Часть 1 — Непорочные лилии
19 марта 2023 г., 00:00
Этот мир создан лишь для двоих, и в него мы не пустим чужих.
Два года спустя
Джисон выпрыгивает как ошпаренный из аудитории и вскидывает руку с зачёткой в воздух, на последнем издыхании крича победное «Сдал!» Хёнджин тихо посмеивается, прислоняясь затылком к холодной шершавой стене. Джисон сдавал последним в потоке, но несмотря на это, все были уверены: его-то дотошный преподаватель будет мучить дольше остальных. Йеджи, развалившаяся на ближайшей скамье, достаёт из кармана красную купюру и недовольно вкладывает в ладонь Минхо. — Победил, — констатирует она. — Джисон, ты что, не мог задержаться немного? Я ставила на сорок пять минут. Перед экзаменом Минхо гордо заявил, что Джисона оставят мурыжить на целых полчаса — либо преподавателя слишком хорошо знал, либо Джисона. Хёнджин в их спор не лез, потому что знал, что с Минхо это бесполезно: тот всё равно победит. — Нет, прости, мне и так было противно нюхать его вонь изо рта, — кривит нос Джисон. — На какую оценку сдал хотя бы? — интересуется Минхо. — Да какая уже разница, — наигранно смеётся Джисон. В это мгновение все понимают: Минхо на правах его парня будет игриво подшучивать над ним из-за очередного низкого балла. — Главное, что мы теперь свободны. Он падает прямо возле двери, откидывая голову назад и выдыхая. — Хочу напиться, — требует он. — Чтобы следующие две недели в лёжку лежать. И никуда не вставать. И ничего не рисовать. Погнали в бар, ребят. — Сейчас, только Чан подойдёт, — напоминает Чанбин. — Он ещё ребят со своего потока притащит. А Ёнбок первокурсников позвал, не против? — Пару лет назад заботились о пьяненьких нас, — вспоминает Хёнджин, — а теперь заботиться должны мы. Чтобы все в целости и сохранности добрались до дома. — В центре новый бар, кстати, открылся, с живой музыкой, — между делом говорит Джису. — Может, туда сегодня? Хёнджин, ты вроде любишь бэнды слушать. И Хёнджин вздыхает, понимая, что пришла пора оправдываться. — Ребят, я сегодня пас, — признаётся он. Однокурсники удивлённо оборачиваются — точно так же, как два года назад, когда он объявил, что домой пойдёт один. — Правда, — Хёнджин поднимается с пола, закидывая рюкзак на плечо. Очень странно и неловко оказываться в центре внимания, когда снизу на него в недоумении смотрят несколько пар уставших глаз, внимательно следя за каждым движением. — У Чонина сегодня… день рождения. Мы бы хотели отпраздновать его вдвоём. Минхо прыскает. — Всё понятно. — Простите, — Хёнджин застенчиво потирает лямку. — Может, встретимся тогда на неделе все вместе? — Не волнуйся, — хмыкает Джисон. — Мы не сильно расстроимся, если тебя там не будет, — и посылает ему воздушный поцелуй. Хёнджин улыбается. — Спасибо, — он быстро кланяется ребятам. — С меня ужин, ладно? — Беги уже, — советует Йеджи. — Вместе напиться ещё успеем. Ребята знали о его отношениях совсем немного: Хёнджин распространяться не любил. Не потому, что не доверял — его однокурсники были людьми приятными и понимающими, да и отношения Минхо и Джисона во многом давали зелёный свет; в этой компании за любовь не осуждали. Просто то, что было между ними с Чонином, не объяснить обычными словами, а Хёнджину объяснять и не хотелось. Он хранил эту любовь в своём сердце, у себя внутри, не давая ей выйти за пределы построенного вместе с Чонином мира, отчего она копилась, согревалась, а позже прелестно расцветала и сияла в каждом прикосновении и каждом поцелуе. Эта любовь была их крохотной тайной, которой они насыщались, питались, дышали, в которой находили себя настоящих. Чужим на них в такие моменты лучше не смотреть. Конечно, периодически Чонин заглядывал в их корпус во время перерывов, но Хёнджин всегда брал своего возлюбленного за руку и уводил в укромный уголок или во внутренний дворик. Поэтому Чонин для однокурсников оставался загадкой, а их любовь — секретом, о котором не хотелось громко кричать. Ребята были людьми взрослыми, поэтому понимали, что донимать Хёнджина расспросами