Часть 2 — Влюблённый ангел
19 марта 2023 г., 00:00
Что-то случилось — сама не пойму. Кажется, я полюбила зиму.
Сугробы были похожи на заварной крем. А ещё они были похожи на звёздное небо, когда, отражая в своей глубине сияние городских огней, блистали голубым, сиреневым, золотистым и розовым, впитывая в себя каждый отблеск. Маленький мир умещался в хрупких снежинках. Хёнджин крепко держит Чонина за руку, прижимаясь плечом к плечу. Река Хан зимой кажется особенно таинственной: расколы льда сверкают под вездесущими фонарями, будто выстраиваясь в лабиринт к острову Нодыль. Они разговаривают о мелочах, таких разных, но таких приятных, что у Хёнджина в груди замирает. Чонин рассказывает, какую тему выберет для научной статьи, что состоится в апреле, делится совсем недавно найденным спорным материалом о прерафаэлитах, вспоминает, что увидел новость об открытии выставки современного искусства в Испании и предлагает Хёнджину рвануть — накопленные деньги всё равно ведь остались. Хёнджин спонтанно соглашается: Испания ведь, музей под открытым небом, а они ещё храм Святого Семейства не посмотрели, так что к чёрту эти лекции, они устроят себе свидание в самом сердце Барселоны. А затем смеётся, громко и заливисто, потому что если и бежать на другой конец света, то только с Чонином. Тяжёлый, густой аромат лилий вплетается в свежесть снегопада, словно шлейф летнего тепла шёлковой лентой стелется по сугробам. Он укутывает в пелену чарующего спокойствия; даже если ветер заставляет вздрогнуть, запах цветов согревает и утешает — они гуляют вдоль реки, где невозможно не поёжиться от холодного воздуха, но кажется, будто давным-давно добрались домой. Хёнджин вскидывает свободную руку, указывая на падающие с неба снежинки. Опускаясь на далёкие мосты и укрывая собой шумящие дороги, они становятся похожи на кокосовую стружку — или шоколадный велюр. — Знаешь, Чонин… когда идёт снег, мне становится так хорошо, — признаётся Хёнджин, позволяя хлопьям намочить ресницы. — Как будто я ощущаю жизнь на полную. Словно весь мир замирает, а я единственный, кто может прочувствовать каждое дуновение ветра. Стоит первой снежинке упасть, я начинаю понимать, что означает жизнь на самом деле. Что означает существовать в этом мире, насыщаться им, дышать им. Быть его настоящей частью. Чонин слушает молча, согласно кивая. Хёнджин ценит, что Чонин в такие моменты никогда над ним не смеётся, а пытается вникнуть в каждую мысль, которую Хёнджин осмеливается озвучить. Не осуждает, а долго-долго раздумывает, поддерживая его размышления и углубляясь в них. В конечном счёте, только Чонин был способен понять Хёнджина так, как не мог понять никто другой. Было ли это из-за того, что они оба жили искусством и все свои чувства учились передавать через него, было ли это из-за того, что в один день они без памяти влюбились, было ли это из-за того, что они совершенно обнажились друг ради друга и телом, и душой, Хёнджин не задумывался. Он просто знал, что в этом мире есть человек, который будет с ним согласен, который поможет ему понять собственные мысли. Чонин куда более мудрый и зрелый, чем кажется, и пусть они были ровесниками, рядом с ним Хёнджин чувствовал себя неопытным подростком, что искал ответы на сложные вопросы у глубоко уважаемого и глубоко возлюбленного хёна. — Жизнь — штука интересная, — подтверждает Чонин. — Никогда не знаешь, что ждёт тебя завтра. Каждый день становится маленьким приключением. Хёнджин подставляет ладонь, пытаясь поймать пышные хлопья — пара из них податливо приземляется на подушечки, но спустя пару секунд тает, скатываясь холодными каплями по фалангам. — И каждый раз, когда идёт снег, хочется как можно дольше гулять по улицам, ведь не знаешь, когда в следующий раз зима порадует тебя таким подарком. Хёнджин уверен: Чонин знает, что он сейчас имеет