Звездопад, или История о белых лилиях

      Женщина бережливо держит на руках закутанного в полотенце малыша. На её губах расцветает счастливая, но усталая улыбка, когда она заглядывает в чистые и ясные глазки. Чонин усаживается на подоконник, игриво покачивая ногами в нетерпении.       Переродился, умничка. Хёнджин вёл себя так храбро по пути в загробную жизнь — если бы его новая мама узнала об этом, то наверняка возгордилась бы. Каждое рождение напоминало Чонину начало безумно интересной и захватывающей книги, от повествования которой не хотелось отрываться, и от предвкушения их новых встреч у него дёсны чесались и по рукам пробегали волны восторженных мурашек. Сегодня Сынмин сообщит ему судьбу его человека, но Чонин и без того может предугадать, что Хёнджин выберет карьеру художника — так же, как пожелал того Чан. Многие художники писали портреты прекрасных ангелов, и Чонину будет интересно, какой напишет Хёнджин. Наверняка самый удивительный. Восхитительный. С ярчайшими красками и плавными переливами оттенков. Чонин бы с радостью ему позировал.       Дверь в палату открывается, и ангел-хранитель заинтересованно выглядывает новые лица. Медсестра с улыбкой запускает отца ребёнка. У мужчины губы пухлые, а волосы шёлковыми кудрями к плечам спускаются. Хёнджин вырастет похожим на него.       Отец опускается к матери на кушетку и тянется к сыну.       — Вы посмотрите, кто это у нас такой красивый и хорошенький? — он тепло и ласково смеётся, принимая младенца из рук жены. — Он так похож на тебя, милая.       — Не выдумывай, — женщина откидывается на подушку. — Он совсем ещё кроха. Ни на кого он не может быть похож.       Она вымотана после тяжёлых родов, что длились почти двое суток. Чонин не знал о родителях многое: только понял с первого взгляда, что люди они порядочные и ответственные, — и это всё, что имело значение на данный момент. Они искренне любили друг друга, а значит, и ребёнка полюбят.       — Какие у него глаза интересные, — подмечает отец. — Такие светлые-светлые, будто в них отражается небо.       Чонин едва сдерживается. У него будет много времени рассмотреть малыша поближе, когда его увезут в комнату младенцев. Со временем глаза приобретут карий оттенок, но хочется ведь взглянуть на это волшебство. Вдруг они правда там отражение их недавнего путешествия найдёт? Говорят, в первые дни жизни у детей в памяти остаются воспоминания о предыдущей.       — Красивым станет, — задумывается отец. — Весь в свою мамочку пойдёт.       — Да ладно тебе, — усмехается та.       — Значит, и имя надо ему красивое подобрать.       — Давай Хёнджин.       Мужчина улыбается, целуя малыша в лобик.       — Всё-таки Хёнджин?       — Мои родители настаивают, и я подумала… имя и правда милое, к фамилии подойдёт.       Чонин одними губами произносит получившиеся сочетание. И попадает в унисон с женщиной:       — Хван Хён-Джин.       Его звали так во всех предыдущих жизнях, и Чонин рад, что всякий раз родители решали ничего не менять. Было бы трудно привыкать к новому имени. Он счастливо улыбается. Откуда у ангела возникают слёзы, он не знает. Кажется, слишком часто принимает человеческий облик. Но, не задумываясь, утирает слезинку с ресниц.       — Добро пожаловать в прекрасный мир, Хван Хёнджин, — шепчет он.       — Кстати, в холле собралась вся семья, — говорит отец. — Медсестра запретила им входить, чтобы тебе не мешать.       — Боже, сколько человек пришло?       — Пятнадцать, — прыскает мужчина.       — Пятнадцать?! — громко шипит мать. Ребёнок шевелится в полотенце — едва не просыпается от её возмущений, и она тут же прикрывает губы ладонью, продолжая громким шёпотом: — Они что, привезли тётю Джуда?       — Вместе с сыном.       — Когда они успели из Пусана доехать?!       — Сегодня ночью.       — Сумасшедшие, — стонет женщина, пряча лицо в ладони. — Давай соврём им и скажем, что ребёнка увезли в больницу.       Супруги смеются в унисон, и Чонин улыбается вместе с ними. А затем испаряется из палаты, решая больше не злоупотреблять вседозволенностью. Родители должны провести время с новорождённым без наблюдений посторонних. У них с Хёнджином, в конце концов, будет ещё целая жизнь вместе.