не нужно: у него точно такие же отношения, как у всех остальных, ничего нового здесь не найти. Просто теперь приходилось иметь в виду, что хитрюга Хван, скорее всего, откажется от очередных посиделок, чтобы провести время с человеком куда более важным и особенным. Ничего, за два года привыкли. Даже подшучивать умудрялись. Хёнджин покидает здание, выбегая в заснеженный январь. Сегодня снег шёл с самого утра, укрывая холодную землю гладкими сугробами. Мягкие хлопья ложились на раскидистые ветви пушистых елей, что льнули к высоким стенам корпусов, и заметали подоконники. Это было немного странно для Сеула, где температура к февралю начинала немного подниматься, но Хёнджин ни разу не жаловался — не хотелось отпускать романтичную атмосферу пурпурного неба и приятной прохлады на бархатистой коже ладоней. Он прижимался к окну носом, цепляясь взглядом за каждую пролетающую мимо снежинку, и восхищённо выдыхал, оставляя на стекле матовые пятнышки, — остальные удивлялись его радости, честное слово, как будто снег падал не в январе, в своё законное время, а в июне. Краем глаза Хёнджин наблюдает, как очередная звёздочка падает с неба и опускается на чёрную волнистую прядь — на лёгком ветру его волосы подрагивают. Он полюбил зиму после встречи с Чонином. Если бы не эти пушистые хлопья, смогли бы они однажды сблизиться? Брусчатые дорожки покрылись слоем изморози — снежинки, словно кусочки огромного пазла, постепенно ложились на светло-бежевую плитку. Несмотря на то, как часто снегоуборочные машины проезжали по дорогам, вредный снег упорно стоял на своём и продолжал заметать город. Хёнджин покидает территорию корпуса, оставляя позади себя собравшихся в группы студентов, и бредёт по узкому тротуару вдоль высокого забора, вплывая в пятна падающего на сугробы фонарного света — снег приобретал красивый бежевый оттенок и напоминал карамельный пломбир. Время действительно уже позднее, незаконно позднее для празднования дня рождения — к сожалению, у Чонина он выпадал на период сессии, поэтому до четырёх-пяти часов им приходилось задерживаться на экзаменах, а на свидание оставался лишь один вечер, который всегда кончался куда быстрее, чем они того хотели. Однако, выгадывая время, Хёнджин умудрялся преподнести ему подарок и утопить Чонина в любви и ласке: ведь день рождения — дата особенная, и каждый знак внимания воспринимается чувственнее, острее, значимее. Хёнджин пытался сделать всё, чтобы этот день принадлежал только Чонину. «Экзамены займут лишь несколько часов, — этим утром напомнил он ему, когда разбудил долгим целомудренным поцелуем. — А вечер мы оставим исключительно для нас двоих, слышишь?» Чонин смотрел на него сонно, из-под полуопущенных ресниц, приподнимая уголки губ в ленивой улыбке. «Не волнуйся, у нас впереди ещё долгий перерыв перед началом нового семестра, — хрипло прошептал он, нырнув рукой в чёрные волосы и прикрыв глаза. — Не будем никуда торопиться. Времени предостаточно». И Хёнджин был с ним согласен: ведь что помешает им праздновать целых две недели, верно? Конечно, Хёнджин затаскает его по всем кинотеатрам, каткам, кофейням и галереям, но дело далеко не в этом. Он Чонина знал слишком хорошо — тот просто не хотел, чтобы Хёнджин бездумно тратился на него, даже если повод был. «Ну уж нет, — Хёнджин принялся покрывать поцелуями его красные после крепкого сна щёки, — сегодня от меня не отвертишься». Чонин смеялся, тихо, но безумно привлекательно, едва не проваливаясь обратно в сон. Чонин стал ему в прямом смысле близким человеком с самого первого взгляда. Если существуют соулмейты — Хёнджин хочет в них верить. Если существует судьба — пожалуйста, Хёнджин готов поверить и в неё; есть, наверное, тысячи способов оправдать их крепкую связь и среди них найдутся даже логичные, но Хёнджин хочет называть это любовью. Из разряда тех, которые уже на всю жизнь. Он толкает стеклянную дверь цветочного магазина, борясь с лёгким сквозняком, и вместе с ним, словно прилипая к полам пуховика, внутрь