в виду далеко не снежинки. — Есть одна легенда… — тихо проговаривает Чонин, утыкаясь носом в пахучие бутоны орхидей, — про ангела, возлюбившего человека. Хёнджин заинтересованно оборачивается, начиная шагать боком. Отблески красочных огней у моста оставляют на лице Чонина яркие следы, будто художник решил поиграться с красками и на щеках, носу и лбу размазал водянистую акварель. — На него возложили большую ответственность, доверив ему важную миссию: стать хранителем одной души, — выдыхает Чонин — клуб пара исчезает в воздухе. — И он пообещал, что справится со своей задачей. Он следил за человеком с пушистых облаков и охранял от горя, поражений, слёз. Он жертвовал собой, собственной силой, лишь бы его подопечный никогда не знал бедности, несчастий и боли. Можно сказать, ходил за ним по пятам, охранял и направлял на более безопасный путь. Ангел никогда ещё не встречал души более самоотверженной и искренней: оттого-то он, вопреки всем правилам Небес, стал привязываться к человеку, понимая, что не сможет отпустить. Ангелу хотелось плести для него венки из чудесных и благоухающих лилий, которые человек никогда не видел — ведь росли они там, далеко за облаками. Он мечтал спеть для него прекрасные песни, которые могут исполнить лишь ангелы, укрыть его в самых крепких и надёжных объятиях. Люди думают порой, что ангелы — существа совсем слабые, эфемерные, но в ангелах хранится нечеловеческая сила. Ангел часто ловил себя на мысли о том, что потратил бы её всю, целиком, чтобы защищать одного-единственного, самого красивого, самого доброго мальчика в мире. Хёнджин улыбается. Под их ногами хрустит утоптанный снег, словно аккомпанируя спокойному и уверенному голосу Чонина. Хёнджин мечтательно засматривается на него, замечая, как кружат над пушистыми волосами холодные сахаринки. — Но ангелу приходилось переживать и трагичные моменты, — продолжает Чонин. — Он видел, как его человек умирает, а затем провожал его в новую жизнь, обещая, что всегда будет рядом. Человек улыбался ему, но никогда не запоминал его в лицо, просто благодарил и говорил, что ценил его помощь на протяжении жизненного пути. Он умирал, конечно же, от старости, ведь приложенные ангелом усилия шли на то, чтобы человек как можно дольше наслаждался своей жизнью. Ангел слышал его первый всхлип после рождения, плакал, смотря, как он делает первые шаги и получает первые синяки на коленках, улыбался, когда видел его влюблённым, и смиренно спускался к нему, когда тот умирал, чтобы протянуть свою руку и подсказать дорогу. Ангел знал его самые главные страхи и хранил в сердце самые глубокие надежды, он показывал жизнь во всём её многообразии. Она была похожа на красочную мозаику в калейдоскопе, на которую человек смотрел с восхищением и широкой улыбкой. Ангел полюбил его самой чистой любовью, на которую только был способен, но ни разу не сказал о ней человеку. Ведь бессмертному не суждено остаться рядом со смертным. Всё, что у него есть, это призрачная возможность поддерживать и защищать, и он старался радоваться и был благодарен. Даже молчать о своей любви ощущалось невероятно хорошо. Он работал на славу, чтобы в нём не разочаровались, чтобы никогда от него не отняли его прекрасного человека. Они прожили вместе несколько сотен лет, узнали мир во всех возможных его воплощениях. Ангел верил, что никто другой не испытывал таких же сильных чувств. И, скорее всего, это было правдой. — А что же человек? — взволнованно спрашивает Хёнджин. — Неужели они встречались каждый раз только после смерти, а всё остальное время он и не подозревал, что ангел так трепетно любит его? Чонин качает головой с печальной улыбкой. Прохладный ветер колышет волосы. Чонин требует, чтобы Хёнджин в мороз надевал шапку, но сам даже не думает о том, чтобы утеплиться. Он говорит, что не чувствует холода. — Его