Лего

— Хм… Как же славно получается: твоей карме понадобилось шестнадцать лет, чтобы прийти к тебе и ПОГОВОРИТЬ по душам. Но… лучше поздно, чем никогда, правда? Он на коленях. Запястья связаны за спиной тугим узлом. Во рту кляп из секс-инвентаря, что так давно и продуманно наполняет затхлую холодную БДСМ — комнату. Взгляд замылен от усталости и страха. Из уголка рта струится кровавый ручеек. А в полуметре, постукивая длинной латексной плеткой себе по ладони, стоит она. На лице ледяная ухмылка. Сладостен сей день, что рождает возмездие. В помещении еще трое: огромные дяди под два метра ростом. Они ждут. Слоняются от одного секс-снаряда к другому, рассматривают. Даже тихо посмеиваются. Голое тело Джека покрывается россыпью мурашек. Его внутренности сводит от чувства тревоги, и он неосознанно роняет слезу на бетонный пол. Алекс присаживается на корточки, чтобы заглянуть в эти поволоченные паникой глаза. Прищуривает один глаз, наклоняя голову. Вглядывается. Ее губы расплываются в довольной и совершенно неподдельной улыбкой. — Ну-ну, что же вы, доктор Остин? Перестаньте дрожать. Мы же еще не начали вашу излюбленную игру. Хотя здесь, — встает, разведя руки в стороны и обводя ими вокруг, — есть где разгуляться. Она вдруг резко вновь присаживается и с остервенением хватает напуганного мужчину за подбородок: — Игра начинается, пирожочек! Мальчики. Его привязывают к железному шесту, оставляя стоять на коленях в позе уже не молодой, но такой похотливой лошадки. Разводят ноги шире. Внизу кладут раскаленные угли. Один из мужчин вынимает у него кляп и меняет его на внушительных размеров стропон, оставляя-таки вместо для необходимого воздухообмена. Алекс подтягивает весьма специфичное красное кресло с ремнями на подлокотниках и изголовке. Садится. Меж ее губ зажимается сигарета. Остин мычит. Из его широко открытого, заполненного рта на пол течет слюна. Тело то и дело сокращается в рвотных спазмах. — Сейчас она вернет тебе все. До единой капли. Каждую частичку «твоей любви». Ты утонешь в этой сладости. Но обязательно насладись. Ведь это РОДСТВЕННАЯ любовь. На генном уровне. Именно она передается через ДНК. — Щелчок пальцами. — Помните про следы на теле, мальчики. Мы должны быть ОЧЕНЬ нежными. На протяжении долгих восьми чесов Джек Остин ощущал все, что когда-то от него самого принимала дочь. Он мычал и дергался. Пытался кричать. Его трахали, сжимали, рвали. Били что есть мочи. Под ногтевые пластины загоняли иглы. Но при этом не оставляя и намека на пытки. А Соло курила и смотрела. Она прервалась лишь раз, набирая номер Миры и уходя подальше, чтобы на фоне не было слышно истошного гортанного воя. — Как она? — Так же. В постели. Ничего не ест, но не спит. — В трубке слышится звук открывающейся двери и тихий шепот Дэвис: — Детка, хочешь чего-нибудь? Ответ едва можно уловить: — Нет, спасибо. Я ничего не хочу. А где Алекс? — На работе. Соло сжимает челюсти до ломоты, до яростных потуг: — Дай ей трубку! — Алло? — Этот голос выворачивает душу наизнанку. Проваливается в самое сердце и жмется к нему, ища защиты. — Маленькая моя, я очень прошу тебя поесть. Всхлип на том конце: — Уув. Я не хочу. — Она плачет. И эти слезы сейчас более ощутимы, чем когда-либо. Они кислотой оседают в венах и наполняют легкие. Похуже, чем метастазы уже пробившиеся в кости и съевшие большую их часть. — Когда ты приедешь? Когда? Спустя одну месть. — Скоро, солнышко. Дел много навалилось. Решу важный вопрос и вновь буду рядом. Хорошо? Тихое: — Да. И больше не следует ничего. Его, еле живого, волочат к Х-снаряду. Привязывают руки и ноги по четырем деревянным столбам. А вокруг шеи обматывают веревку. Походкой крадущейся пантеры Алекс подходит к почти потерявшему сознание истерзанному кардиохирургу. Он поднимает на нее обречённый безнадежный взгляд. В нем застеклился ужас, выдавая свое присутствие белой дымкой в зрачках. Навечно. — Напоследок, у