проникает любопытный шлейф мороза. Тепло помещения заставляет щёки и нос раскраснеться — в глазах немного щиплет, когда Хёнджин поднимает взгляд, чтобы рассмотреть выставленные на пару с плюшевыми игрушками букеты. Флористическая мастерская открылась рядом с университетом сравнительно недавно, но пользовалась популярностью среди студентов: по крайней мере, Хёнджин нередко замечал счастливые парочки однокурсников, что исчезали после занятий на свидания с пышными букетами. Он застенчиво улыбался, мечтая точно так же, как многочисленные внимательные бойфренды, одаривать своего возлюбленного цветами, только они не рисковали делать это слишком часто, и это немного… угнетало? Хёнджин не хотел, чтобы своими домыслами остальные оскверняли их любовь. Приходилось довольствоваться малым: он был завсегдатаем цветочного за углом своего дома, где каждую неделю покупал розу или хризантему и оставлял её вместе с милой запиской на кухне, чтобы Чонин улыбнулся по пробуждении. В этот же магазин он заходил впервые. Девушка за прилавком занята оформлением роскошного букета пионов: осторожно складывая стебель за стеблем, она следит, чтобы цветы идеально сочетались по оттенкам, и разбавляет их изящными гипсофилами. Хёнджин тихо стучит по деревянной столешнице, привлекая её внимание. Флористка тут же оборачивается, поправляя волосы. — Здравствуйте, — она дежурно улыбается. — Что-то конкретное ищите? Хёнджин на это не надеялся, а если быть точнее, даже смирился с тем, что его идея может не выгореть. Он настороженно вздыхает: цветы, которые так любил Чонин, далеко не во всех магазинах можно было отыскать, уж особенно зимой. — У вас есть белые лилии? — с надеждой спрашивает Хёнджин. И немного настороженно вздыхает. Букет в подарок на день рождения должен быть особенным. Флористка удивлённо смотрит на Хёнджина, слегка выгибая бровь в задумчивости. — О, лилии… Да, у нас, кажется, остались, — она указывает на ограждённое стеклянными стенами помещение в глубине магазина. — Давайте пройдём внутрь, выберете цветы для букета. Хёнджин облегчённо выдыхает. Отлично: значит, Чонина удастся сегодня порадовать. Он следует за флористкой, выбирая пышные розы сливочного и пепельно-розового оттенка и благородные фиолетовые орхидеи. Флористка заворачивает букет в золотистые листы бумажной упаковки, обвязывая его пышным бантом, и вскоре воздух наполняет маслянистый и приторно-сладкий аромат лилий, контрастирующий со «зрелыми», более тонкими и острыми нотками роз. Между пухлыми и раскидистыми бутонами появляется миниатюрная поздравительная открытка. — Редкий выбор, — подмечает девушка. Хёнджин недоумевающе мычит, и она поясняет: — Я про лилии. Редко кто покупает их у нас. В основном берут цветы более дешёвые и популярные. — Моему парню они очень нравятся, — непринуждённо пожимает плечами Хёнджин, и девушка на мгновение замирает. — Вот как, — расплывается в улыбке она. — Решили порадовать? — Он достоин самых роскошных букетов на свете. Флористка поднимает в воздух своё творение, демонстрируя его Хёнджину с разных сторон. — Вы выбрали хорошие оттенки, — комментирует она. — Нежный букет получился. И правда: цветы напоминали огромный сладкий торт с желе и ягодной прослойкой. Лепестки белых лилий точно взбитые сливки, язычки орхидей — крупная малина посреди жирного крема. — Вы, наверное, не так давно встречаетесь? — предполагает она без какого-либо осуждения. — Если бы вы не сказали про отношения, я бы подумала, что вы хотите признаться ему в любви, только очень, очень скромно. Чтобы не надавить. — Правда? — удивляется Хёнджин. — Почему? — Вы выбрали невинные оттенки, — рассуждает девушка. — Такими обычно выражают наивные юношеские чувства: розовыми розами — благодарность, орхидеями — влюблённость и восхищение. И эти лилии у вас кажутся такими непорочными, как у ангелов на иконах. Знаете, у таких маленьких херувимчиков, — она протягивает Хёнджину букет. — Скорее подарите их своему ангелу. Хёнджин с благодарностью принимает, прижимая