Лего

— Ну, пожалуйста, Лексиии! — И не проси! Терпеть не могу такую имбецильную атмосферу. — Но будет весело! У огромного зеркала в гардеробной вертится Николь в белом коротком платье, на котором россыпью принтовых повторений мерцают разноразмерные кровавые пятна. На шее — от уха до уха — красуется имитация тонкого скальпельного надреза. Волосы струятся на одно плечо крупными волнами, а на щеке — очевидный и вполне правдоподобный укус. Воздух пропитан горькими нотками мицелярки, которой понадобилось не меньше полу-литра, пока раны на шее и лице не вышли естественными. Вокруг кутикул тоже орнамент — синевато-бардовый. А под ногтями — грязь. Битых пять минут Ники царапала землю во дворе сродни Боско, чтобы добиться нужного эффекта. Когда все получилось, довольная улыбка с одной лишь ямочкой на щеке озарила светом темное логово, стремящееся к бесконечной ночи. Художник в своем таланте должен быть идеален. Алекс жадно проходится взглядом по детально проработанному образу своей окутанной в веселье девочки, который та продумывала больше двух недель, начав тот же день, как Кортни огласила дату предстоящего девичника. В глазах зажигается желание — она так хороша. И ее свободолюбие сейчас пронизано гигантской уверенностью, словно тонкая ткань трусиков соком возбуждения. Можно прочувствовать тяжелое дыхание, втягиваемое расширенными ноздрями. Это вожделение. Похоть и прихоть. — Весело разгонять байк до трехсот. А это… Я пас. Однако черная ухмылка не ставит точку в категоричности. Не настаивает на сто процентном несогласии. Ники смотрит на нее через зеркало, слегка опустив подбородок. Из-за тусклого освещения, в коем она хочет прочувствовать созданное ею творение, зрачки поглотили радужку. На бледной шее осторожно, почти незримо отбивается пульс. Он украшен перепутьем голубых, тщательно прорисованных вен. И теперь она еще больше походит на потусторонне — воскресшую из врат загробной жизни. Поворачивается. — Но ты все равно там будешь: одна без костюма. -Я там буду следить за порядком, пока мой администратор с еще теплым и красивым… трупом?.. — приподнимает бровь: она так до конца и не поняла, какой образ для себя подобрала Николь. Хотя на задворках памяти урывками запечатлелся нечеткий эмоциональный разговор в кабинете, где Остин детально рассказывала о своей идее предстать в костюме жертвы маньяка, не так давно похороненной под слоем пористой почвы и местами перешедший в стадию разложения, — расхаживая туда-сюда и задумчиво накручивая на пальчик локон своих шоколадных волос. Тогда Соло нарвалась на недовольное шипение, потому что слушала в пол уха, спалив всю контору своим отстраненным «угум», — моей сладкой принцессы танцует откровенные танцы, вылакав половину бара. Ну что за человек? Не упускает своей ледяной стойкости, даже когда они остаются одни. Но Николь очень хорошо знает: если немного копнуть, пройтись нежной рукой по шерстке, не забыв для пущего эффекта почесать короткими ноготками, смольный смрад тут же сменится на нечто нежное и пушистое, замурлычет редкую песнь и поддастся на зов. Знает, и нередко этим пользуется. Как сейчас. Плавной походкой, не менее сексуальной, как в самом высокорейтинговом кино, она подплывает к Алекс — не двигающейся и, кажется, равнодушной. Опускает руки на ворот черной рубашки, делает вид, что поправляет его, игнорируя насмешливый взгляд. Словно случайно пробегается пальчиками по шее, несознательно закусив нижнюю губку. Она уже начинает привыкать к тому, как умеет из покорной домашней кошечки превращаться в грациозную и властную пантеру. Как одним словом может привести злющее яростное чудище в состоянии хомячка в ладошке. И ей нравится. — А образ МОЕГО маньяка тебе бы ОЧЕНЬ подошел. Тут даже костюм не требуется. Все жизненно совпадает. Как совпадает и таяние ледяного сердца под воздействием горячей любовной стихии. Соло больше не сдерживается: подхватывает Ники