меня подарочек есть. — Вытягивает облаченную в черный рукав руку и раскрывает ладонь. В ней то самое кольцо, что Остин с гордостью вручил Николь на 14 февраля, со своими зеркально- выгравированными инициалами на шершавой поверхности. — Хорошая вещица, — тянет бархатный голос, наигранно подбирая подходящую тональность. Соло активирует бегунок, и выпуклые буквы почти моментально приобретают красно-оранжевый цвет. Гремит властное: — Мальчики! Под натиском нескольких рук изо рта Джека вытаскивается пропитанный слюной и кровью стропон, а челюсти фиксируются холодным металлическим держателем. Усталое мычание с целью добиться пощады фоном обволакивает, разливаясь в тишине комнаты. — Тебе понравится, пирожочек! — Соло шипит, наклоняясь вперед. Смотрит напоследок в замученное мужскими "ласками" лицо, пробуя на вкус долгожданную месть. Но кроме злости в ней нет ничегошеньки. Рвано засовывает пальцы, в которых крепко зажато ювелирное изделие, в широкую пасть недочеловека, что годами измывался над ее маленькой и ранимой девочкой, и под громкие болезненные крики прижимает его к уязвленному небу. Держит добрую минуту, пока воздух не пропитывается паленным мясом. Вынимает и отшвыривает, вытирая о протянутый одним из ее спутников платком руку, брезгливо кривясь и скаля зубы. — Пусть это клеймо на том свете служит тебе маяком преисподни. Разворачивается и следует к выходу, улыбаясь истошному, не желающему прощаться с земной жизнью, но уже слабому вою за своей спиной. Который через три минуты затихает и дарует ей вселенское облегчение. Он больше никогда ЕЕ не обидит. Никогда! Ххх Я вижу, как тебе плохо. Я знаю, как ты бьешься за меня. Знаю, как твоя душа трещит по швам, теряя каждую минуту по белому тонкому кусочку. Я рядом. Ты держишь меня за руку, упираясь губками в мою ладонь, а я выть хочу. Хочу крушить все, хочу убивать. Хочу терзать. Себя терзать и калечить за то, что натворила с тобой. Я чувствую твою боль. Она всепоглощающая. Ты так горько и тихо плачешь. Шепчешь мне, что веришь. Что я обязательно найду силы и вернусь. А я ору. Так громко, что за окном разверзается гром. Хочу тебя коснуться. У меня не выходит. Ты слаба. Твое тело на грани. А разум и вовсе меркнет, теряя нить с реальностью. Они не хотят помогать. Не слушают твоих правильных доводов. Боятся, что я лишу их всего, если вернусь. А я кричу, что отдам им все, если вернут. Не слышат. Твои слабые шаги путаются. Ноги подгибаются от усталости. Ты поправляешь мне подушку и целуешь. Я чувствую твои сухие искусанные губки. Они для меня важнее всего на свете. Дороже каждого редкого мига счастья, что даровало мне небо когда-то. Где же Мира? Где хоть кто-то, черт побери??? Ты рассказываешь мне о том, как мы отпразднуем твой день рождения. О том, как не будем целый день вылезать из кровати. А потом я принесу тебе горячий чай и шоколадный панчо. Как будем вместе нежиться в теплых водах в стране, где вечное лето. Я опускаюсь перед тобой на колени. Но ты не видишь меня. Твои красивые глазки… Твои божественно-чистые глазки сейчас тусклы. Я вдыхаю твой аромат. Боже. Прошу тебя! Если ты есть, не давай ей больше страдать! Она не заслуживает! В палате много народа. Ты терпишь их. Сжимаешь челюсть, стоя у окна, но молчишь. Лари так надрывно рыдает. Я понимаю его. Он мой брат. Он часть меня. Они все крупинки моей черной души. Мира. Любимая моя сестра. Опора. Прости меня. Прости за все! Ты больше всех знала и больше всех измучилась, подчиняясь моей сучьей натуре. Только не изводи себя! Нужно стараться быть сильной! Ты вывезешь! Я уверена. Есть для кого! Только не бросай ее. Нет. Будь рядом. Пожалуйста! Она очень тоненькая, хоть и такая гибкая. Жизнь пытается. Она изо всех своих поганых сил пытается ее сломить. Не дай! Я умоляю тебя! — Тебе нужно отдохнуть… Да! Да! Ей нужно! Ты упадешь, маленькая моя. Ты истощена. Послушайся, прошу тебя. Я все еще здесь. Значит, меня