Часть 3 — Всю оставшуюся жизнь
19 марта 2023 г., 00:00
К нам в однушку стучится лишь снег, стерегу твои сны ото всех.
Чонин стал его «мы». Не имея какого-либо опыта в отношениях, Хёнджин никогда не понимал, почему другие относятся к этому понятию столь трепетно. Не знал, как оно работает и почему ощущается так приятно. Но в тот день они не могли оторваться друг от друга долго-долго, до самой ночи, целуясь у Хёнджина в тесной квартирке. И он понял, какой на самом деле смысл люди вкладывают в чарующее слово «мы». Учебные дни шли своим чередом, и заданий только прибавлялось, но в расписание вклинивалось очень значимое дело, которому Хёнджин хотел посвятить всего себя без остатка. Они гуляли весь обеденный перерыв, держась за руки и смущённо флиртуя. Однокурсники начали это замечать, а Чан, похлопывая Хёнджина по плечу, приговаривал, что его мальчик наконец-то вырос. Друзья просили познакомить их, звали посидеть вместе в баре, и Чонин пару раз действительно соглашался провести время в их компании, но Хёнджин понимал, почему ему тяжело влиться. И не давил, нисколько: наоборот, предлагал улизнуть вдвоём. Чонин оставался жить в общежитии, так что вечерами им приходилось прощаться. Но однажды Хёнджин, усердно дописывая очередной портрет, поймал себя на мысли о том, что ему становится холодно, одиноко и печально. После нескольких совместных ночёвок он, нисколько не желая отпускать Чонина, отчаянно прошептал ему в самые губы: «Пожалуйста, переезжай ко мне». И Чонин согласился. А квартира-студия на окраине Сеула стала их гнёздышком. Возвращаться сюда означало исчезать от посторонних глаз и шума отвлекающих голосов, чтобы наконец утонуть в спокойствии после долгого дня. Во дворе безлюдно и пусто, лишь на припаркованных автомобилях выстраиваются покатые сугробы. Хёнджин переехал от родителей сразу после поступления: они сделали ему небольшой подарок, оплатив аренду квартиры. Чуть позже, когда Хёнджин начал зарабатывать продажей своих работ, он смог выбить деньги на жильё. Он гордился тем, что смог обрести самостоятельность, хотя бы потому, что это даст Чонину гарантию на то, что Хёнджину по силам обеспечивать их. Несмотря на это, хитрый Чонин тоже придумал способ заработка. «У студентов сейчас такой завал, — размышлял он, — совсем нет времени писать статьи и курсовые… Как хорошо, что у меня есть». И получал регулярный доход со своего умения сочинять. Хёнджин часто смеялся, говоря, что они — наглая и хитрая парочка, а Чонин напоминал, что они просто занимаются тем, что им по душе. Однушка-студия приветствует их теплом и запахом родного дома — краски, дерева и лака. Чонин наливает воды в вазу и украшает небольшой стол пышным букетом — место останется лишь для пары тарелок. Хёнджин говорил, что после выпуска сможет зарабатывать достаточно, чтобы переехать в более презентабельную квартиру (хотя невероятно жаль было расставаться с привычной теснотой). У них будет широкая спальня с огромной кроватью, студия, кабинет, гостиная и залитый солнечным светом балкон. И Чонин тоже верил, что всё это обязательно будет. Пока они вместе, они многого смогут добиться. Ведь жизнь — это чистое полотно. Краски в руки, и не составит труда написать на ней ярчайший пейзаж. Им очень повезло, что Хёнджин — художник. Из динамика ноутбука тянутся джазовые нотки любимых песен; Чонин зажигает гирлянды, что тянутся стеклянными шариками по всему периметру квартиры. Огоньки огибают кухонные шкафчики, прячутся в горшках домашних растений на подоконнике, прыгают по стеллажу; они дугами висят над кроватью, подсвечивая сделанные на полароид совместные фото, и льют свет на холст, на котором Хёнджин совсем недавно начал новую картину. Квартиру заполняет приятная лунная дымка. Вскоре рядом с букетом появляется пара ароматических свечей — они же зажигаются на прикроватной тумбе и на полке рядом с гардеробом. Свет от лампы сейчас только помешает, нарушит спокойствие, умиротворение, которое они ещё не успели вдохнуть. Хёнджин достаёт из холодильника говядину и овощи, и вскоре кухня