под бедра, и вот они уже прижаты к стене тесным единым целым. На черной твердой талии смыкаются ноги, иногда рвано затягиваясь туже, чтобы явить свое властвование и отдачу. По коже в рассыпную спешат мурашки, а в носу свербит от сигаретного остатка, что скопился на пухлых, призывающих к действию устах. И губы касаются губ: — Я не против ролевых игр. Но: только с тобой и только без ебанутых свидетелей вокруг. — Вскоре в зоне декольте, что виднеется в допустимом вырезе Николь, красуются реальные, оставленные обладателем тела сего большие синеватые отметины. — Пусть я буду тайным СЕКСУАЛЬНЫМ маньяком, что бродит неподалеку и наблюдает за своей жертвой. Мигает черными глазами и морщится, когда в отместку Остин кусает ее над ключицей. — У жертвы есть зубки, вообще-то. Брызги хрипловатого вкусного смеха и разгоряченные феромоны: — Это я знаю давно. С марта, кажется. — И вновь поцелуй. Только теперь песнь стона, перемешанного с хаотичным дыханием, наполняет воздух вокруг и жаждет прорваться во все уголки существующего мира. В машине Николь потирает грудь. Душа уже привыкла, а вот тело еще недостаточно. Чувствуются неприятные ощущения, когда бюстгальтер тесно прилегает к центральной зоне нежной части женского тельца. Алекс курит и изредка поглядывает на спутницу, что перебирает пальчиками буквы в телефонном мессанджере. В некогда самолюбивом, одиноком, черном бытие теперь живет новая потребность: тактильность каждый час. Может, даже каждую минуту. Она стала ревностнее. Жаднее и непредсказуемее. Казалось бы: куда еще больше? А больше есть куда. Больше ВЕЗДЕ. Ники никто не может касаться: ни взглядом, ни мыслью. И уж тем более рукой. Она — ЕЕ. Она вкусный сок, она сладкий плод. Она недоступна для окружающей греховной вселенной. Ее нельзя выбирать. Деталька Лего? Едва ли! Статуса больше не имеется. Только зов на клеточном уровне. Только душевная зависимость. Черт. Соло, да ты влипла!

ХХХ

Они уже на парковке внутри клуба. Последняя подготовка и можно отправляться. Освещение над дверью в клуб немного шалит, конвульсируя, словно азбука Морзе, и стоит завтра же заняться неисправностью. Но в педантичном мозгу, где преобладает перфекционизм, сейчас нет места для подобной детали. Нет место ничему. Там везде господствует она: маленькая, строптивая, обидчивая и нежная. Она, что уже некоторое время тянет жилы и крутит нервы на свой тонкий палец. Она, чье существование отдельно больше не возможно. Она. Алекс еще раз проходится оценивающим взглядом по телу Николь: — Платьице не коротко ли? Получает в ответ закатившиеся глаза и усталый цок: — Дома ты говорила, что оно идеально, когда задирала его мне до пупка. — Дома я вообще становлюсь противником одежды на твоем теле. — Двигатель смолкает, и двор, освещенный ярким светом фар, погружается в серую муть. А это правда. Чем дольше они живут вместе, тем короче на Ники шортики и тоньше топ. — Не начинай, пожалуйста. Ты уже одобрила. Я не собираюсь ехать назад, чтобы переодеваться, — и надутые губки ярко подчеркивают эти слова. Уже пришла пора доверять. Хотя Алекс иногда умудряется уклониться от этого. — Тем более уверена, что ты еще не раз воспользуешься перспективой залезть мне в трусики. О да! Соло тянет улыбку и облизывается: — Нууу… Мы приехали раньше, — говорит она, а ее руки уже притянули Николь к себе ближе. — С осознанным запасом времени, — пальцы цепляют подол, и теперь платье больше походит на объемный верх нижнего белья, обосновавшийся у ключиц. — В клубе все готово для предстоящего алкозаезда, — чашечки бюстгальтера тоже двигаются выше. — Музыка подобрана под вкус нерадивой невестушки, — черное тело медленно склоняется ниже. — Дело осталось за малым, — шёпот у губ: — я хочу сейчас получить свою обещанную оплату и… — короткий точечный поцелуй, — залог за заранее разбитую утварь моего клуба. Стон Ники сладкий, невзирая на немного агрессивное взаимодействие