шуршащую упаковку к груди. Счастливая улыбка с лица не сходит: тающие снежинки стекают по ткани пуховика, впитываясь в бумагу и прокрадываясь к свежим лепесткам. Она даже не представляет, насколько верными оказались её слова. — Думаете, он это поймёт? Девушка уверенно кивает. — Ещё как. Хёнджин расплачивается, прощается и покидает магазин, вновь возвращаясь на истоптанную дорожку, что ведёт к университету. Судя по расписанию, ближе к шести вечера Чонин уже должен был освободиться от пыток преподавателя по истории перфоманса. Хёнджин подойдёт к нужному корпусу как раз вовремя. Чонин для него и правда был настоящим ангелом. Хёнджин ещё ни разу в жизни не встречал человека более доброго и ласкового и вместе с тем сильного. Если Хёнджин часто выражал страхи и чувства через слёзы, то Чонин становился его стержнем — тем, кто вовремя успокоит, укажет на ночное небо и отвлечёт Хёнджина яркими созвездиями, чтобы удержать в цепкой хватке его стремившуюся разорваться на части душу. Чонин был благородным рыцарем, закрывавшим принца Хёнджина от целого мира своей спиной. И букет любимых лилий — меньшее, что Хёнджин может сделать в качестве благодарности. Когда Чонин держал их в руке, он действительно становился похож на того самого ангела с картин великих. Такого же величественного, изящного и недоступного. Внутренний дворик корпуса постепенно пустел: ночная тьма проникала сиреневым отблеском в крохотное пространство между высокими кирпичными стенами, и снежинки застилали холодные сиденья скамеек. Хлопья ложились и на невысокую скульптуру балерины, что танцевала посреди безжизненных клумб, укрывая её серые глаза и длинные руки. Искусствоведы превратили свой корпус в настоящий музей, возведя на каждом свободном месте утончённые статуи и вывесив по коридорам репродукции картин великих. Хёнджин часто шутил, что они не хотели отдыхать от своих исследований ни на минуту, окружая себя прекрасными образами. «И правда, — добавлял при этом Чонин, проводя подушечкой указательного пальца по острым скулам Хёнджина и взглядом пробегаясь от блестящих глаз к приоткрытым губам, — у меня даже дома своя скульптура имеется. И я готов написать по ней самую интересную работу». Хёнджин хмыкает, смотря, как пальцы балерины ловят падающие снежинки — на её холодных руках они никогда не растают. Хёнджин замечает небольшое шевеление в окнах. Студенты начинают понемногу выплывать в широкий холл, разбредаясь по гардеробу, и он спешно прячет свой букет за спиной, надеясь, что объёмный пуховик скроет его целиком — выглядит, наверное, как ученик средний школы, нелепо держащий одинокую розочку перед самым первым в жизни свиданием. Хёнджин приподнимается на носочки и щурит глаза, выслеживая в толпе светленькую макушку. Чонин обычно не задерживается, разве что перебрасывается парой слов со своими друзьями с потока: обычно он спешит на встречу в их условленном месте возле фонтана в центре кампуса или в библиотеке. Сейчас он наверняка перепрыгнет через несколько ступенек на лестнице и устремится к центральному корпусу, по пути доставая телефон, чтобы созвониться с Хёнджином, но на этот раз Хёнджин остановит его сам. И вручит подарок. Студенты выходят из здания: тут и там слышатся протяжные вздохи или ликующие выкрики сдавших экзамены. В отличие от будних дней, молодые люди не остаются сидеть во дворе, и не только потому, что лавки замело и в таком шуме нормально не поговорить: многие устремлялись прямиком в бары или караоке. Хоть двор и был переполнен людьми, толпа ощущалась безжизненной, сухой и равнодушной — как та самая массовка в фильме, проплывающая смазанными пятнами, пока два главных героя смотрят друг на друга. Чонин показывается в дверях вместе с Бомгю и Тэхёном. Хёнджин настораживается, готовый помахать ему издалека, чтобы подать сигнал, и поднимает в воздух ладонь. Чонин смотрит себе под ноги, громко споря с Бомгю, а Тэхён непринуждённо шагает по ступеням, посмеиваясь над их обсуждением. Хёнджин и сам прыскает: вот ведь нашли