заполняется терпким ароматом. — Сходим завтра куда-нибудь? — предлагает Чонин, сосредоточенно разливая по бокалам красное вино. — Зовёшь на свидание? — Хёнджин ставит сковороду на конфорку. — Возможно? — ухмыляется Чонин, облокачиваясь о столешницу. Он покачивает в воздухе бокал — жидкость плещется по стенкам, наполняясь кислородом, — и передаёт его Хёнджину. Тот с благодарностью принимает, делая первый глоток. Если честно, вино было прекрасным способом успокоить мысли после тяжёлого экзаменационного периода. Теперь им некуда было спешить, они заслужили свой отдых. Жидкость согревает изнутри, и каждая упавшая на тело снежинка превращается в капли тёплой воды. — Как насчёт боулинга? — предлагает Хёнджин. — Чтобы по всем канонам романтических историй ты прижимался ко мне, пока я учу тебя кидать шар? Хёнджин подходит вплотную, заставляя Чонина прогнуться в спине, и накрывает его руки своими, переплетая их пальцы. — Ты ни разу не был в боулинге, — он закусывает губу, опуская томный взгляд к верхним пуговицам рубашки. — Так, быть может, это я буду стоять позади и шептать тебе на ушко правила игры? Ян Чонин, признай своё поражение. Он наклоняется, мягко целуя его в губы. Хёнджин без Чонина свою жизнь уже не представлял; точнее, без Чонина, боялся признать он, этой жизни и не было бы, было бы существование: где-то в пустоте и одиночестве. Говорят, что жизнь начинается в тот момент, когда ты решаешь, с кем проведёшь её до конца, и Хёнджин мог смело заявить, что такого человека нашёл. Он осторожно облизывает чужие губы, спрашивая разрешения на продолжение, и Чонин охотно поддаётся, убирая их руки со столешницы, чтобы переместить Хёнджину на бёдра. Может быть, придётся выключить плиту немного раньше и повременить с ужином. Но Чонин сбивает все его планы, когда подхватывает Хёнджина под ягодицы и резко отрывает от пола. Хёнджин едва не вскрикивает в поцелуй, крепче прижимается к его груди и громко смеётся, краснея. — Забыл? — касаясь губами его подбородка, усмехается Чонин. — Я намного сильнее. Хёнджин шутливо хнычет, шлёпая его по груди, и болтает ногами в воздухе. Нет, он определённо ошибался: ну какой из него ангел, если это самый настоящий бесёнок?! У него даже глаза сверкают, как у маленького демонёнка. «Кто ты такой, Ян Чонин, и откуда ты пришёл ко мне? — думает Хёнджин, позволяя ему целовать всё его лицо целиком. — Как будто из сказки». У Хёнджина широкие, в общем-то, плечи, да и роста он выше среднего, но когда его обнимает Чонин, ему кажется, что он уменьшается до размера хрупкой маленькой… снежинки. Хочется повиснуть на нём, укрыться в его груди, уткнуться ему в ключицу; он вдыхал бы подолгу его запах, понимая, что они друг у друга навсегда, навсегда. Хёнджин смущается под напором громких поцелуев и сладко мурлычет, растворяясь в Чонине целиком. Сковородка требовательно шипит. Чонин опускает Хёнджина, но оторваться уже невозможно — Хёнджин в последний раз смотрит на его губы, оглаживая остро очерченные плечи. Вернуться к мясу всё равно приходится: оно шкварчит на огне, наполняясь привкусом специй и трав. Чонин нарезает лёгкий салат, заправляя подсолнечным маслом, и готовит соус из сыра и лука. Желудок нетерпеливо урчит. Оба смеются над тем, как сильно проголодались за день. Еда наконец появляется на столе. Струйки дыма сбегают к потолку. Хёнджин без сил падает на свой стул, делая глубокий вдох, чтобы наконец настроиться на полноценный ужин. Подпирая подбородок рукой, он торжественно поднимает бокал и долго смотрит на Чонина, словно решаясь, какие слова ему нужно сказать. Он просил себя репетировать, записывать нужные мысли, для Чонина поздравление хотелось сделать идеальным, безупречным, но казалось, в мире ещё не придумали таких слов, которыми Хёнджин мог бы объяснить свою любовь к нему — и которые мог бы использовать в качестве пожелания. Однако сегодняшний вечер дал ему скромную подсказку. Насыщенный и стойкий аромат лилий ударяет в голову не хуже вина.Эти лилии у вас кажутся такими непорочными, как у ангелов на иконах.