***

      Малыш спокойно спит, укутанный в голубое одеяло. Временами он вздрагивает, пытаясь вырваться кулачками из плена лёгкой ткани, и возмущённо хмурится. Его мама была права, невозможно определить черты на лице у младенца, но Чонин всё равно вспоминает, как недавно Хёнджин точно так же сводил брови к переносице, в недоумении рассматривая ангелов в больничной палате. От этого начинало казаться, будто Чонин знает наизусть каждую деталь его внешности. Время пролетит незаметно. Совсем скоро Хёнджин станет молодым мужчиной, в которого Чонин — снова — до беспамятства…       Как энергия, которая ниоткуда не берётся и никуда не исчезает, а только переходит из одного состояния в другое, любовь Чонина из родительской и платонической превращалась в романтическую. Наверное, это сбой в системе, болезнь или проклятье, потому что иначе объяснить невозможно, отчего бессмертный бьётся в лихорадке влюблённости к обыкновенному смертному. Если бы Высшие узнали, немедля отдали бы душу Хёнджина на попечение другому, но Чонин себя не выдавал — лишь близкие догадывались. Он бы не выдержал, если бы не смог находиться с ним рядом. Если бы не смог оберегать его. Ангелам даны невообразимая сила и глубочайшая мудрость, и Чонин не видел смысла в их использовании, если ему не позволят охранять Хёнджина.       Чонин касается пальцами окна, сквозь которое проглядывается комната младенцев. Обрети он видимое обличье, сейчас оставил бы овальные следы на стекле. Смысла не было ровно и в его существовании.       — Нехорошо разглядывать людей при отсутствии миссии.       Чонин дёргается, вскрикивая, и замечает рядом с собой знакомые крылья.       — Ангел Сынмин! Вы перестанете меня пугать или нет?!       Сынмин становится плечом к плечу, притворяясь, что окидывает взглядом спящих новорождённых. И двумя пальцами выуживает из-за пояса хитона каменную таблицу.       — Карта судьбы готова, — равнодушно сообщает он. Чонин с радостной улыбкой принимает, прижимает к груди и спрашивает:       — Всё в порядке? Теперь его судьба определена?       Сынмин окидывает его скептичным взглядом с головы до ног.       — Угу. Если какой-то идиот посмеет в неё вмешаться, то поплатится собственным бессмертием. Потому что равновесие нарушать нельзя.       Чонин заинтригованно смотрит на выжженные надписи. Этот малыш, что совсем скоро окажется на руках у матери в окружении любящей семьи, даже не подозревает, что его судьбу решали высшие силы, а жизнь вверяли в руки ангела. Чонин улыбается: наверняка он снова доживёт до седых волос с прекрасным человеком в богатстве и благополучии. Раз уж на день его рождения собралась вся семья, то его окружат заботой и пониманием. Он будет в полной безопасности.