любовь была настолько сильна, что он пожертвовал своим бессмертием ради человека. — Неужели? — удивляется Хёнджин. — Но… зачем? — На небесах судьба каждой души предрешена заранее. Когда человек родился в очередной раз, ангелу сообщили, что его жизнь составит всего лишь… девятнадцать лет. Хёнджин вздрагивает. Где-то под сердцем проходит холодок. — Он не успеет даже понять, что на самом деле значит жизнь, — с сожалением произносит Чонин. — Не успеет увидеть удивительных вещей, которыми восхищался. Что уж там, влюбиться даже не успеет. Разве это жизнь? Вырваться из детства и тут же погибнуть? Ангел умолял, плакал, рыдал навзрыд, чтобы его человеку отвели век чуть дольше, он просил сжалиться над ним. Ему говорили, что нужно соблюдать равновесие, но о каком ещё равновесии можно говорить, когда по глупой причине погибает девятнадцатилетний юноша? Хёнджин опускает взгляд. — Надо же… Видимо, он на самом деле любил его. — В момент его неминуемой смерти ангел выполнил свою миссию. Он спустился на землю и укрыл его тело собой. Он же поклялся быть его хранителем. Хёнджин представляет, как ангел, устремляясь с небес на твёрдую и грязную землю, оказывается перед своим возлюбленным и заключает его в крепкие объятия, не давая вырваться. «Я украду тебя от смерти, — думал он, ощущая на себе тепло человеческих рук и утыкаясь носом в изгиб чужой шеи. — Она не заберёт тебя раньше времени, слышишь? Со мной ты будешь в безопасности». — Любовь настолько ослепила его, что он не думал о равновесии, не думал и о наказании, хотя подозревал, что оно последует. Его человек стал жить долго и счастливо, а он лишь остался наблюдать за ним. Издалека. — А с ангелом что случилось? Чонин останавливается, смахивая снежинку с ресниц. И, поднимая взгляд, широко улыбается. — Он превратился в человека. Улыбка Чонина настолько невероятно красива, что Хёнджин не может оторвать от неё глаз. Она сияет ярче тысячи звёзд на небосводе. Он смущённо краснеет от пристального взгляда, и его голос становится чуть выше, а дыхание срывается в смешок. Щёки поджимаются. Хёнджин отпускает его ладонь и накрывает их своими ладонями. — Они влюбились друг в друга, — говорит Чонин, рассматривая своё отражение в чужих глазах. — И прожили эту жизнь до конца. Вместе. Хёнджин подаётся вперёд, подушечкой большого пальца поглаживая его по щеке. Взгляд бегает по лицу, но он полон решительности: наклоняясь, Хёнджин мягко касается губами чужих, надеясь, что с неба за ними приглядывают ангелы. — Ангел был до невозможности красив, раз человек полюбил его в ответ, правда? — шепчет Хёнджин в поцелуй, не сдерживая счастливой улыбки. — Скорее всего, так, — отвечает Чонин, обхватывая его за талию. Букет шуршит за спиной, а снежинки падают на их приоткрытые губы. — Но, может быть, помимо красоты, человек нашёл в нём что-то ещё? — Конечно, нашёл, — пальцы ныряют в волосы, и Хёнджин коротко целует его в кончик носа. — Только никогда в этом не сознается. Пусть ангел догадывается об этом сам. И откуда ты только знаешь эту легенду? — На искусствоведа же учусь, — лукавит Чонин. — В архивах можно отыскать самые красивые истории.***
Полтора года назад
Чужая ладонь мягко накрывает глаза. — Я правда не смотрю, Чонин-и, — усмехается Хёнджин, касаясь его пальцев своими — играется с холодными серебряными кольцами. — Можешь не волноваться. В помещении свежо и приятно дышится. Каждый шаг отдаётся гулким эхом, по которому Хёнджин понимает, что, кроме них, здесь никого нет. Чонин поддерживает его свободной рукой за талию, практически касаясь грудью спины. Говорят, что в темноте бродить страшно, но Хёнджину кажется, что он видит отчётливо каждый поворот и каждую ступень. «Тихонько, здесь будет небольшой порожек, — шепчет на ухо Чонин. Его голос вибрацией проскальзывает в само сердце. — А сейчас три ступени