— С днём рождения, ангелочек, — улыбается Хёнджин. — Я безумно счастлив тому, что ты однажды пришёл ко мне. Словно с неба свалился на мою глупую голову. — Она не глуп… — начинает Чонин, но тут же замолкает. Потому что Хёнджин подаётся вперёд и касается его нижней губы своими — и Чонин впитывает вкус вина, который они делят на двоих. Хёнджин тихо отрывается, смотря снизу вверх из-под полуопущенных ресниц. Отблески свечей подчёркивают острые черты лица Чонина. Его так легко рисовать: свет всегда падает на нужные участки, словно подсказывает Хёнджину, на что нужно обратить внимание. А может быть, это просто весь окружающий мир чувствует, как сильно Хёнджин в него влюблён, и подыгрывает художнику. — Надеюсь, мы проживём ещё не одну жизнь вместе, — шепчет он близко к чужим губам. Чонин находит его ладонь и прячет её в своей, будто хочет заявить о чувствах на весь мир, будто хочет, чтобы это послание долетело до самого неба. — Не сомневайся, — отвечает он. — Я сделаю всё, чтобы это произошло. Однажды Хёнджин пообещал себе, что будет ценить каждый момент своей жизни. Уникальный, неповторимый, как снежинка. И когда он находился рядом с Чонином, то эта клятва не казалась чем-то принудительным: было слишком легко влюбляться в жизнь. — Чонин, я… — Хёнджин садится ровно, но не спеша отдаляться. Словно расстояние между ними рассеет пелену откровения, в которую они погрузились. — Хочу познакомить тебя со своими родителями. Всего лишь одно мгновение Чонин молчит. Всего лишь одно. Аромат лилий становится настолько громким, что кажется, будто лепестки вот-вот коснутся кончика носа, стремясь проникнуть в сами лёгкие. Родители Хёнджина о них не знали. Ничего не знали, кроме смутно правдоподобной лжи о том, что теперь Хёнджин снимает квартиру на пару со своим однокурсником — и правда тяжело поверить, ведь его обучение оплатили, а значит, в деньгах он не нуждался, чтобы и без того маленькое жилище делить. По этой же причине Хёнджин так рано от родителей и уехал. От их дома до университета добираться куда ближе, но Хёнджин мечтал о свободе, о том, чтобы ему не пришлось искать укромное место для себя и для своего будущего любимого человека. Родители отношения мужчины с мужчиной всегда порицали и корили, пока Хёнджин молча уходил от разговоров, зная, что его никогда не примут. И когда они с Чонином влюбились, Хёнджин, скрепя сердце, признался, что ещё нескоро сможет познакомить их из-за последующего за этим скандала. Чонин часто повторял, что важно не родительское одобрение, важны их собственные чувства, именно они вдвоём должны быть на первом месте по значимости, а не чьи-то предрассудки, но Хёнджина это успокаивало далеко не так эффективно, как он об этом говорил. Вернее, он всё равно считал несправедливым то, что должен скрывать в тайне любовь — любовь, которую испытывают почти все люди на свете, любовь, которую те же родители могли себе позволить. Он имел право считать, что его парень — самый лучший человек на земле, который не заслуживает быть его тайной. Слово «тайна» в принципе несла на себе какой-то оттенок грязи, как картина, которую накрыли тяжелым брезентом, чтобы не дай бог кто не увидел, а Чонин — настоящий шедевр, который нужно вывесить на самом видном месте над парадной лестницей роскошного золотого дворца. — Хёнджин-и, — Чонин опускает взгляд, но отблеск свечи выхватывает из темноты ямочку на его щеке, — ты