губ Алекс и раздраженного розового кружечка в упругом грудном центре правого полушария. — Малыш, мне больно, — а глаза все также застелены поволокой, — будь по нежнее. И ее слушаются — сбавляют тягу. Но не отпускают. В игру вступает рука, самонадеянная и строптивая. Она отодвигает тонкую ткань трусиков и тоненьким лепестком, колышущемся на ветру, касается ТАМ. Окунается. Пропитывается, насыщается, ловя как награду громкий всхлип и рваное дыхание, что туманном разливается где-то в волосах. Зарождается вихрь. Он набирает обороты, рисуя собой круги и спирали, обволакивает, скворча липкой влагой, а затем проваливается вглубь и замирает. Но замирает на малую долю, чтобы после выдать всю свою силу, укутать всем своим напором. Соло — странный и неординарный человек. Она находит свое упоение в действиях, что сама же и производит. Ей хватает того, как нервы на концах пальцев впитывают в себя чужое желание, игриво подбирают правильные, попадающие в цель действия, чтобы спустя тягучее мгновение утопиться в разрывном оргазме. Очень часто Ники так и не получается коснуться своей черной владычицы в интимных и откровенных местах, хотя она жаждет. Просит, заглядывая черными от возбуждения глазами в такие же черные зрачки, что кричат о своей потребности. Иногда даже не удается содрать мешающую одежду. Но она всегда может с уверенностью на сто процентов сказать, что от этого не изменится количество оргазмов. Их все так же будет два: по одному на разные человеческие души. Уже устав прыгать на дэнсинге и пить все, что не под знаком «стоп» в алкогольной карте, Николь грузно опускается на ближайший диванчик, сбрасывая с ног высокие каблуки. Выдыхает с особой долей облегчения. Напротив Мэри скачет, раскидывая по сторонам свои кудри, и орет что есть мочи, оставляя в звуковом поле присутствующих нелестные отклики ни разу не попав в правильную ноту. Уже почти охрипла. Она сегодня Харли Куин. Но за два часа в бешеном ритме тугие резинки набили оскомину — стянула их, и завтра новая официантка, которую сегодня не пригласили, будет их собирать, чертыхаясь себе под нос. Кортни, так сказать, в последние холостятские минуты страстно целуется с барменом Марани. Завтра, конечно же, порыдает в подушку. Или, дай Бог, не вспомнит. Меган забралась на пилон. Зрелище такое себе, учитывая, что она в костюме Малифисенты и ее рога упорно служат домкратом, когда совершенно не трезвая девчонка решает, что сейчас самое время повисеть вниз головой. Другая дюжина людей расстелилась пьяным морем по всему периметру, выпадая из реальность, как и планировалось изначала. Микки, продолжая блюсти порядок, даже будучи приглашенной персоной, задолбался приводить некоторых в чувства, выволакивая насильно обмякшие тела во двор, по периметру забора которого, как посаженные карликовые кустики, растелились зеленые от просящегося наружу количества алкоголя гости, старавшиеся не слишком забрызгать себя собственной блевотиной. Алекс показывалась из кабинета пару раз. Но не встревала. Просто оценивала уровень подпития, слушала отчет официантов и бармена о разбитой посуде и безопасности. А так же проходилась изучающим взглядом по своей уже хорошо воскресшей розовощекой девочке, качала головой и скрывалась в глубине тайных клубных стен, где с головой окуналась в работу. К часу ее глаза стали нестерпимо болеть. Она трет переносицу и виски, делая глоток (минералки?) и разминает затекшую шею. Сигарета выуживается из пачки, зажимается между губ, чиркает зажигалка, но огонек замирает в сантиметре у ожидающего своей участи конца, тонкой белой смерти. Что-то не так. Кажется, давно не слышно пьянющую компанию, что орала на протяжении всего времени: «Еще шот! Пошли танцевать! О, бейби-бейби». Соло как- то быстро подпрыгивает с кресла, скользя, словно черный дым, к двери. Блять! — … минут десять назад. — И ты мне не сказал??? — Но это же свои. Я думал, вы в курсе. Николь