время пререкаться, когда сам экзамен уже сдан. Чонин в истории искусств силён, как никто другой, и если вывести его на разговор, то он будет с жаром доказывать свою правоту, даже когда оппонентом становится строгий преподаватель. Хёнджин-то слушал его восторженно и увлечённо, гордясь тем, какой умный парень достался ему в возлюбленные, а вот на фоне из-за горячего спора уже завязывалась драка, так что Бомгю лучше остановиться, если он не хочет портить себе начало каникул. — Да нет же, автор делает упор на магические цели примитивного искусства, — настаивает он. — Да как можно вообще хоть какое-нибудь искусство называть примитивным? — сквозь зубы цедит Чонин. Тэхён становится первым, кто замечает Хёнджина в толпе — он кивает ему, а затем вытягивает руку перед Чонином, останавливая его напор. Тот скользит на ступени, но резво оглядывается. Глаза его сталкиваются с глазами Хёнджина, и он сразу же улыбается, заканчивая спор. Ребята прощаются с ним, мгновенно всё понимая, и отпускают к возлюбленному. Чонин бежит по скрипучему снегу, даже не смотря под ноги. Хёнджин смущённо улыбается, сдерживаясь, чтобы не устремиться ему навстречу. У Чонина светлые пряди растрепанные, глаза красные от напряжения, взгляд немного уставший и стеклянный — бедняга, экзамены совсем вымотали. — Хёнджин-и… — произносит Чонин, накрывая его холодные уши ладонями, глядя ему в глаза. — Ну вот ты снова без шапки? Хёнджин тихо смеётся, из-за спины протягивая Чонину букет. Лилии подрагивают от лёгкого движения, на хрупких лепестках искрятся снежинки. Они жемчужинами вплетаются в ожерелье пышных бутонов. — С днём рождения, малыш. На выдохе вырывается смешок. Чонин мягко обнимает букет, словно боится сломать хрупкие стебли. — Боже, Хёнджин… — губы у Чонина подрагивают; тысячи слов одновременно пытаются вырваться наружу, но сдерживаются под напором внезапно вспыхнувших чувств. Большие ладони ложатся на пышный бант, пальцы ползут вверх, касаясь белоснежных лепестков и согревая снежинки, что закрались между лепестков. — Спасибо… — шепчет он, ныряя ладонью в лилии и подцепляя податливые бутоны. Его руки на цветах выглядят невероятно правильно — так же изящно и нежно, будто мазками широкой кисти их написал влюблённый художник. Лилии Чонину к лицу — они подчёркивают его высветленные пряди. Опуская букет, Чонин делает шаг вперёд и заключает Хёнджина в объятия, устраиваясь острым подбородком у него на плече. Бумажная упаковка возмущённо шуршит. Хёнджин подаётся ему навстречу. Ладони Чонин кладёт на своё законное место — талию. Вмиг под холодным снегопадом Хёнджина окутывает волна тепла и любви. Чонин дарит осторожный поцелуй в щёку, следя, чтобы их никто не заметил. Однако Хёнджин более чем уверен: на них остальным совершенно плевать. Сейчас они главные герои, а прохожие не более чем массовка, которая исчезнет спустя пару минут. Хёнджин ненадолго отрывается, морща нос и касаясь кончиком чужого. — Ждал меня здесь, на холоде, — произносит Чонин, прикрывая глаза. — Замёрзнешь же. — Почему в такой день ты волнуешься о моём здоровье? — почти мурлычет Хёнджин, касаясь его лба своим. В груди сейчас горит храбрость и безрассудная решительность: он бы поцеловал Чонина прямо здесь, на улице — слишком сильно соскучился. Хёнджин укрывает их от посторонних длинными прядями, прикрывает глаза, опускается вниз, к верхней губе. Вдыхает запах Чонина — сладкий, но терпкий ореховый аромат парфюма — и замирает на мгновение. — Потому что я поклялся тебя защищать, — отвечает тот. Настолько просто и искренне, будто и не задумывался над ответом. Будто он всегда вертелся на языке. Ресницы распахиваются, и Хёнджин смущённо выдыхает, поражённый откровенным и чистым признанием. — Я… не заболею, — только и находится что сказать в ответ, стыдливо опуская голову. — Ты же знаешь. Я парень крепкий, меня никакая простуда не сломит. — Ничего не хочу знать. Никаких поцелуев, это твоё наказание. — Чонин! Хёнджин шутливо шлёпает его по плечу и жмётся ближе, а Чонин