что, правда?.. Почему все люди на свете спокойно женятся и громко объявляют о своих чувствах, а он должен стесняться? — Конечно, — говорит Хёнджин. Рука Чонина крепче хватает его ладонь, словно над ними нависла опасность, но Хёнджин знает, что бояться нечего. Не стоит переживать, уверенно хмыкает он. — Для меня существуешь лишь ты. И картина моего будущего не будет дописана, если в ней не окажется твоей фигуры. Чонин держится крепко, но кажется, что его слегка потряхивает. — Ну чего ты… — улыбается Хёнджин. Чонин лишь прикрывает свободной рукой губы и отводит взгляд к потолку. — Мне не страшно. Ведь я взрослый человек, я имею право выбирать, как буду жить. Я выбрал стать художником, выбрал участвовать в конкурсе, в котором позже выиграл, выбрал связать свою жизнь с искусством, а ещё я выбрал тебя. И пока у меня есть ты, мне горы по колено. Чонин задерживает дыхание и громко глотает. Хёнджин молчит недолго: всё-таки новость для них обоих грандиозная. Отпивает вина, поглаживает его ладонь, помещая её меж своих. Наверное, ни одному из них до сих пор не верится, что они нашли друг друга. Что они счастливы друг с другом. Что они стали храбрее друг с другом. Хоть это и первые отношения Хёнджина, он знает, что они станут последними: без Чонина, кажется, он существовать не сможет. И не существовал никогда. Они всегда были вместе, вдвоём, рядом. В любой жизни. — Я сделаю всё, чтобы их не разочаровать, — шепчет Чонин. — Чтобы понравиться им. — Хорошо, — стараясь успокоить его бешено бьющееся сердце, говорит Хёнджин. — Поедем к ним в следующем месяце? — Да, — Чонин кивает, а затем, задумываясь, кивает снова. Снова, снова, и снова, но уже активнее, как будто с каждым таким кивком мысль всё яснее укладывалась в голове. — Конечно. Конечно, поедем. — Вот и хорошо. Не волнуйся. Что бы они ни говорили, что бы ни думали, я сомневаюсь, что они не смогут принять любимого человека их сына. — Ты… стал увереннее, — подмечает Чонин. Хёнджин подносит его руку к губам и мягко целует костяшки. — Ещё как. А сейчас давай поужинаем, ладно? — Хорошо, — возвращаясь к столу, грустно улыбается Чонин. — Приятного аппетита, Хёнджин-и. Спасибо тебе. Вечер проходит за нежными разговорами об их буднях и планах на каникулы, шутками, которые больше никто на свете не поймёт, и привкусом прохладного вина на языке. Звуки музыки плавно заполняют всю квартиру, ноты настолько успокаивают, что им хочется долго-долго подпевать, даже если слова позабылись. Снег за окном валит без остановки: завтра утром, скорее всего, невозможно будет выйти из двора, придётся пробираться сквозь сугробы. Но им повезло — завтра никуда идти не нужно. Хёнджин с радостью будет наблюдать из окна, как мир окрашивается в белый цвет. Подарок на день рождения Хёнджин сделал ещё утром. Это был портрет Чонина, стоящего посреди поля благоухающих лилий. Мягкие лепестки касались его лодыжек, ветер раздувал широкую рубашку и игрался с волосами, а в глазах отражалось солнце. Теперь картина висит напротив кровати, рядом с другими их самыми любимыми произведениями. Чонин восторженно охнул, когда раскрыл полотно, а Хёнджин залился густым румянцем и скромно пробормотал, что не знал, что преподнести в качестве подарка. Поэтому решил сделать то, что получается лучше всего. Чонин крепко обнял его, едва не плача от переполнявших чувств, и в тот момент Хёнджин понял, что на следующий день рождения