вниз, аккуратнее, хорошо?» Хёнджин понятия не имеет, куда тот его ведёт: они лишь договорились сходить на небольшую прогулку после занятий, но когда доехали на такси до мультимедийного центра, Чонин попросил Хёнджина закрыть глаза — он хотел устроить небольшой сюрприз. Они пока не встречаются, но в груди расцветает сладостное ощущение, желание, чтобы это оказалась не просто дружеская встреча наедине, не обычная прогулка вдвоём, как с Джисон-и или Чаном-сонбэ. Улицы теперь согревает летнее солнце, с каждым днём Хёнджин ощущает приливы вдохновения и спешит осуществить новые идеи, и если честно, это идеальный период для того, чтобы место в его сердце заполнило кое-что ещё — помимо живописи. Хёнджин накрывает чужую ладонь на талии своей, показывая Чонину, что во всём ему доверяет. И они наконец останавливаются. Восприятие окружающего мира меняется: если весь путь Хёнджин чувствовал, что пространство залито искусственным светом, то теперь этот свет словно закрыли ширмой, кулисами, позволяя ему расслабить глаза. — Мы дошли. Чонин убирает ладонь, позволяя Хёнджину привыкнуть к относительной темноте. Ресницы робко дрожат. До его слуха доносятся обрывки классической симфонии — ноты верхних октав фортепиано весело играются вдали. Он медленно раскрывает глаза. Они окружены высокими стенами, что уходят, кажется, в бесконечность. Чёрный пол расстилается под ногами, образуя дорожки лабиринтов. И всюду: вокруг них, над головой, внизу — плывут изображения картин. Словно погружённые на воду, полотна медленно, но уверенно перемещаются по огромным экранам; детали периодически увеличиваются. Величественные картины раскрывают свои самые интимные стороны, разрешая глазам посетителей проникнуть в них. Хёнджин резко выдыхает. На короткое мгновение его ведёт, но когда он оступается, то падает прямо в объятия Чонина — ведь тот до сих пор держит его за талию. А Хёнджин до сих пор накрывает его руку своей. — Чонин-и… — Хёнджин смаргивает влагу с глаз. — Я подумал, тебе захочется взглянуть. Прости, оригиналы, к сожалению, хранятся в Париже. Жаль, что я не могу показать их тебе. Хёнджин оборачивается, кусая губы, чтобы скрыть улыбку. На лицо Чонина падают оттенки масляного неба с одной из картин Альфреда Сислея. Его кожа окрашивается в желтовато-белый и изумрудно-голубой, и на карие глаза падают тени написанных ветвей. Хёнджину интересно узнать, каким сейчас видит его Чонин. — Глупенький. Это прекрасно. Это лучше любых оригиналов, — честно признаётся он. — Расскажешь мне про них, искусствовед? — Я думал, гений живописи должен знать своих предшественников, — язвит Чонин, выгибая бровь. — Когда смотрю на тебя, всё забываю. Может быть, даже к лучшему, что его лицо окрашивают пёстрые оттенки, потому что Хёнджин не может не краснеть, когда говорит с ним. Когда смотрит на него. Сердце бьётся так громко, что пульсацией ритм отдаётся в самой талии — Чонин обязан его прочувствовать. Под потолком плывут произведения импрессионистов. Широкие мазки красок, ощутимые, как под прикосновениями пальцев, движения воздуха, звучащая шелестом ветра трава — изображения плавно сменяют друг друга, создавая иллюзию огромного мира, в который легко упасть, словно в бездну. Хёнджин решается сделать первый шаг вперёд, в эпицентр головокружения: ему не страшно, потому что его держат. Крепко. — Зарождению импрессионизма, помимо прочего, повлияло появление фотографии, — тихо рассказывает Чонин, не превышая громкости переливов фортепиано. — Художники стремились передать мгновение, одно-единственное, запечатлеть его навсегда, раствориться в нём. Разве это не волшебство? — Настоящее, — соглашается Хёнджин, протягивая руку к экрану. Палец словно вплывает в холодную рябь воды. — Жизнь так быстротечна, мгновения ускользают от нас так спешно, что мы даже не успеваем насладиться ими, — с сожалением