ускользает, хитро подмигивая — едва не скользящий в снегу Хёнджин успевает только чмокнуть его в уголок губ. Чонин откладывает букет на низкий сугробик на скамейке и стягивает свой плотный синий шарф. — Раздеваться будешь в жару, — приговаривает он, обматывая шарф вокруг шеи Хёнджина и стараясь прикрыть хотя бы мочки. Нотки его парфюма мягкими согревающими поцелуями касаются замёрзшей кожи. — А зимой это делать глупо и безрассудно, — цокает Чонин. Но Хёнджин, притворяясь, что не слышит, мечтательно смотрит в светло-карие глаза напротив и приподнимает ладонь, смахивая растаявшую снежинку с чёлки. — У тебя снова звёзды в волосах, — гордо подмечает он. — Ты экзамен сдал? — вздыхает Чонин. — Ещё бы, — хвастается Хёнджин, послушно выжидая, пока Чонин закончит подправлять края шарфа. — Профессор меня похвалил. Сказал, что я могу отправить заявку на участие в международной выставке, представляешь? Чонин натягивает капюшон ему на уши, неловко переводя взгляд с блестящих глаз на раскрытые губы. — Умничка. Я же говорил: совсем скоро мы увидим полотна Хван Хёнджина в галереях по всему миру. — Да ладно тебе, — смущается тот. — А что, на месте какого-нибудь мецената я бы уже обратил на тебя внимание. Ты же лучший на потоке. В прошлом году Хёнджин занял первое место в сеульской выставке молодых художников. В качестве приза ему достался грант на обучение на оставшихся курсах в университете, а музей современного искусства выкупил произведение для последующих тематических выставок. Хёнджин думал, что будет зарабатывать только продажей артов в интернете, а в академической живописи никогда великим не станет, но успехи во время учёбы как будто доказывали обратное. — Всё благодаря моей музе, — шепчет он. — Без неё я бы не добился и половины того, что есть у меня сейчас. — Флиртун. — Что муза хочет отведать в праздничный ужин? Изысканное блюдо от шеф-повара в ресторане или паршивый стейк от самого неуклюжего повара в мире? — Выбираю второе. Хёнджин и не сомневался. Чонин был преданным поклонником уютной тишины — ему чужды были вылазки в помпезные рестораны и шумящий центр; в последний раз они порадовали себя дорогим ужином после победы Хёнджина в конкурсе, а по возвращении домой сошлись на мнении о том, что ходить в такие заведения им ещё непривычно — решили с этим повременить. В свободное время Хёнджин понемногу учился готовить, чтобы устраивать для них романтические вечера, но каждая попытка оканчивалась провалом: то мясо плохо прожарилось, то паста разварилась, то бутылка вина разбилась. Временами они просто сдавались и заказывали острой еды, заваливаясь в кровать на киномарафон. Сегодня нужно будет постараться на славу, чтобы мясное блюдо наконец-то удалось: повод ведь значимый. — Ну что, пойдём домой? — предлагает Хёнджин. — Ты, наверное, проголодался. Чонин поднимает голову, подставляя лицо холодным снежинкам, и берёт Хёнджина за руку, пряча его ладонь в своём кармане. — Может, сначала прогуляемся? Погода хорошая. Твоя любимая. Хёнджин довольно кивает. — С радостью.***
Два года назад
Дуновение свежего ветра отрывает одинокий лепесток с ветви, заставляя его закружиться в воздухе и улететь за высокий чёрный забор. Цветущие вишни обнимают территорию университета, скрывая укромные места для отдыха от назойливого солнечного света. Яркие, блестящие травинки под ногами шуршат, податливо прижимаясь к земле, и временами, перепуганные появлением человека, наружу вылезают мелкие жучки. Хёнджин падает на каменную скамейку под фонтаном. Осколки брызгов разлетаются на несколько метров вперёд — на лицо попадает пара капель, и долгожданная свежесть наконец проникает в лёгкие. Тепло пришло куда раньше, чем он ожидал. Руки сжимают скетчбук, придавливая вздувшиеся страницы. Карандаш скользит в скользких пальцах. Джисон предложил проводить его в медпункт, но Хёнджин, отмахнувшись, сказал, что ему просто душно. По факту, так и было: окна их кабинета выходили на солнечную сторону, и как бы Хёнджин ни был благодарен за хорошее