обязан подарить ему кольцо. Обручальное. Если сдержится и не подарит его раньше, конечно. Ужин завершается фруктовым тортом, который они выбрали в пекарне возле дома. Чонин не был капризным или избирательным, ему нравилось всё: это Хёнджин долго бегал от одной витрины к другой, таскал Чонина за руку по магазину и, указывая на все попадавшиеся на глаза десерты, спрашивал, чем он хочет угоститься в честь дня рождения. Глаза разбегались по бесконечному разнообразию фруктов, ягод, кремов и посыпок, и в конечном счёте Чонин просто выбрал то, что больше всего любил сам Хёнджин. Теперь на языке растворяется вкус желе с нотками киви и мякоть бисквитного теста. Хёнджин растягивает послевкусие, прикрывая от наслаждения глаза, и Чонин усмехается, смотря, как тот лопает третий кусок за раз. «Будешь потом жаловаться, что не можешь уснуть», — улыбается он, а Хёнджин лишь головой качает и перекладывает себе в тарелку четвёртый: «Никаких сожалений в твой день рождения». Хёнджин даже радовался, что Чонин не любил шум и суету в праздничные дни. Они предпочитали проводить их вдвоём, в спокойствии и привычной обстановке, чтобы ни одна живая душа не могла им помешать. Отключали телефоны, гасили свет, подолгу обнимались, пока из динамиков не начинали играть знакомые ноты. — Потанцуем? — предлагает Чонин, протягивая руку. Хёнджин, сонный после плотного ужина и долгого дня, с тёплой улыбкой на лице кивает и поднимается, отходя с ним в сторону. Их силуэты сливаются в единую тень на стене, а свечи контуром обрисовывают две прижавшиеся друг к другу фигуры. Это нельзя назвать танцем: они просто осторожно двигаются под музыку. Хёнджин утыкается носом Чонину в шею, обнимая его за плечи, Чонин привлекает его к себе за талию, целуя чёрную макушку, и они тихо смеются снова своим, принадлежащим только им одним шуткам. Хёнджин тонул в любви к Чонину, нежился в ощущении присутствия рядом своего человека. Он никогда в жизни не любил по-настоящему, никогда не влюблялся взаимно, у него не было того опыта школьной любви, который показывали в дорамах и о котором говорили знакомые, он даже представить не мог, что это за глубочайшие чувства, которые зарождаются где-то внутри, и почему они настолько сильны, что люди сгорают искра за искрой ради них. Почему невозможно это преодолеть или перетерпеть, почему они становятся так зависимы от этих ощущений, куда это всё приводит. Но когда он полюбил сам, то понял, что всё истолковывал неверно. Их любовь была неземной. Хёнджин поднимает голову, останавливая свой томный взгляд на чужих губах. Когда он рисовал портрет Чонина, цвет для губ было выбрать сложнее всего. Он смешивал все возможные оттенки, чтобы подобрать тот, который ему позволено видеть каждый раз, когда они забываются в поцелуях. Его губы были похожи на маковое поле, что уносит в тёплый успокаивающий сон, на диск солнца на закате, что постепенно ускользает за горизонт и оставляет на небе полупрозрачную розоватую дымку, на сладчайшую клубнику, что соком стекает по подбородку и пачкает подушечки пальцев, на драгоценные рубины, сверкающие узором камней в кольце. Они были похожи на целый мир, такой многогранный, такой широкий, разный, искрящийся. — С таким интересом рассматриваешь, — шепчет Чонин, замечая, как внимательно изучает его Хёнджин. — На что сегодня похожи? — На сердце. — Сердце? — удивляется Чонин. Хёнджин уверенно кивает. — Я уверен, внутри