была непоколебима. — У Николь будет гореть жопа! Алекс ненавидит медленную езду. Но эта часть Манхеттена сейчас темна, как назло. Да и черт их знает у каких мусорных баков в данный момент они могут держать волосы друг друга, спасая от не до конца переваренной закуси, перемешанной вином и текилой. Так. Если ближайшая цивилизация в виде ночных заведений находится на юге, значит, эта деградирующая в пьяном угаре компания поперлась на север, устанавливая в виде навигатора никогда не работающую интуицию Миллер. Руль рывков поворачивается вправо. Пока ни души, если не считать курящих в темном углу подростков, что быстро ретируются, завидев яркие фары. Сука! Закрытый дом эскорта и любви, уже спящая кофейня, сквер, а дальше только… мост. Пора бы сменить направление, но… Что-то ведет. И ведет прямо. Километровое железное сооружение, придуманное человечеством, дабы соединить два противоположенных берега, хорошо освещено — власть не может быть настолько беспечной. Желтый рассеянный свет из дешевых ламп прокладывает дорогу зовущим компасом, и Алекс следует по ней. Следует и понимает, что не зря. Они. Злость разливается по венам. И сейчас эту бурю не сдержит ни одна живая душа. Поблажек точно не будет. Руки впиваются в руль, а желваки движутся со скоростью сверхзвукового выстрела. Но стоит подъехать ближе… и … Четверо людей, задрав головы, что-то кричат, не забывая жестикулировать, а один… одна… Босые ноги (Слава Богу, додумалась) стоят на холодных ржавых перилах, то и дело покачиваясь и теряя равновесие. Рука держится за стальной натянутый трос, тогда как вторая вскинута вверх. Ветер теребит распущенные волосы, и сердце Соло уходит в желудок, когда машина медленнее гусеницы подкатывается ближе. Мозг не мыслит — сейчас не умеет. Все стратегическое умение кануло в лету. Николь упирается подушечками ног и встает на носки. Одно неверное движение — все. Авто останавливается за несколько метров, но выйти Алекс не может — боится напугать. Спасает Кортни, что заметила и тыкнула пальцем в ее сторону. Ники так резко поворачивает голову. Шатается, округляя рот, и теперь обе руки уцеплены за старый трос, что со временем стал покрыт острыми железными заусенцами. Громкий рваный выдох в просторе автомобильного салона. — Держись, глупышка моя, только держись. Щелчок. Дверь открывается. Ватные ноги медленно переступают порожек, и Соло выпрямляется, натянув спину титановой арматурой. Этот холодок, что сейчас пробегает меж лопаток и останавливается на затылке — самое противное в мире ощущение. — Саша! — взвизгивает радостно Ники, оторвав одну руку от крепкой опоры и замахав ей, как платком пароходу. Пару недель назад Мира рассказала, что ее мать (Рита), которая верой и правдой всегда была рядом с взрослеющей Александрой, называла нерадивое черное создание этим коротким и интересным сокращением. Только тогда Ники узнала, что чета Дэвис корнями из заснеженной России, а точнее из Сибири, где большую часть года царит белая королева под именем «зима». И ей очень понравилось это созвучие четырех букв. Но звать так Алекс она не решалась: боялась, что может нарваться на неодобрение. Что нарушит право пользования и исказит восприятие. А сейчас она пьяна. Она очень пьяна. Компания ниже разражается приветственным воплем, словно Соло давно все ждали, но она, как звезда мирового масштаба, никак не хотела появляться в их тесном развеселенном обществе. Алекс нервно сглатывает. Но заставляет себя показательно расслабиться и натянуть непринуждённую улыбку. Делает несколько шагов вперед, останавливаясь почти у босых ног Николь. И можно податься вперед, ухватить ту за бедра и стянуть вниз, да только мешает перегнувшаяся через перила Меган, что рассматривает бурлящий поток воды внизу. Никто не напряжен. Даже Мэри не замечает опасности в выходке Ники, что уже стоит на одной ноге, приподняв вторую, тем самым спасая ее от холода холодного