естественное освещение, он бы всё равно предпочёл заниматься в другом месте. Поднялось давление, в худи стало слишком жарко, голова закружилась. Чтобы не вызывать подозрений, он дождался перерыва и соврал, что хочет сделать пару набросков вишни на свежем воздухе. Но в голове так громко шумело, что он хотел лишь вернуться к себе в снежный январь, туда, где вдохновение не покидало его. Зимой он всегда чувствовал себя куда лучше — как минимум стабильнее. Он потирает лицо, выдыхая тихий стон. Вот она, жизнь за двадцать. В старшей школе во время цветения вишни он не мог дождаться окончания занятий, чтобы усесться на заднем дворе с мольбертом и писать пейзажи, а на уроках вместо изучения теории на полях тетради красивые цветы выводил, но теперь… Сорвавшийся с ветви лепесток наконец находит пункт своего назначения и, описывая в воздухе круг, нагло приземляется на чернявенькую макушку. Хёнджин вздрагивает от щекотки, дует не глядя куда-то вверх — приподнимаются пряди, волнами падая на ресницы. И головы касается чья-то рука. Хёнджин хмурится. Пальцы совсем невесомо касаются лепестка, и когда Хёнджин открывает глаза, розоватый овал скользит по его щеке, чтобы упасть на мягкую ткань худи. Он сдувает его окончательно, наблюдая, как тот наконец приземляется в траву. — Джисон, я же говорил, не нужно за мной хо… Но усталый взгляд натыкается не на Джисона. Хёнджин следует глазами вверх по белоснежной ткани широкого кардигана и замечает перед собой совершенно незнакомого студента. Он обеспокоенно смотрит большими глазами из-под белоснежной чёлки, сгибая руку в локте, словно всё ещё хочет коснуться Хёнджина и сбить назойливые лепестки с его волос. — О… — Хёнджин растерянно моргает. — Спасибо… — И вглядывается в лицо того, кого изначально посчитал незнакомцем. — А ты… У студента округлый кончик носа и пушистые-пушистые ресницы, отливающие золотистым на полуденном солнце. В памяти проскальзывает громкий момент. Они уже встречались. Хёнджин ахает, прижимая к губам ладонь, но пальцы тут же складываются в кулак. — Это же ты меня спас тогда, да? — он выдыхает смешок, густо краснея. Парень напротив почёсывает затылок, робко кивая. — Ну… да. Хёнджин поджимает плечи, посмеиваясь, и отодвигается в сторону, указывая на свободное место на каменной скамейке. — Присядешь? Здесь довольно прохладно. — Я… хорошо, — студент согласно угукает, усаживаясь с краю и сводя колени вместе. Хёнджин неосознанно выпрямляет спину, поворачиваясь к нему корпусом. — Так значит, мы в одном университете учимся? — с восторгом произносит он. — Почему мы раньше не встречались? — Я только в этом году приехал, — признаётся тот. Тени падают ему на лицо узором из овальных лепестков, и лишь редкие солнечные лучи освещают ореховые глаза, заставляя их практически сверкать. У Хёнджина закрадывается мысль, что набросок на природе он правда сделает. Только уже не вишни. — Я раньше учился в филиале университета в Пусане, но мне сообщили, что здесь освободилось место, так что родители посоветовали мне ехать в Сеул… — Это здорово, — Хёнджин поджимает нос в улыбке. — Значит, новенький здесь? — Что-то вроде того, — отвечает он. — Ян Чонин, факультет теории и истории искусств. — Хван Хёнджин, факультет живописи. Надеюсь, мы подружимся. — Я только за, — Чонин отводит задумчивый взгляд. — А кто такой Джисон? Тот, кем ты меня назвал. Хёнджин прыскает. — Мой друг, мы учимся вместе. Он всегда чересчур переживает о моём здоровье. Поэтому я сказал, что всё в порядке. Чонин спохватывается, тут же раскрывая свой рюкзак. Он выуживает стеклянную бутылку воды и взволнованно протягивает её Хёнджину. — Может, попьёшь? Ты выглядишь очень бледным. — Всё совсем плохо, да? — грустно усмехаясь, Хёнджин делает пару глотков воды, стараясь не коснуться горлышка. И правда, немного лучше всё-таки становится: сладкая вода смывает ком в горле. — Ты выглядел бледным… — произносит Чонин. — Я подумал, а не тот ли это парень, который чуть на проезжую часть не выбежал, а это и впрямь