оно такое же яркое и живое. Они были похожи на жизненно важный орган. Они хранили в себе все чувства, что Хёнджин и Чонин нажили вместе, и если бы человеческое тело было галереей, то зал этих губ рассказывал бы историю их знакомства, начиная застенчивым поцелуем под яркими полотнами импрессионистов и завершая осторожными, но жадными касаниями в темноте маленькой спальни. Хёнджин помнит всё. Однако как художнику ему хочется добавить ещё одно произведение в этот прекрасный выставочный зал. Как зрителю — ему хочется рассмотреть новый шедевр, который создал его кумир. Как влюблённому — ему просто хочется целовать Чонина до изнеможения и никогда, никогда от него не отрываться. Поэтому он позволяет себе прильнуть к его губам. Он никогда не писал картины в одиночестве, у него с самого начала был свой соавтор. Квартира окутана полутьмой, но свечи и гирлянды кажутся яркими, словно сияние миллиардов звёзд на ночном небе. Хёнджин видит и чувствует всё предельно ясно. Он осторожно проводит языком по губам Чонина, и Чонин позволяет ему проникнуть внутрь, проводя ладонями вверх от поясницы к лопаткам. Свитер Хёнджина слегка задирается, и кожу на мгновение холодит домашний воздух, но долго беззащитным он не остаётся, потому что Чонин прикрывает его поясницу большими ладонями, пуская тепло пальцами по венам. Хёнджин проводит языком по ряду верхних зубов, играясь с чужим, касаясь его быстро и недолго, чтобы заставить Чонина податься вперёд с недовольным выдохом. Они оба смеются, потому что знают, что Хёнджин любит дразниться, и с головой опускаются в этот поцелуй, словно уходят под толщею воды, прячась от целого мира. Хёнджин думал, что в поцелуях и прикосновениях ничего особенного нет: он представлял их, подолгу засыпая, и не испытывал от них ни пресловутых бабочек в животе, ни мурашек по плечам. Но дело было в том, что такие прикосновения — вещь обоюдная, и если в своём воображении он контролировал каждое из них, то в жизни они выласкивали его тело целиком, делая его податливым, ватным, лишая его тяжести, выуживая мысли по одной и опустошая изнутри. Когда такие фокусы проделывали с ним руки Чонина, ему в самом деле казалось, что он волшебник. Или фея. Настоящая фея. Эти руки обжигают его кожу по бокам, обличают, проникают внутрь, доставая все его чувства наружу, голые, обнажённые, уязвимые. Хёнджин любит быть уязвимым перед ним, доверяя все, вплоть до постыдного, желания. Чонин с благодарностью его принимает, скрывая их от целого мира — небеса не увидят, что творят его руки под плотной тканью свитера. Голова Хёнджина касается подушки, а постепенно обнажающееся тело обволакивает хрустящая ткань простыни. Его мелко трясёт от расходящихся по груди поцелуев, руки прячутся на чужих плечах, пальцы требовательно ныряют в светлые волосы и сжимают пряди. На шее остаются влажные следы. У Чонина в глазах горят огни, и когда одежда слетает с изнемогающего тела, Хёнджин возносится на небеса. Он готов молиться Господу, в которого никогда не верил. С Чонином наслаждение, какого в Раю не бывает. Хёнджин уверен: они уже давно спустились в обжигающее пламя Преисподней.***
Год назад
