Звездопад, или История о белых лилиях

Включим гирлянды, ночник — словно шар — чтобы тебе не приснился кошмар.

      В спальне гаснут свечи. Тонкие струйки дыма, извиваясь в изящном узоре, тянутся к потолку, распространяя по квартире ягодный аромат. Если закрыть глаза, можно подумать, будто они засыпают на мягком настиле травы посреди экзотичных цветов в тихой уединённой оранжерее. Хёнджин устраивается у Чонина на груди, обнимая его за талию, и косится в сторону экрана ноутбука, стараясь следить за сюжетом недолгого видео, которое они включили перед сном. Блогер рассказывал про интернет-легенды и их визуальное воплощение, и если Чонин временами смеялся (резко выдыхал воздух, удивляясь происходящему), то Хёнджин уже терял суть рассказа. Он двигается к Чонину и касается губами яремной ямки — прикрывает глаза, решая просто продолжать слушать. Режим гирлянды переходит в спокойный, медленный: лампочки порой гаснут, оставляя спальню в полной темноте, отчего сонливость накатывает, словно сугробы, что растут под окнами.       У них «спокойной ночи» означало «давай ещё пару часов что-нибудь посмотрим». Чонин оказался ярым поклонником дорам, так что в основном они смотрели новинки, а по выходным включали все видео подряд из альбома «Смотреть позже» — Хёнджин даже не запоминал, ждал, когда Чонин с интересом расскажет всё следующим утром за завтраком. В их предпочтениях оказывались документальные фильмы, городские страшилки, блоги из путешествий, рецепты, смешные скетчи. Единственное правило у них было не включать видео про искусство. Только не во время отдыха. Хёнджину хотелось хотя бы на некоторое время отключать мозг, а не анализировать, как Пуссен смешивал краски, чтобы нужный оттенок неба получить. Он иногда сходил с ума от этих мыслей. Хёнджин прижимается к Чонину ещё крепче, закидывая свою ногу ему на бедро, чем едва не сваливает ноутбук.       И в видео появляется скример, от которого Чонин с криком дёргается. Хёнджин сам чуть не отлетает с кровати на пол, в изумлении распахивая глаза.       — Ты чего?       Чонин руку к сердцу прикладывает, пытаясь отдышаться, и останавливает видео посреди монолога блогера. Качая головой, он долго выдыхает, но тянется к Хёнджину, чтобы вернуть его на место.       — Чёртовы сущности, — закатывает глаза Чонин, извиняясь поцелуем в лоб. — Прости, больше про Закулисье смотреть не будем. Пошло оно нафиг.       Хёнджин посмеивается. Тёмные пряди щекочут Чонину ключицу.       — Это было ещё не самое страшное из того, что мы смотрели.       — Я в туалет ночью не пойду.       А ведь этот человек недавно звал Хёнджина на хоррор в кино. Чонин выбирает более невинное видео с обзором нового ресторана в Токио, но всё, что Хёнджин слышит, это сильный стук чужого сердца — оно бешено бьётся, будто просит о помощи, у него под ухом. Он поглаживает Чонина по ключице. Он очень храбрый, Хёнджин знает — Чонин давал в этом удостовериться, — но когда дело доходит до страшилок, он превращается в беззащитного малыша.       — Чонин, — шепчет Хёнджин ему в шею. Тот заинтересованно мычит. — Может, заведём кошечку? Или пёсика?       Чонин делает видео потише и слегка поворачивается, стараясь взглянуть ему в глаза.       — Хочешь познакомить меня с родителями, предлагаешь завести питомца… — он поглаживает Хёнджина по уху. — Мне нужно готовиться к чему-то?       Хёнджин только ластится к его руке и урчит.       — Начинаю строить наше семейное гнёздышко.       И чувствует, как тёплая капля касается его виска. Чонин сдерживался весь вечер, но наконец дал слабину. Хёнджин этого и ожидал. Семья для Чонина означала больше, чем для кого бы то ни было, потому что своей у него никогда… он совершенно одинок, и всё, что у него есть, это Хёнджин и их студия на окраине города. Хёнджин, возможно, был совершенно наивным и ещё неопытным ребёнком, но знал, что сможет дать Чонину то, о чём он всегда мечтал. Они будут друг у друга всю жизнь и даже дольше.       — Нехорошо в свой день рождения плакать, — хмыкает Хёнджин.       Ноутбук перемещается на прикроватную тумбу, а Чонин и правда поворачивается, обнимая Хёнджина.       — Я же с тобой, рядом, — приговаривает Хёнджин, целуя катящуюся по щеке слезу. Чонин дрожит и едва слышно всхлипывает. — Разве можно в этом сомневаться?       — Ты хочешь остаться со мной, хочешь, чтобы мы стали… семьёй.       — А как иначе? — Хёнджин по-доброму улыбается, спускаясь губами к щеке, линии челюсти, слизывая закравшуюся в ямочку под подбородком слезу. — Ты ждал меня так долго, а я этого даже не представлял. Теперь нам нужно нажить ещё столько же жизней, только влюбляясь друг в друга взаимно, слышишь? А потом ещё столько же, ни о чём не задумываясь. Снова, и снова, и снова, только ещё больше. Бесконечность друг с другом как семья, Чонин.       — Разве я тебя заслужил? — у Чонина голос срывается.       — Ты единственный и заслужил, ангел.       — И что мне сделать для того, чтобы отблагодарить тебя?       Хёнджин смеётся. Будто не хватило тысячи лет его заботы и охраны, чтобы он жил до глубокой старости и в каждой жизни умирал по естественным причинам, будто не хватило его искренней любви, самопожертвования и вражды с Небесами, чтобы отблагодарить. Чонину постоянно хотелось сделать что-то большее, более, по его словам, значимое, но Хёнджин повторял, что ему ничего не нужно. Достаточно того, что Чонин рядом. Только ему этот ответ не нравился.       — Укрой меня.       Сквозь тихие всхлипы Хёнджин слышит шорох перьев. Крылья раскрываются медленно и осторожно, Чонин старается не задеть лампочки гирлянды на стене. После превращения в смертного с ним осталась лишь одна способность — неземная, ангельская силу, хранящаяся в массивных крыльях. Он умолял сохранить хотя бы их, чтобы продолжить защищать Хёнджина.       Крыло ложится на замёрзшее тело, только лёгкая щекотка от перьев иногда вызывает волны мурашек, но Хёнджину приятно, очень приятно. Крылья кажутся жёсткими лишь на первый взгляд, но он знал, какими мягкими они могут быть. Они чувствуют своего хозяина и сливаются с ним воедино.       Если у людей зеркало души — глаза, то у ангелов — крылья.       — Спать хочешь? — спрашивает Чонин. Хёнджин кивает, прижимая колени к груди, чтобы полностью уместиться под крылом. — Тогда я включу ночник.       — Ночник? — удивляется Хёнджин. — Зачем?       — Ну, как зачем, — усмехается Чонин. — Чтобы тебе не приснился кошмар.