ржавого ограждения. Пальчики на стальном канате то и дело фортепианно двигаются, пытаясь нащупать место менее колючее, но все время натыкаются на острые «иглы» заусениц. «Маленькая идиотка!» — вспышками гремит в звенящей голове. Опустись градус в теле Остин хотя бы на половину промилле, и одному черту известно, что будет. Руки Алекс в широких рукавах рубашки складывает на поручне. Она всеми незримыми силами пытается отпихнуть сосредоточенную на каком-то белом объекте в воде Меган в сторону, но та не замечает. Кричит, что видит лебедя, и теперь с ней рядом еще и любопытная Кортни. — Здесь не водятся лебеди, — осторожно хрипит Соло и ее желваки подрагивают, когда Николь дергается, меняя позу, чтобы всмотреться своим не четким зрением в ночную водную гладь. — Почему вы в клубе не остались? Она уже на гране. Счет на минуты перед осознанием Остин натворенного дерьма и высоты под ней. — Мыыы… — тянет Миллер, — хотели в караоке. А такси так и не приехало. — Поэтому вы решили устроить экстремальный девичник на мосту? Смех из нескольких ртов. — Нет. — Николь улыбается, повернувшись к своей черной ведьме. Ветер порывом бросает ей на личико гпрядь волос. Она начинает отплевываться, хочет помочь себе убрать щекочущую преграду рукой и едва не срывается, перепутав свободную левую от держащейся за трос правой. Успевает вовремя спохватиться. Хихикает. Соло чувствует, как столбенеет. Кажется, завтра на ее черных волосах появятся белые вкрапления. — Мы решили поп...робовать свои страхи на прочность: Мэри взяла в руки паука, — и Миллер брезгливо передергивает плечами, — Кортни просидела в темном пустом мусорном контейнере минуту, — теперь понятно от кого разит, — Меган… Эм… — Я не полезу в эту воду! — взвизгнули рядом, а Алекс даже не моргнула, боясь убрать глаза с жестикулирующей Остин. — А ты, значит, решила забраться сюда, — тихо проговорила она, сдерживая в голосе дрожь. — Ага! И эта долька самодовольства… Эта частичка уверенности… Рожается испуг. Зловещий испуг лишения. Страх потери и скорби. — Ноги не устали? Николь облизывает губки — завтра они покроются обветренной корочкой- и прищуривает один глаз, задумываясь. — Немного. И тело окоченело. Онемевшие руки Алекс отрываются от перил. На устах все та же улыбка — актерская, вымоленная у своей же конституции. — Так давай слезать, маленькая моя. Ты уже доказала, что можешь. — Не смелый шаг вперед. Она еще никогда не была так труслива. Глаза Ники блестят, а белые зубки ровной оградой сияют в тусклом освещении. Тянет ручку. Она готова принять черную помощь. Спуститься, чтобы утонуть в теплых объятиях. Соло ускоряется, огибая держащийся друг за друга, с целью стабилизации дуэт. Но когда остается лишь шаг, ее щеки болезненно бледнеют — ледяная и ослабевшая под гнетом долгого напряжения рука Остин, что служила страховочным карабином, спазмирует. Разжимается. Тело теряет равновесие и кренится назад. Пространство заполняет громкий всхлип. Всхлип испуга и паники. Раньше Алекс и не знала, что способна на такие звуки. Как не знала, что умеет передвигаться со скоростью Флэша. Она впивается в талию не сгруппированного и почти сорвавшегося тела Николь и со всей силы дергает на себя. Ники приземляется на асфальт, чувствуя взрыв боли в голых ступнях. Но от этого неприятного ощущения ее отвлекают почти прошедшие сквозь кожу холодные пальцы, закрывшиеся капканом чуть выше локтя. — Ты совсем из ума выжила??? — Соло не контролирует голос. Орет. Она никогда не опускалась до такого крика. Считала, что это позор и слабость. А теперь ее децибелы заставляют вздрогнуть всю честную компанию и незнакомцев, бродящих на расстоянии километра. — Какого хуя тебя понесло туда??? Последние извилины в спячку впали под воздействием вылаканного горючего??? — Она кричит, а Николь хлюпает носом, не в силах даже моргать. По щекам текут слезы. Кажется, она только что хорошенько протрезвела. И теперь