Зимой фонтан выглядел иначе. Обычно громко и игриво журчащий, он помогал освежиться после тяжёлого дня и перенести удушающую городскую жару. В каплях, что отстукивали от каменных изваяний, чтобы упасть на иссохшую траву, всегда отражались радужные блики; пальцы выводили узоры по поверхности прохладной воды, и в широкой чаше искажались лица любопытных студентов, ищущих монетки на кафельном дне. Хёнджин однажды сложил из бумаги кораблик и пустил его по расходящимся на воде кругам, смотря, как больно бьющие струи стараются утопить невинный оригами. Если бы эту шалость заметила администрация, Хёнджину бы сделали выговор. Кораблик проплыл совсем немного — Хёнджин подумал, что тот всё-таки победил неконтролируемый напор струи, — но в следующее мгновение из-за центральной статуи художника с кистью и палитрой выглянула светлая макушка, помахивая ему комком мокрой бумаги. Они условились ждать друг у друга у фонтана, там же, где в кампусе встретились впервые. После чего брались за руки и уходили на очередное свидание, разговаривая обо всякой чепухе. Зимой же настырные снежинки устилали дно фонтана, прилипая к изящной лепнине на стенках чаши, повторяли контур статуи художника и одевали его в пушистую шубу, что искрилась под огнями университета. Даже кисточки словно обмакнули в белую краску. Хёнджин проводит пальцем по холодному сугробику, выводя полосы на бывшем только что ровном и гладком слое снега. Он сегодня валит без остановки: если честно, с тех пор, как Чонин появился в его жизни, зима без снегопада обходиться перестала. Как встряхивают ветви на деревьях, Чонин встряхнул небо, разрезал облака и укутал город в плотное, мягкое, пушистое и холодное одеяло. Хёнджин поднимает голову, позволяя снежинкам опускаться прямо на лицо, и вдыхает стоячий и колючий воздух. Шею щекочут хлопья. Сейчас у Чонина закончатся занятия, и они отправятся в кофейню пробовать новый шоколадный десерт, который посоветовал ему Ёнбок. Хёнджин обязательно скажет, что десерт, может, и вкусный, но по сладости с Чонином не сравнится, а тот шутливо шлёпнет его по плечу, потому что вновь смутится. Хотя Хёнджин с радостью поцеловал бы крошки и крем на его губах. Ну, так, чтобы действительно проверить, не перебивает ли этот самонадеянный шоколадный фондан привкус Чонина. Снежинки падают прямо на нос и губы. Хёнджин осторожно раскрывает рот, изворачиваясь, чтобы поймать хлопья, но все они, кажется, дразнятся — убегают от него, словно над Хёнджином появляется невидимый стеклянный купол, по стенкам которого эти снежинки сбегают вниз. Однако одна из них всё-таки на язык приземляется. Холодок расходится по горлу, и Хёнджин довольно улыбается. — Хёнджин-и, ты чем занимаешься? — слышится родной голос, и он в предвкушении оборачивается, замечая приближающегося к нему Чонина. Его пальто замело, словно кто-то просыпал пудру на ткань. — А что не так? — смеётся в ответ Хёнджин, из вредничества не делая шаг навстречу. — Ты ловишь ртом снежинки, — удивляется Чонин. — Ну и что? — А если кто увидит? Хёнджин качает головой, намекая, что всё в порядке — не впервые же. — Тогда пусть встанут рядом и ловят вместе со мной. Чонин останавливается, и Хёнджин клюёт ему носом в щёку, хватая за руку. — Горло же заболит… — вздыхает Чонин. — Рядом с тобой мне бояться нечего, — смело заявляет Хёнджин, и они уходят от фонтана, заворачивая к массивным железным воротам. Хёнджин этого не видит, но Чонин высовывает кончик языка и позволяет снежинке приземлиться. Стыдливо улыбаясь, он обещает, что это только из чистого интереса. А может быть, из желания стоять рядом с Хёнджином и ловить снежинки вместе с ним всю оставшуюся жизнь.