Так хорошо — помолчим просто так.

***

2001 год

      Аппарат искусственной вентиляции лёгких пищит едва слышно. Больничная палата словно погрязла в вакууме, в котором глушились и растворялистсь любые звуки. Бей о невидимую стену — никто и не заметит. Никто не услышит. Кричи во всё горло, но люди попросту пройдут мимо без сожаления на пустом лице. В этих коридорах у всех проблемы одинаковые.       Пожилой мужчина в белоснежных простынях втягивает воздух через пластиковую маску. Он дышит размеренно, вторя стуку секундной стрелки на настенных часах. Медсестра минует дверь палаты: состояние пациента стабильно, летального исхода не ожидается. Но как только она исчезает в глубине коридора, на кушетку ложится тень двух пар белых крыльев, укрывая лицо больного от назойливого света больничных ламп.       Ангелов просто так не присылают.       Руки пациента держит в своих старенький мужчина. Под глазами залегают тёмные круги, кожа сморщилась в мешочки, на изжёванных губах виднеются крохотные ранки. Врачи уговаривали его отправиться домой отдохнуть, но он был непреклонен. Говорил, им с Хёнджином осталось слишком мало времени вместе, он должен успеть его проводить.       — Смотрите, весь седой, — произносит Чонин, усаживаясь на край кушетки. Ложе не прогибается под его весом — разве что простынь слегка поднимается, словно в палату проникает сквозняк. — А волосы всё такие же пушистые и кудрявые, как в молодости.       Посетитель с болью в ласковых глазах смотрит на пациента. На контрасте со старым жилистым лицом на голове пушатся седые пряди. Хёнджин называл его Одуванчиком.       Пока не заболел пневмонией пару месяцев назад. Теперь ему суждено встретить свою смерть на больничной койке, в последний раз держась за руки с человеком, которого он на протяжении последних шестидесяти трёх лет называл своим мужем. Чан был прекрасным и заботливым человеком — из всех окружающих людей он единственный не боялся их любви. Чонин с уверенностью присуждает ему первое место в списке всех вторых половинок Хёнджина.       — Хёнджин-и, — сквозь тихий всхлип произносит Чан. — Я… попрощаться пришёл.       — Сейчас начнётся, — вздыхает Сынмин. Настолько громко и бестактно, что Чонин ожидает удивление человека, но тот продолжает разговаривать со своим любимым, словно их двоих здесь вовсе нет.       — Не отвлекайте возлюбленных, — шипит на него Чонин. — Чан заслужил поговорить с ним в последний раз.       Сынмин закатывает глаза.       — Не понимаю, зачем нам наблюдать эту драму. Подослали бы позже.       Чонин игнорирует злые слова, посылая в его сторону мечущий молниями взгляд.       — Хёнджин-и… врачи говорили, что ты можешь слышать, как с тобой разговаривают, — усмехается Чан. — Не знаю, врали они или нет. Мы вчера обсудили кое-что с твоей племянницей… Она придёт сегодня.       — Не успеет, — фыркает на фоне Сынмин.       — Прости, но мы решили, что так будет лучше, — голос Чана срывается. Он подносит руки Хёнджина к губам и оставляет на морщинистой коже аккуратный поцелуй, не прикрывая глаз. Словно каждый взгляд может стать последним. — Ты прожил хорошую жизнь. Достойную. Мы с тобой и войну увидели, и бедность… а всё равно вместе остались. Я горжусь, что этот век прожил бок о бок с тобой. Давай и… в следующей жизни встретимся, хорошо? — на мгновение в его печальных глазах сверкает надежда.       — Не, тебе уже хватит, — Сынмин равнодушно рассматривает свои ногти, скептично цокая. — Вы в следующей жизни будете друзьями. Не более.       — Ангел Сынмин! — вновь возмущается Чонин. — Позвольте ему достойно проводить мужа.       — Они всё равно меня не слышат, чего ты так волнуешься, — поджимает губы тот. — Зачем ты вообще сюда пришёл? Он сейчас умрёт, тебе больше не нужно его оберегать.       — Я провожу его в загробный мир, — решительно произносит Чонин. — Я дал обещание позаботиться. И не отпущу его в этот опасный путь под присмотром постороннего.       Сынмин отворачивается к окну и бросает взгляд на скопившиеся над больницей свинцовые тучи.       — Твоя любовь тебя погубит, глупый ангел, — повторяет он.       Эти слова, словно стаи хищных птиц, кружили над туманившимся сознанием Чонина более тысячи лет. Отражаясь эхом, проникая в его нутро, проникая в тот самый прокажённый орган, который делал его способным любить. Чонин всегда думал, что только смертные могут накладывать ограничения и запреты на чувства, но оказалось, небожители ничем от них не отличаются.       — Невозможно не любить своего ближнего, — фыркает Чонин. — Мы провели с ним несколько жизней.       Вдалеке вибрацией грома урчит небо.       — Мы прекрасно знаем, что это больше, чем любовь к ближнему, ангелок, — выдыхает Сынмин. Чонин не станет спорить. — Ладно уж, оставайся. Тебе всё равно больше заняться нечем.       Дождь начинает барабанить по стёклам, принося с собой завывание осеннего ветра. Даже солнце скрылось, будто не хотело освещать это мгновение.       — Вы сказали, что в следующей жизни они с Чаном не станут супругами, — скромно начинает Чонин. — Тогда кто станет его избранником? Или на этот раз — избранницей?       Сынмин пожимает плечами.       — Посмотрим, когда переродится.       — Но откуда вы узнали, что это точно будет не Чан?       — Вот любопытный, — Сынмин хмурится. — Будущее Чана уже давно известно. А у Хёнджина оно… размыто.       — Что ещё значит — размыто?       Чонин обеспокоенно смотрит на копну седых волос, лежащих волнами на подушке. Данные следующей жизни Небеса всегда предоставляли заранее, чтобы ангел-хранитель знал, к чему нужно будет готовиться. В этот раз их держали в тайне до последнего. Он думал, что случилась ошибка или у руководства появились более важные задания, но даже в день смерти Чонин оставался с пустыми руками. Оставалось уповать лишь на день рождения.       — На карте его судьбы есть определённый… срок, — Сынмин произносит это с вопросительной интонацией. — Но он… Как бы сказать, барахлит.       — О чём вы?       Барахлит? Они сейчас говорят о небесных предсказаниях или сломавшемся аппарате ИВЛ?       — Что будет с Хёнджин-и, ангел Сынмин?       Сынмин прикрывает глаза.       — Возможно, это случилось потому, что ты не проявляешь никакого уважения к смертному. Как ты смеешь называть его уменьшительно-ласкательным именем?!       Чонин тушуется, пряча взгляд. Вновь разглядывает серебристые волосы, всё такие же густые, как и при встрече с Чаном. А как же… Как же иначе его звать? Если Чонин присматривал за ним с младенчества, защищал его от катастроф и бедствий, как он должен относиться к нему?       Будь на его месте Сынмин, он бы ни за что не позволил себе влюбиться. Испытывать человеческие чувства — грязно и постыдно, но Чонин уверен: это не то, что испытывают люди. У них с Хёнджином всё по-другому.       — Извините…       — Предрекают, что его судьбу изменят. Насильно. И руку к этому приложит кто-то с Небес.       Чонин изумлённо моргает.       — Такое может случиться?       — Такого. Ни за что. Не случится, — отчеканивает Сынмин о слогам, сжимая зубы. — Мы сделаем всё, чтобы он прожил ровно столько, сколько ему положено по карте его судьбы. Нельзя нарушать равновесие. Это повлечёт за собой негативные последствия.       