Имя: Хван Хёнджин Призвание: Живопись Дата рождения: 20 марта 2001 года Дата смерти: 24 января 2021 года Причина: Автомобильная авария

      Улыбка сходит с лица.       Карта судьбы неправильным, не вписывающимся в атмосферу прямоугольником отражается в окне стерильной палаты ни в чём не повинных младенцев. Лампы выхватывают из полутьмы длинные бледные пальцы. Чонину хочется переложить всю вину на их поломку, когда видит, как сильно дрожат в отражении его пальцы.       — Нет…       К горлу подступает ком. Слова собираются на языке, но тут же падают обратно в лёгкие, словно их сталкивает сильный ветер. Чонин всматривается в числа, несколько раз высчитывая разницу.       Все вопросы, что возникают в его голове, лопаются, как мыльные пузыри. Он ведь и так знает ответ. Сынмин никогда не врёт, а Небеса не совершают ошибок.       — Девятнадцать лет? — сипит Чонин. — Он проживёт всего лишь девятнадцать лет?..       — Не вижу ничего странного, — строго выплёвывает Сынмин. И указывает на ближайшую к двери кровать. — Вот эта девочка, например, погибнет в пять лет. Твоему подопечному выделили девятнадцать.       Так была устроена жизнь: никогда не знаешь, какая судьба уготована свыше, никогда не знаешь, в какой момент всё оборвётся. Люди мечтают дожить до старости с близкими и выполнить все свои цели, но не подозревают, что за спиной может стоять ангел, готовый вручить ему белую лилию.       — Это… абсурд.       — Следить за словами, ангел Чонин, — сжимает зубы Сынмин.       — Но это несправедливо! — кричит Чонин. — Это что, совсем нельзя исправить?       Не может ведь такого быть! Чонин понимает, что в этой комнатке каждого ребёнка долго ждали и каждого будут нежно любить, но ему всё равно, в конце концов, на другие души! У Хёнджина такие прекрасные родители и такая весёлая семья, они ведь приехали в родильный дом, потому что им не терпелось дождаться встречи с малышом! Ему наверняка будут покупать самую красивую одежду и самые редкие игрушки, учиться его отдадут в престижную школу, а друзья будут самыми верными. Вот этот малыш, которого настолько интригует окружающий мир, что он борется с одеяльцем, проживёт всего лишь девятнадцать лет? Едва ли первый курс закончит?! А Чан! И выставка, как же выставка?!       — Карта судьбы не сходится! — возмущается Чонин. Нет, он уверен в этом. — Сынмин, вы уверены, что всё решили правильно?! Может, Высшие что-то спутали?       — Высшие никогда ничего не путают, — только и отвечает Сынмин. — Как ты смеешь повышать голос?! Успокойся. Вспомни, где твоё место.       Чонин замолкает, а на глаза слёзы выступают. Пару часов назад он готов был заплакать от того, что становится свидетелем рождения чудесного малыша, а сейчас…       Девятнадцать лет… Несправедливо мало.       — Другие будут счастливы получить хотя бы девятнадцать лет, а вот вы с Хван Хёнджином — бессовестные наглецы, которым слишком легко всё доставалось. Он слишком долго жил, не зная бедствий и невзгод. Пора бы отдать это благословение кому-нибудь другому.       Чонин со злостью сжимает карту судьбы, стискивая зубы. Прилипает лбом к оконному стеклу и громко выдыхает.       — Почему вы не предупредили меня раньше?       — Такие вопросы задавать не положено.       Чонин — всего лишь пешка, которая выполняет указания сверху. Он убеждается в этом в очередной раз: святые нисколько не отличаются от глупых смертных.       — Проследи, чтобы всё прошло согласно судьбе, — приказывает Сынмин. И, словно зная, чем всё может кончиться, предупреждает: — Ты же помнишь, что означает стать смертным?       Чонин не раскрывает глаз, ощущая на коже прохладу стекла. Как будто хочет проникнуть к этому ребёнку и убежать с ним на край света, спрятав от жестоких Небес.       — Боль будет сильнее, чем от сгорания заживо.       — В несколько раз, ангел Чонин.       — В несколько раз.       — Поэтому не советую тебе совершать глупых ошибок.       Сынмин испаряется, и весь мир вновь принимается бесполезно шуметь. Чонин бьёт кулаком об оконное стекло, и по щекам сбегают обжигающие слёзы. Он громко всхлипывает, выстанывая на выдохе имя Хёнджина.       — Не бойся, слышишь? Со мной ты можешь ничего не бояться, малыш, — а собственные слова раздирают на части горло.

