричит. — Не смей, слышишь??? — В палате появляются люди. Много. Но Ники не реагирует. Ее руки смыкаются на не дышащей грудной клетке уходящей Соло, вжимаясь до ломоты в костях. Раз-два-три. Врачи же, не зная, что им делать, застывают, словно восковые скульптуры. Бесполезные и не живые. — Сделайте же хоть что-нибудь!!! — не останавливаясь, рычит рыдающая Остин. — Не имеете права оставлять человека без помощи! — Николь…- Беннет кладет на плечо отчаянно пытающейся завести черное сердце девушке руку. Та ее сбрасывает. Еще больше скалится, злится. — Она… Ники, тебе надо… Николь разворачивается так быстро и так рвано, что доктора, которая имела смелость к ней подойти, отбрасывает назад волной ярости. — Вы все долбанные ублюдки и циники! Я ненавижу каждого из вас! Крик в пустоту. Никто не смеет выдавить из себя и слова. Все понимают, почему вдруг девушка из приветливой и доброй превратилась в озлобленную и холоднокровную. Понимают и прячут виноватые взгляды. В обители спасения и борьбы сейчас бездействие и сдача позиций. Остин издает душераздирающий вой, вскидывая голову к потолку. Рвет волосы на своей голове. Писк кардиомонитора уже сросся с ее слухом. Проник в мозговые извилины и оккупировал их территорию Вновь поворачивается к Алекс, лицо которой уже начало наливаться неестественной бледнотой. Падает на колени перед кроватью, задевая локтем капельницу, которая летит на пол и впивается в еще теплое тело пальцами. Сжимает что есть мочи. Будто пытается дотянуться до души и не дать ей уйти, ухватив за развивающийся подол черного плаща. — Ты обещала! — Безысходный шепот. — Ты обещала, что не оставишь. Я же люблю тебя… Разум уплывает. Нет, его уносит. Осталась секунда, и она провалится в темноту, откуда может просто не суметь выбраться. Но точечный писк вдруг подает ей руку и дергает на себя что есть силы. Что? — Срочно! — Голос Беннет и движение вокруг. — Показатели! 1,2 адреналина! Паулс, двигайся давай быстрее! Николь, милая, надо освободить нам место! Все голоса и звуки словно из-под воды. Ники встает. Она будто пьяна. Шок. Он натягивает ей веревку на горло и тянет, затягивая до хруста. Отходит к стене. Ни единой мысли в голове. Просто стеклянными глазами смотрит, как белохалатные голуби воркуют над возвращающейся с того света Соло. Не чувствует рук. Ноги, налитые свинцом. С трудом тянет легкими воздух. Она вернулась. Надолго ли? Ведомая автопилотом, Остин медленным шагом разворачивается и выходит из палаты. Все сливается вокруг в одно белое пятно. Писк кардиомонитора до сих пор свистит в ушах. Шаг, другой. Запах стерильности и бинтов пытается обратить на себя внимание, но проваливает эту миссию. Слезы стекают по щекам, вызванные сухостью в глазах, которые не моргнули ни разу. Шаг. Щелчок. Хлопок. Остановка. — Я согласна, — едва ли слышные слова из посиневших, замёрзших губ. — Не дай ей умереть. Я выйду… за тебя. Горсть земли на крышку собственного гроба срывается с ладони. Последняя горсть. «И я тебя люблю, маленькая моя. Прости».