ты оказался, — он смеётся. — Не думал, что мы снова встретимся. О том вечере Хёнджин мало что помнит: острым ощущением на подкорке мозга и мурашками по всему телу остался лишь страх. И стыд — этот бешеный стыд из-за собственного глупого промаха. Хёнджин безумно радовался тому, что в ту ночь был пьян и об инциденте даже наутро вспомнил не сразу: в памяти остался лишь свист колёс да чужие руки на талии. Удивительно, как он запомнил чужую внешность. — Как ты себя чувствуешь? — интересуется Чонин. — Всё в порядке? — Просто межсезонье снова шутит, — качает головой Хёнджин. — Жду не дождусь стабильной летней погоды. Чонин снова лезет в рюкзак, но на этот раз достаёт пару шоколадных конфет в шуршащей обёртке. — Сладости помогают при головной боли, — он протягивает угощение Хёнджину. — У тебя в рюкзаке всё для выживания найдётся? — Нет, я просто ужасный сладкоежка. Хёнджин любопытно раскрывает конфету, откусывая совсем немного. По языку расходится вкус молочного шоколада и лесного ореха. Он закатывает глаза в удовольствии. — Очень вкусно, — вздыхает он. Сладкое тягучее послевкусие словно притупляет тяжесть в голове. — Ты, к слову, не спешишь никуда? Я тебя не задерживаю?.. Чонин машет перед собой руками. — Всё в порядке, у меня уже закончились занятия, я просто шёл в библиотеку заниматься. Нам к следующему семинару нужно сделать второй этап проекта. — Профессор Чхве? — догадывается Хёнджин. — Профессор Чхве, — закатывает глаза Чонин. — Как ты догадался? — Только он в апреле может мучить какими-то проектами… Они тихо смеются в унисон. Чонин во время смеха глаза щурит, белая чёлка пружинит над ресницами, дневной свет заливает его лицо жёлтой полосой, а в ямочках залегают тени — он становится похож на лисёнка, что нежится под весенним солнцем. — Это твой скетчбук? — Да, — Хёнджин проходится подушечками пальцев по картонной обложке. — Хочешь взглянуть? — Если можно… — Чонин тянется к блокноту. — А если нельзя и я спросил это для того, чтобы тебя расстроить? Чонин сводит брови, изумлённо глядя на Хёнджина. Уголки его губ мгновенно опускаются, и он убирает руку, сжимая пальцы в кулак на своём бедре. Хёнджин заливисто смеётся, устраивая скетчбук на чужих коленях. — Я очень глупо шучу, — признаётся он. — Прости. Держи, конечно. Вообще-то, Хёнджин свой скетчбук кому попало не даёт, но Чонин явно не из тех, кому доверять своё творчество не стоит. Он спас его однажды и сегодня снова решил подойти, потому что издалека заметил, что Хёнджин неважно себя чувствует. Если Хёнджин может хотя бы символично отблагодарить его, он это сделает, и если Чонину будет достаточно его доверия, Хёнджин ему его предоставит. Чонин зачарованно листает страницы: здесь в основном черновики работ, которые Хёнджин делает на заказ своим подписчикам, не знаком с игрой — не поймёшь суть. Однако Чонин приоткрывает губы в немом восхищении и зачарованно рассматривает каждый набросок, изучая смену цветов, композиции и персонажей. — Нравится? — закусывает губу Хёнджин. Туман в голове постепенно рассеивается. Он и правда благодарен Чонину за то, что тот отвлёк его от этого вялого состояния. — Очень! — Чонин вскидывает голову, и чёлка снова смешно пружинит над глазами. — Знаешь, каждый раз, когда я вижу ребят с вашего факультета, мне в голову приходит интересная мысль: ведь я изучаю историю искусств, я имею возможность проникать в глубь произведений великих художников, а эти художники когда-то были совсем как вы. Вдруг и ты тоже однажды станешь великим и я вспомню, как смотрел твои наброски во дворе университета? — Сомневаюсь, что так произойдёт, — пожимает плечами Хёнджин. — Но если вдруг стану знаменитым, приглашу тебя на свою выставку. Идёт? Чонин сияет: он часто-часто кивает, крепко сжимая в руках скетчбук. Его ладони настолько длинные, что огибают пружину целиком, из-за чего блокнот кажется совсем крохотным. Хёнджин думает, что должен сделать ещё тысячи набросков, чтобы Чонин, как и сегодня, согласился вновь посмотреть его работы.