Чонин поглаживает пожилого пациента по волосам и виску, едва сдерживая слёзы. «Что бы ни случилось, я тебя защищу, — думает он. — Не пугайся его слов. Ангел Сынмин очень строгий. Но в следующей жизни с тобой буду я. А ты знаешь, что я постараюсь о тебе позаботиться. Мы просто отправимся в новое приключение вдвоём». Чонину хочется верить, что он заменит Хван Хёнджину Чана.       — Ладно. Всё будет хорошо, я уверен.       Сынмин недовольно угукает.       Чан гладит худощавые руки Хёнджина, печально улыбаясь.       — У тебя такие красивые запястья. Тебе нужно быть художником, Хёнджин. Давай договоримся: в следующей жизни я попаду на твою выставку, ладно? Я тоже постараюсь не задерживаться. Мне кажется, без тебя я долго не проживу.       — Готовься, ангел Чонин.       Слова действуют как спусковой крючок. Чонин встречался со смертью несколько раз: для небесных существ, как он, это не что иное, как обыкновенный жизненный этап. Его учили, что люди уделяют смерти слишком много внимания и моральных сил, когда она почти ничего из себя не представляет. Душа остаётся жить дальше, только очищенная от травм и ранений и готовая к новым миссиям. Вот только ему по неизвестной причине становилось слишком больно, когда его любимый человек уходил из жизни. Когда окружающие его люди скорбели по нему, проливая горячие слёзы, и вспоминали самые светлые моменты, которые больше не повторятся. Когда он сам делал свой последний выдох и мысленно прощался со всем, что успел полюбить. Сейчас Хёнджин прощается с Чаном, и ужас накрывает его с головой, блокируя доступ к кислороду. Перед ними — чёрная неизвестность. Засасывающая дыра. Хёнджин боится — Чонин чувствует это.       Весь мир тускнеет, словно из него выкачивают краски, смуглая кожа бледнеет. Только от тела больного пациента отделяется полупрозрачная пелена, напоминающая дым. Дым с очертаниями человека.       Он приподнимается в ложе, как будто хочет сесть. Чонин рассматривает облик перед собой. Перед ним оказывается юноша совсем молодой — он мёрзнет в тонкой рубашке. Его глубокие шоколадные глаза смотрят из-под пушистых ресниц — боязливо озираются.       — Здравствуй, Хёнджин, — Чонин не сдерживает счастливой усмешки. Хёнджин замечает призрачные ноги, сливающиеся с ногами пациента под одеялом, призрачные руки, которые растерянно пытаются ухватиться за постель. Он разворачивается в сторону Чана.       — Ча… — пытается выдохнуть он, но горло начинает болеть — Хёнджин вздрагивает, будто шею сковывает крепкая хватка.       — Не пытайся заговорить с живым, — предупреждает Чонин. — Он тебя не услышит, а твоему слабому призраку станет только хуже.       — Призраку?..       Хёнджин по человеческой привычке громко глотает, оборачиваясь. Бегает глазами по телу Чонина — его взгляд замирает на размашистых крыльях. Он поднимает голову, следуя за контуром пушистых перьев, и с таким же недоверием рассматривает Сынмина. Чонин старается сидеть смирно, позволяя ему привыкнуть к обстановке. Это случается каждую смерть, просто Хёнджин не запоминает, как одинаково мило и любопытно пытается понять, в чём же всё-таки дело. Видимо, он осознаёт, что это не галлюцинация, раз у двух не похожих на врачей людей за спиной раскрыты ангельские крылья.       — Не бойся, скоро вы оба переродитесь, — очаровательно улыбается Чонин. — Это не больно и не страшно. Вам просто нужно очистить свои воспоминания. Ты устал. Твоё тело устало.       У Хёнджина дрожат руки. Сынмин аккуратно кладёт карту судьбы — деревянную вырезку с данными о душе — к его ногам. Хёнджин сводит брови к переносице, сосредотачиваясь на ханча.