не знает, что сказать, понимая уровень собственной глупости. Руки Алекс дрожат. И дышит она через рот, потому что воздуха через носовые каналы ей мало. Грудь почти лопается, вздымаясь. Она все бы отдала, лишь бы не чувствовать подобного в будущем. В голове проигрались сценарии. И ни один из них не был пропитан оптимизмом и легкостью: вот звучит вой сирен, съезжаются машины с мигалками. Из черного минивэна гуськом выпрыгивают спасатели и аквалангисты. А вот уже разбившееся покореженное тело Николь на берегу. И платье ее больше не белое. И губы безжизненно-синиебезжизненно-синие по-настоящему. А потом гроб, могила и холодный камень. Резким рывком Соло дергает Ники, прижимая к себе, и та всхлипывает, утыкаясь в ее бешено пульсирующую шею носиком. — П-прости… — на этом все, что она может. Жмется теснее, дрожит и плачет. Алекс понемногу отпускает. Мозг начинает верить, что все обошлось. Что ее глупая нерадивая девочка в безопасности. Жива и невредима. Но нужно больше времени для полного осознания и успокоения. Помогает ее запах. Ее индивидуальный, сладкий и родной запах. — Ты понимаешь, что могло случиться? — уже тише говорит, Соло, зарываясь рукой в каштановой, спутанной ветром копне. — Ты хоть немного это понимаешь? Понимаешь, что не успей я тебя поймать, то ты сейчас бы была бестелесной дымкой? Ты хоть на маленькую долю осознаешь, что творилось со мной, когда я увидела твою неугомонную задницу на перилах? Она понимает. Понимает, но молчит, рыдая почти в голос. Плечи подрагивают — они холодны и колючи из-за скопившихся густой массой мурашек. Проходит битых десять минут, а Ники все не хочет отлипать. Как тогда, в Детройте. После кошмара с участием черта-отца. Страх, что ее оттолкнут, выбросят из жизни, как сломанное барахло, играет начищенными струнами в нейронах. Она едва ли помнит, как ее сажают в машину, как звенящая тишина по дороге домой душит и гнетет. Как почти волоком тянут в спальню, помогают раздеться и принять душ. Как укладывают в холодную постель и укрывают тяжелым и таким не подъемным одеялом. Как, выключив свет, оставляют одну в слезах и адских думах. Она с ней не разговаривает. И это хуже самого яростного крика. Завтрак проходит молча. Алекс выпивает кофе, штудируя ленку фейсбука, вытирает губы салфеткой и, не взглянув даже на Николь, уходит в кабинет. Так гадко на душе. В ушах отбивается бой настенных часов. Сейчас можно отсчитать на слух каждую секунду. Раньше она их просто не замечала. Рассказывает Мире о своей дурости, а та гладит ее по спине и твердит, что все будет хорошо. Но будет ли, когда Соло не возвращается домой в эту ночь? Не отвечает на сообщения и звонки. А потом и вовсе отключает телефон. Ники плачет в подушку, кусая обветренные бардовые губки. Знает, что натворила. А так же знает и чувствует, что за нее действительно переживали. Боялись! В памяти гравировкой вырезан дрожащий хриплый голос на низкой октаве. Объятия, что показывали всю скопившуюся горечь. О чем она думала вообще??? Ни о чем. Хотела быть, как и Алекс, смелой. Хотела, как и она, не иметь страхов. В итоге… Она уверенным твердым шагом следует к лифту. Жмет на шестьдесят девятый этаж и прижимается спиной к зеркальной стене. Пахнет чьим-то дорогим парфюмом и неизбежностью. Из динамиков звучит какая-то больно гнетущая музыка. Ладони потеют, а ворот белой блузки, застегнутой под самое горло, душит. Пальцы пытаются его немного оттянуть, чтобы пропустить по каналам жизненно необходимый кислород. Дзынь. И двери медленно разъезжаются. — … А я ей говорю, что не готов носить завтрак ей в постель и убирать дерьмо за ее котом… Двое клерков. В костюмах и с айпадами. У одного круглые диоптрические очки в черной оправе. Второй с выбритыми рыжими висками. Они, видимо, продолжают давно начавшуюся беседу. Но при виде Ники замолкают и вперивают на нее удивленные взгляды. — Доброе утро, — говорит ей мини Гарри Поттер, пытаясь