не забирают. Я буду пытаться! Я ищу путь назад. К тебе! Но чем дальше отхожу, тем темнее становится. Меня ждет ад. Я знаю! И мне не страшно! Единственное, чего я боюсь — больше тебя никогда не увидеть. Не садись за руль! Слышишь??? Твой туманный мозг не сможет сосредоточиться. Пусть Мэри… Адамс. Что ж. Уж все равно лучше, чем сама. Я готова убить его! Растерзать и выпотрошить! Как он смеет! Ты не сделаешь этого! Я не позволю! Миллер, успокой ее! Не давай расслоиться и сойти с ума! Я знаю, что многого прошу! Знаю, именно я всему виной. Но… Не отдавай ее ему! Ты не понаслышке знаешь, через что ей пришлось пройти. Не отдавай! Ты так и не поспала. Вновь рядом с моим безжизненным телом. Твоя кожа такая горячая. Я целую в своем сознании каждый ее миллиметр. Нет! Не думай даже! Я знаю! Чувствую твои мысли! Нет! Ни за что! За окном теперь я вижу Ад. Лава и бурлящие котлы с заходящимися в агонии людскими тварями внутри. Они молят о прощении, взывают к Богу. Но черт лупит их кожаной плетью и топит в бурлящей жиже, заставляя кожу слезать с костей. Один котел там явно заготовлен для меня. Возможно, в нем уже есть сосед в лице твоего отца. Это знак. Это моя дорога. Я готова! Поворачиваюсь. Чтобы вновь посмотреть на твое восхитительное личико: ты спишь. Спишь у меня на бедрах, сжимая мою ладонь в своей. Но слезы даже во сне тебя не хотят оставлять: текут рекой. Тебе снюсь я. Ты так крепко меня обнимаешь. Трепетно и желанно. Боишься, что растворюсь. Ах, маленькая моя. Беспомощный измученный котенок. Подхожу и касаюсь твоего лба губами. Я знаю, что нужно сделать. Только так ты останешься в безопасности. Сломленной, уничтоженной, но наконец-то свободной. Провожу пальцами по твоим спутанным волосам. Ты улыбаешься во сне и еще крепче сжимаешь мою ладонь. Киваю и твердым шагом следую к черной двери, что появилась вместо окна. Она открыта. Ждет меня. Как и улыбающийся дьявол, манящий к себе длинным лохматым пальцем. И я знаю: как только шагну через порог — назад пути не будет. Мне остается лишь шаг. Один единственный. Я же этого хотела? Да? После мучительной боли, после предательства и потери. Этого? Нерешительно достигаю порога. Но противный писк будит тебя, и я останавливаюсь. Ты подпрыгиваешь, громко всхлипывая. Кричишь. Так больно кричишь! — Не смей!!! Слышишь??? Слышу! Но так нужно! В кой-то веке поступить по совести и спасти, а не убить. Ты плачешь, а вокруг тебя куча взъерошенных и всполошенных. Они бездействуют. — Не имеете права… Имеют. Я сама им его дала. Меня пронизывает волна твоей безысходности. Ты сломалась. Даже слышен хруст внутри твоей белой души. Из ее ран сочится кровь. Опускаешься на колени: — Ты обещала… — шепчешь. И как всегда права. Обещала. — Я же люблю тебя… Больше не могу терпеть! Кидаюсь к тебе, так же падая на колени. Черная тварь полосует мою спину острыми мечами на несколько частей. Пытается высосать словно пылесосом. А я вцепляюсь в тебя. Держусь. Хочу прижать к себе и успокоить. Но противный длинный писк делает это за меня, делясь на короткие отрезки — точки. Черная дверь между двух миров с силой захлопывается, обдувая мои волосы потоком гонимого ветра, и растворяется. Шанс упущен. И кажется, это навсегда. Мой ад теперь здесь. На Земле. И он начинается с твоих слов, что тихо звучат в его кабинете. НЕТ!!! После… Мое тело в операционной. В его полной власти. Он царь и Бог со скальпелем в руке… Дарует с барского плеча мне шанс на жизнь. А ты в объятиях Миры — захлебываешься слезами. Она тоже плачет, отчётливо представляя, как твоя жизнь катится в болото. Прижимает тебя теснее, гладит по голове. Даже Боско заскулил, глядя на этот болевой туман из своего убежища. Я прошу ее отговорить тебя! Разорвать обещание! Но она не слышит и… Ты сидишь на нашей кровати. Смотришь в пол. Губы что-то шепчут, но я не слышу. На тебе штаны, в которых ты была в Чикаго. Рука тянется к заднему карману и вытаскивает