Имя: Хван Хёнджин

Дата рождения: 20 марта 1913 года Дата смерти: 08 сентября 2001 года Возраст: 88 лет Причина: ослабление иммунитета от побочных эффектов лекарственных средств

      — Поздравляю, господин Хван, вы умерли, — сообщает Сынмин. — Позвольте нам сопроводить вас в загробный мир.       — Как это — умер? — он не отводит взгляда от карты, медленно проводя ногтем по выжженным буквам. — Уже?..       — Прости, что это произошло так неожиданно, — виновато шепчет Чонин.       — А как же… Чан? — Хёнджин смотрит на своего супруга, замершего напротив кушетки.       — Он умрёт на следующей неделе, — отвечает ангел. — Как и сказал, не проживёт долго без тебя.       — А как же… Как же племяшка моя, она что, совсем одна останется? — будь Хёнджин живым, сейчас на глазах его выступили бы слёзы. Ему дела нет до решений Небес: эта чёртова карта судьбы — всего лишь школьная поделка, это перерождение — выдуманный фокус. Куда важнее то, что случится с дорогими ему людьми.       — Всё будет хорошо! — уверяет Чонин. — Она скоро найдёт хороших друзей и доживёт до глубокой старости.       — У нас нет времени на разговоры, ангел Чонин, — напоминает Сынмин. — Давайте ещё каждого соседа обсудим.       Хёнджин вздрагивает.       — Ангел?.. Вы и правда?..       — Я твой ангел-хранитель, — объясняет Чонин. — Я отведу тебя в загробный мир и помогу успокоить твою душу. Не бойся, хорошо? Мы с тобой уже несколько раз такое проделывали. И ты каждый раз отлично справлялся.       Аппарат начинает пищать громче, и Чан теряется от испуга. Палату заполняют врачи с медсёстрами, и вокруг постели Хёнджина начинается суета. Естественно, она никак не может затронуть их троих: опытные руки врачей проходят сквозь их тела, словно погружаются в воду и выходят из неё. Это даже интересно: то, как пару минут назад Хёнджин был на попечительстве целителей, а сейчас переходит в добрые объятия ангелов.       — Позволишь свою руку, Хёнджин-и?       Хёнджин послушно раскрывает ладонь на постели. Чонин вкладывает между пальцев стебель белой лилии. И сжимает их в кулак, обхватывая своими руками.       — Ты скоро всё забудешь. И непременно будешь счастлив. Просто доверься мне.       У Хёнджина во взгляде страх и отчаяние, как у потерянного ребёнка. Чонин благодарен тому, что его хранителем стал именно он — ведь никто другой не знает, какой чувствительный, боязливый и беззащитный Хёнджин на самом деле.       — Разрешишь помочь тебе?       Хёнджин растерянно кивает. Держит ответственно в руках белоснежную лилию, пока Чонин поднимается с кровати, придерживая его за талию, чтобы тот не упал — непривычно всё-таки делать первый шаг, когда в твоём теле совсем нет веса. Врачи вывозят кушетку с пациентом, и они втроём следят, как Чан тоже покидает палату.       — Он же… придёт на мою выставку? — интересуется Хёнджин, смотря ему вслед.       — Обязательно. Но уже как твой друг.       — Ах, значит, друг… Нам… достаточно было одной жизни с ним? В следующей я полюблю уже кого-то другого?       Чонин кивает, умалчивая, что судьба его ещё неизвестна. Но раз ему будет позволено охранять Хёнджина, то без любви этот прекрасный человечек не останется.       — Ну, хорошо… — наконец доверяется ему Хёнджин, беря ангела-хранителя за руку. — Раз уж здесь мне больше делать нечего, то… Пойдём.       Сынмин колдует в воздухе пальцами портал, что светится переливами золотистых нитей. Он ступает первым, прокладывая им дорогу, а Хёнджин бросает последний взгляд на опустевшую палату.       — Надо же, а ведь существуют все эти ангелы-хранители, получается, — задумчиво произносит он. — Расскажешь мне побольше? Я честно-пречестно никому твой секрет не выдам.       Чонин самодовольно хмыкает, кивая в сторону портала.       — У нас с тобой ещё сорок девять дней в пути. Расскажу всё, что захочешь узнать.