играть флиртующей белозубой улыбкой. Она поднимает задумчивые некогда глаза и стреляет ими, как ледяными лучами. — Доброе. — Вы на шестьдесят девятый? — Господи, какая проницательность. Но разглагольствовать совершенно нет желания. — Да. — Какое совпадение. Мы тоже. — Круто. И рыжий подключается: — Позвольте сделать вам комплимент: вы обворожительны. Они вдвоем словно соперничают между собой в игре «Кому быстрее дадут». — Спасибо. — Николь сухо отвечает, убирая глаза куда-то в сторону. — А вы… Не известно, из чьих уст начинается фраза, когда двери открываются, а Ники, грубо оттолкнувшись от стены и натянув осанку, выходит вон. Она поворачивает налево, делает ровно пять шагов, проходя мимо высокого пальмового дерева, и открывает стеклянные двери. Перед ней лабиринт рабочих мест. Звонят телефоны, ведутся беседы. Где-то здесь сейчас работает Ребекка, дочь Миры. Но она отыщет ее и поздоровается потом. На себе чувствуются десятки глаз. Нисколько не смущает. Правее и теперь черная матовая ручка, что служит своеобразным порталом в мир правления Сатаны. Остин встречает белокурая Рейчел, закопанная под горой бумаг на собственном столе, которую девушка проходит, не удостоив даже взглядом. Ей что-то почти кричат в спину, но она не сбавляет своего настойчивого темпа. Щелчок. Замирает у входа. За длинным столом сидят человек двенадцать, а во главе на черном стуле — она. Смелость сгорает, как фитилёк в свече. А еще эта тишь… — Николь, что случилось? Обращение рождает напор. Ей плевать, что ее изучают. Ей плевать, что надменные взгляды пронзают, словно острые мечи. Ей на все плевать. Делает шаг, а ноги уже сами дальше следуют в нужное направление. Она огибает стол, поворачивает за подлокотник Алекс к себе и садится на ее колени, прижимаясь всем своим существованием. — Прости меня, пожалуйста, — шепчет, а у самой опять наворачиваются слезы. — Прости, родная. Целая минута бездействия. Лишь только ощущение поднимающейся и опускающейся груди. Она наверняка сейчас отхватит. Наверняка ее выставят в грубой, шипящей сквозь зубы форме. Но пока тишина. Чувство шевеления где-то за пределами этого личного и сокровенного. Возня и хлопок двери. Хоть и нельзя убедиться, но они наверняка сейчас одни в кабинете. Ники жадно втягивает запах, что обосновался в шейной впадине, куда уперся нос. — Ты напугала меня…- Господи, спасибо! Она говорит! Не спугнуть бы только. — Ты по щелчку могла оказаться там, откуда не возвращаются. — Николь согласно и едва уловимо кивает. — Одного удара хватило бы, ведь ты же не глупая, знаешь, какое течение в Гарлеме. — Конечно. Это известно даже зеленому школьнику. — И как бы я должна была это пережить, по-твоему? Она боялась за нее. Теперь все ясно на сто процентов и даже больше. Боялась потерять. Хозяйка так боится, что с ее игрушкой что-то станет? Хозяйка ли? Игрушка? — Прости меня! Прости! Больше не повториться такого! Саша, я обещаю, — захлебывается рыданиями Николь, а сама наслаждается, когда ее стискивают напряжённые руки. Соло проводит пальцами вдоль выступающего позвоночника, игнорируя истеричную вибрацию тела. Вздыхает и целует Ники в макушку, в такой позе замирая. Да. Она чертовски боялась ее потерять. Панически. Одно воображение стоило ей миллиона нервных клеток. Боялась, что больше не вкусит сладость нежных губ, не упьется индивидуальным запахом. Не коснется бархата кожи и не посмотрит в большие карие глаза. Боялась. Боится и теперь - сердце — не бесчувственная материнская плата. Отстраняет от себя заплаканное личико, окутав щеки ладонями. Вглядывается. — Удалось от страха избавиться? — мурчит, все так же, не дрогнув и мускулом. Ники проглатывает ком: — Он трансформировался в новый. — И в какой же? — Страх потерять тебя. Губы на вкус как текила: горькие и соленые. Но слаще уже, наверное, ничего быть не может. — Кажется, теперь и у меня есть своя фобия. И звучит она точно так же.