произносит он. И, словно подтверждая его слова, пейзаж Вильнёв-ла-Гаренн утекает вниз, превращаясь в мокрую после дождя траву на побережье Сены. Они блуждают по залам, заново влюбляясь в произведения, которыми, казалось, уже пора перестать восхищаться. Но это неправда: в искусстве таится одна важная вещь. Живопись привлекает внимание и захватывает дыхание своим многообразием, своими смыслами, которые можно бесконечно искать на знакомых полотнах. Хёнджин в основном пишет в стиле классицизма, подражая Пуссену, Лоррену и Хаккерту, но временами позволяет себе сделать наброски в стиле Моне и Моризо, глядя из окна на падающий снег. — Знаешь, я не люблю вспоминать ту ночь, — шепчет Хёнджин, засматриваясь на кувшинки в фиолетовых, малиновых и бирюзовых оттенках, — но тогда я тоже почувствовал похожее. Мне хотелось замереть в этом моменте, остаться в нём навсегда. Вечно чувствовать, как на меня опускается снег. Если бы я мог, если бы у меня были с собой мольберт, краски и кисти, я бы в тот же миг, не сомневаясь, написал пейзаж. Замёрз бы, но написал. Импрессионисты были гениальными людьми. Хоть и критиковали их часто. — Людям трудно привыкнуть к новому, как бы сильно они об этом новом ни мечтали, — добавляет Чонин. — Было бы здорово посетить ту самую первую выставку импрессионистов. — Которая в 1874 состоялась? Хёнджин кивает. — Я бы хотел пожать художникам руки. Спросить у них совет. Узнать больше об их жизни. Хёнджин этого не видит, но Чонин за его спиной тепло улыбается. — Ты невероятно влюблён в искусство, — произносит он, пока над ними, словно кустистое облако, появляется произведение Ренуара. У Хёнджина сердце и вовсе замирает. Он притворяется, что любуется чёрным платьем женщины на картине, и где-то на подкорке сознания вспоминается, что импрессионисты чёрный цвет не использовали, но это сейчас не важно, ведь он не на лекции. Он в более значимом месте с более значимым человеком. Хотелось бы, чтобы этот человек тоже разделял его мысли. — В жизни слишком часто хочется остановить мгновение, — дрожащим голосом произносит Хёнджин. Один его шаг, и многое между ними изменится. Так же, как портрет Ренуара, который вот-вот превратится в танцовщиц Дега. — Даже сейчас? — шепчет Чонин. — Особенно сейчас. Хёнджин оборачивается, удерживая его руку на своей талии. И обнимает за плечи, любуясь голубым отблеском в его глубочайших глазах. — Чонин-и, спасибо тебе огромное. — За что? — За то, что появился в моей жизни однажды. Картины — способ выразить собственные мысли, и многочисленные чувства, страхи и восхищение уже умерших людей сейчас появляются цветными бликами на их лицах. На их губах. — Я думал, что сильнее, чем искусство, уже ничего полюбить не смогу. И ему кажется, что в глазах Чонина тоже читается надежда. — Но я влюблён в тебя. Ты — моя самая прелестная картина в мире, Чонин. И я бы хотел смотреть на тебя дольше, гораздо дольше. Чонину не нужно много слов, чтобы понять. Он касается чужих губ в мягчайшем поцелуе, превращая Хёнджина в тающий крем, и Хёнджина ведёт. Голова кружится даже с закрытыми глазами, он уверен: ни один человек в мире не может целовать так приятно, так ласково и так заботливо. Это могут делать лишь ангелы. — Я безумно люблю тебя, Хёнджин, — шепчет Чонин в поцелуй, вновь примыкая к губам. Тихим звукам поцелуя аккомпанирует далёкое-далёкое фортепиано, не желающее сейчас разделять двух возлюбленных друг от друга. — Я думаю, нам не понадобится много времени, чтобы я сказал тебе то же самое, — Хёнджин отводит взгляд, любуясь пейзажем лесной опушки. Если честно, это впервые, чтобы Хёнджин забыл автора картины. Он заливается румянцем и касается своим носом щеки Чонина. Из-под горящих губ вырывается смешок. Когда они берутся за руки, чтобы снова спрятаться в переплетениях залов, понятие «я и ты» превращается в «мы».