неровный прямоугольник. Я дала тебе его там… В том доме… С минуту не решаешься перевернуть, а затем… Ты очень похожа на нее. Очень. Даже маленькая. И улыбка твоя шире Млечного пути. Вы вместе. Вы рядом. Вы есть в жизни друг у друга на снимке. И нет в этой вселенной ничего прекраснее. Нет никого больше. — Ко мне приходил Паркер… — Ты на холодном полу в туалете клуба. Он сегодня закрыт. Только самые близкие окружают тебя. Но ты не хочешь никого видеть. Да и все, будто на поминках: музыка тиха, разговоры редки. Только слышится, как жидкость наполняет стаканы. Девичник. — Он сказал, что…- делаешь глоток текилы из горла, размазывая по плитке пальчиком мокрую алкогольную лужицу, что образовалась от непроизвольного подрагивания бутылки в твоей руке. — Дом в Чикаго продан. И весьма не плохо. Больше, чем было заявлено. И… — ты так невесело смеешься, пытаясь отбросить с опущенного лица волосы. — Он сгорел, как только сделка была окончательно завершена. Я всегда поражалась твоему умению находить такие нестандартные способы ликвидации проблем. — Ты усаживаешься удобнее, прижимаясь спиной к стене. — Купить, чтобы сжечь. — Смеешься в голос, поднимая взгляд к потолку. — Теперь я … При наследстве. Паркер сказал, что создан отдельный счет. Только… Знаешь, Лекси, мне эти деньги нахуй не нужны. Мне не нужно НИ-ЧЕ-ГО. Я больше ничего не хочу. А главное, у меня больше ничего и не будет. — В твоих глазах собирается влага. Ты не плакала уже неделю. Держалась. Каждый день приходила в мою палату, где все остается без изменений и просто молчала. Но я знаю. Знаю, как ты ждешь моего возвращения. И я пытаюсь. Я ищу путь к тебе. Я уничтожу всех, кто довел тебя. Всех, включая себя. Я не дам ему забрать! И у меня чертовски мало времени. Через шесть дней ты выходишь замуж. Я обязана вернуться! — У меня нет тебя. Я так скучаю… — Сажусь рядом. Ощущаю твой запах и тепло. — Я безумно по тебе скучаю! — кричишь. Пьешь. — Как жить дальше? Скажи мне, Лекси! Как? — Подтягиваешь колени к личику и утыкаешься в них. — Не хочу…- шепчешь, и я сглатываю ком, чувствуя, как по моей щеке течет слеза. Я не успела. Ты в белом. Он нарядил тебя словно куклу. Выбирал платье в самых модных журналах и магазинах. Заставлял примерять. Любовался твоей неземной красотой. Ты равнодушно подчинялась. Даже не плакала. И сейчас у тебя нет эмоций. Ты на автопилоте. На автопилоте идешь к алтарю под руку с его отцом. На автопилоте говоришь «да». На автопилоте надеваешь кольцо. Целуешь тоже на автопилоте, и я готова пустить себе пулю в лоб. Теперь твоя жизнь — сплошной автопилот. Ты напиваешься до изнеможения, когда вы едете к нему домой. Теперь это и твой дом. Алкоголь помогает притупить реальность. Реальность, в которой он рядом. В которой раздевает тебя, жадно рассматривая каждый сантиметр твоей кожи. Целует. Не даешь касаться груди. Закрываешься. Кладет с хрустальной осторожностью на кровать. Разводит твои ножки и наваливается. Ты жмуришь глаза, когда он входит. Силишься сдержать слезы, когда пытается двигаться. -Сухая, -говорит. — Не переживай, солнышко. Это все усталость. — Тянется за смазкой. — Никогда не называй меня так! — Холодно бросаешь ему, устремив взор в потолок. — Никак не называй. Он соглашается, довольный тем, что в его власти теперь сладкая и такая красивая девочка. А я представляю, как вгоняю ему в глотку раскалённый кол. Смотрю, как он корчится, и наслаждаюсь. Ты отмокаешь в ванне больше часа, пытаясь перебороть себя, чтобы вернуться в постель. К нему. А завтра бежишь ко мне, чтобы уткнуться в мой размеренно вздымающийся живот и шептать: «Прости, прости, прости». Это ты меня прости, маленькая моя. Прости за все. Я люблю тебя и буду любить вечно. Ты подарила мне самые лучшие полгода. Полгода, которые были наполнены счастьем больше, чем все тридцать лет моего существования. Жаль, что я не смогла сделать для тебя того же… Продолжение следует...