***

      Мальчик рос упрямым и сильным.       Чонин старался думать, что это всё, что имеет значение. Потому что считал несправедливым ассоциировать жизнь любимого человека со скорой смертью.       Давным-давно, когда лежащий в колыбели младенец впервые протянул ему сжатую в кулак ручку, Чонин дал себе обещание: ценить каждый момент рядом с ним и оберегать так, словно эта смертная душа — само его сердце. И сколько бы веков ни минуло, он держал слово, наслаждаясь Хёнджином, его лучистым взглядом, тихим смехом и самыми нежными руками на свете. Может быть, эти глаза никогда бы его не увидели, может быть, Чонин никогда не вызвал бы улыбку на его лице, может быть, никогда не ощутил бы его объятий и поцелуев, да и малыш, вероятно, руку тянул не ему, а матери, что стояла рядом, но это было не самое важное. Самое важное было благополучие Хёнджина, ради которого так старались Небеса. Чонин проливал слёзы счастья, смотря, как Хёнджин взрослеет, хотя сам сгорал внутри — казалось, даже белые, как сам снег, перья стряхивали пепел при очередном взмахе крыльев. Чонин горел, горел, горел, но от любви не отказывался. Он попросту не мог: к Хёнджину тянуло магнитом, а чувства к нему ощущались полноценными, правильными, верными, такими, которых больше не сыщешь на свете. Чонин старался глушить их, но плиты под землёй не удержишь — рано или поздно случится землетрясение. Чонин знал, что это идёт ему только во вред.       Но продолжал спускаться с облаков, чтобы убедиться, что Хёнджин в порядке.       Он считал несправедливым каждое мгновение жизни держать в уме лишь то, что его возлюбленного ждёт гибель. Крепкая любовь помогала ему избегать этих мыслей. Важно просто быть рядом с ним. Чонин дал себе обещание ценить эти моменты, а если думать о смерти, то ни черта у него не получится. Каждая счастливая улыбка Хёнджина, драгоценная, словно жемчужина, будет окрашена чёрной краской. Пусть и короткая, но эта жизнь должна быть наполнена счастьем.       Чонин верил, что не должен думать о его судьбе, потому что не хотел бы, чтобы и сам Хёнджин о ней знал. Чонин переживёт вместо него все плохие мысли. А Хёнджину нечего беспокоиться о пустяках.       У Чонина даже получалось.       Он настолько сильно старался, что забывал об ангеле Сынмине и его злых словах, о дне рождения Хёнджина, в который Чонину вручили злосчастное послание, о Небесах (он стал возвращаться туда значительно реже, оставаясь по ночам охранять Хёнджина во сне). Всё это начинало казаться кошмаром, из которого легко выпорхнуть, чтобы осознать, что всё, в общем-то, в порядке, что он зря себя накрутил. Чонин был готов умолять Высших на коленях вместо Хёнджина умереть самому и поменять их судьбу, но одно важное препятствие заставляло его оставаться на месте и выполнять миссию. «Кто будет охранять Хёнджина, если меня не станет?» — дрожал от холода Чонин, пока ребёнок спал сладким сном. Ведь никто, как Чонин, не знает, что Хёнджин боится выходить ночью из комнаты. Никто, как Чонин, не знает, что Хёнджин любит сбегать от воспитателей, чтобы погладить шероховатые лепестки бархатцев на заднем дворе детского сада. Никто, как Чонин, не знает, что Хёнджин любит смотреть на звёзды из окна и мечтает о телескопе, чтобы разглядеть планеты — прямо как те, что нарисованы в энциклопедии.       «И кто же убережёт бархатцы от дождя, кроме меня? — думал Чонин, укрывая Хёнджина своим крылом, чтобы воспитатели не нашли его, пока тот изучал тесно прижавшиеся друг к другу алые лепестки. — Кто же развеет тучи, чтобы ты снова нашёл любимое созвездие на черничном небе?»       Он провёл с Хёнджином слишком много жизней, чтобы кто-либо на свете смог узнать его лучше. И он сомневается, что любой другой ангел согласился бы промочить свои крылья, лишь бы несмышленый ребёнок посмотрел на цветы.       Чонин принял решение просто быть рядом с ним, не задумываясь о будущем. Девятнадцать лет — тоже большой срок, и Чонин пообещал, что вместо того, чтобы с ужасом ждать предрешённого конца, они создадут множество счастливых воспоминаний.       — Согласен, Хёнджин? — спрашивает Чонин, подпирая щёку кулаком. Он сидит в позе лотоса, прислонившись виском к миниатюрному мольберту, и снизу вверх смотрит, как Хёнджин старательно выводит весенний пейзаж с талой водой и обнажёнными деревьями на полотне. Конечно, ребёнок его не слышит. Он тянется к набору акварельных красок, что лежит на полу за табуретом, и, накреняясь назад, ощупывает пол. Чонин, закусывая губу, подталкивает коробочку (он совсем немного злоупотребляет своими способностями), и Хёнджин с самодовольной улыбкой находит её и ставит себе на колени.       Он влюбился в живопись в раннем детстве. Родители отдавали его в секцию, но Хёнджин больше любил заниматься самостоятельно, рисуя всё, что попадалось под руку: тарелку шоколадных конфет, на глянцевую упаковку которых падал солнечный свет, свои запылившиеся игрушки, семью, друзей и начальную школу, в которую пошёл год назад. Родители складывали его работы в папки, и Чонин временами шумел по ночам, пересматривая собрание юного художника и едва не пробуждая взрослых ото сна — с виноватым шипением он исчезал. (Быть неуклюжим, громким и назойливым он ещё не отучился). Не то что с каждым годом, но с каждым месяцем был очевиден прогресс. Здесь не нужна была карта судьбы, чтобы понимать, что живопись — и правда призвание Хёнджина, благодаря которому он сможет обрести славу.       Чонин едва не выдаёт себя печальным и глубоким вздохом.       Смог бы. Если бы финал не наступал в девятнадцатилетие. Возможно, его талант был даже логично оправдан: Хёнджин стремился как можно скорее обрести больше навыков, чтобы успеть подарить миру шедевры за укороченный период жизни.       — Ты прекрасно рисуешь, умничка, — произносит Чонин, когда Хёнджин легко выводит утончённый столб осины на фоне. И переводит взгляд на настенные часы, что покорно отстукивают десять. Хотел бы он, чтобы оберегаемые хранителями люди слышали каждое их ласковое слово, чувствовали бы их искреннюю поддержку. По крайней мере, с семьёй повезло: родители всегда хвалили Хёнджина именно так, как хвалил бы Чонин, так что ангел был спокоен.       А ещё в такое время он уложил бы Хёнджина спать, но и в этом ему снова поможет мама крохи-сына: она заходит в спальню, сонными глазами наблюдая за усердной работой первоклассника. Чонину хочется переброситься с ней парой слов вроде: «Ты посмотри, как рисует, а! Талантище растёт».       — Хёнджин-и, — произносит мама, — ты снова засиделся. Завтра же в школу идти…       — Мам, ну я почти закончил.       Чонин хмыкает. Хёнджин ненавидит ложиться спать в одиннадцатом часу. Он бы протянул до двух, лишь бы завершить свою работу. Но женщина была права. Как игривый хён он бы позволил Хёнджину бодрствовать, но как ангел-хранитель…       — Хёнджин-и, ты сможешь дописать картину завтра, у тебя же всё равно нет дополнительных занятий.       — Но я поймал вдохновение! — надувая щёки, возмущается Хёнджин.       — И где ты только такие слова услышал? — смеётся мама, убирая краски с его колен на полку и стягивая сына со стула. Чонин и сам поднимается, хотя он бы не помешал. — Ты очень красиво рисуешь, но нужно ведь и отдыхать. Ты просидел на стуле три часа, у тебя спинка будет болеть.       Хёнджин недовольно бурчит себе под нос, плетясь к кровати. Он уже принял душ, даже в пижаму переоделся — брызги краски испачкали голову Барта Симпсона, что красовался прямо по центру флисовой кофты. Мама усмехается, смотря, как Хёнджин скрещивает руки на груди, ложась на подушку. Его щёки забавно трясутся, а большие детские глаза пытаются состроить грозный взгляд. Дети любят считать, что могут напугать взрослых.       — Обещаю, на выходных сможешь лечь на час позже, — говорит женщина, укрывая сына одеялом.       — Другие ложатся поздно, потому что смотрят мультики, а я хочу лечь поздно, потому что мне нужно творить.       — Творец мой маленький, — смеётся мама. — И куда ты только торопишься? У тебя ещё много времени в запасе.       У ангелов нет того самого сердца, что бьётся в человеческой груди, но что-то внутри колет, мешая дышать.       — Слишком много идей в голове, — грустно вздыхает Хёнджин. — Я хочу все вам показать, все!       Чонин пытается усмехнуться.       — И ручки испачкал, — качает головой мама.       — Зато все увидят, что я художник, — хвастливо улыбается сын.       — О, ещё как увидят. Засыпай скорее.       Она целует Хёнджина в щёку и поднимается с кровати. Но сын в последний момент тянется к ней, шепча тихое «ма…»              Женщина оборачивается.       — Что такое?       — Можно включить ночник? Пожалуйста, — просит он, поджимая губы.       — Что случилось, Хёнджин-и?       Мама нажимает на кнопку шарообразного светильника: издалека он напоминает Луну.       — Субин-хён сегодня страшилки рассказывал, — жалуется Хёнджин. — Говорил, что это, — он указывает на потолок, — призраки.       Чонин следует взглядом в указанном направлении. Из двора многоэтажки на потолок льётся отсвет автомобильных фар: стоит очередной машине подъехать мимо подъезда, как на потолке вытягиваются тусклые белые полосы, словно волны, что оглаживают берег.       Женщина по-доброму смеётся.       — Нет, Хёнджин-и, это совсем не призраки. Это просто машины во дворе.       — Но мне всё равно страшно, — признаётся сын.       — Не беспокойся, поспишь с ночником, — говорит мама. — А вообще, знаешь… не стоит тебе бояться никаких призраков. Тебя ведь защищают.       Хёнджин заинтересованно выглядывает из-под одеяла.       — Кто?       — Как кто? Ангел-хранитель.       Чонин в удивлении аж рот вытягивает, тыча пальцем себе в грудь — я, мол?       — А кто это?       Мама усаживается напротив кровати, поглаживая ребёнка по чёрной макушке. Волосы электризуются от прикосновений.       — Это существо, живущее высоко-высоко на Небесах, — рассказывает она. — Каждому человеку при рождении дают своего Защитника, который будет охранять его до конца жизни. Он следит, чтобы ты оставался здоровым и сильным, оберегает тебя от злых людей. И сон твой он тоже стережёт.       — А как он это делает? — ещё более заинтригованно спрашивает Хёнджин.       — Укрывает тебя своими крыльями. Они у него белые-белые, как снежинки, и такие же пушистые. Пока ты спишь, никто не посмеет напугать тебя, никто даже приблизиться к тебе не смеет. Он будет выгонять всех, кто захочет причинить тебе вред.       — А почему он так делает?       — Потому что любит тебя.       Чонин губы прикрывает, едва слышно вздыхая. Она же врёт, правда? Просто придумывает это на ходу, чтобы уложить непослушного сына спать, да? Ни один проповедник такого не скажет, чтобы ангелу было позволено любить человека.       — Ну раз любит, тогда пускай, — польщённый такой новостью, улыбается Хёнджин и кладёт голову на ладошки.       Чонин замирает. Женщина покидает комнату, и Хёнджин погружается в сон.       А на языке лишь одно.

      «Люблю»

      Люблю, люблю, люблю —       словно капель, что стучит по талым сугробам, это слово повторяется в его мыслях. Разве нужно ему так любить, разве можно ему так любить?.. Слово банальное, избитое, скучное до равнодушия, ни один человек даже бровью не поведёт, если услышит. Люди привыкли к любви и практически ей не сочувствовали, и Чонина они жалеть не будут. Об ангелах и Высших даже думать не надо: те сразу выкинут его за ненадобностью.       Так уж происходит: всё, что ломается, выбрасывают. Чонин, сломанный робот, скрипя шестерёнками и оставляя за собой масляную плёнку, кое-как волочился по свету, стараясь быть незаметным. Любовь его сломала.       Бракованный он достался идеальному Хёнджину.       — Люблю…       Из комнаты одна за другой исчезают игрушки. Растворяется в воздухе огромный коричневый плюшевый медведь, унося вместе с собой красное сердце, что держал в руках. Испаряется замок из конструктора, рыцари на лошадях провожают его в небытие. Гараж автомобилей стирают, оставляя на рисунке детской комнаты крошки от ластика. Книжки уходят с полок, школьные учебники вновь пылятся в старой библиотеке. Их сменяют постеры музыкальных групп на стене, полароидные фотографии, методические пособия, и творческий беспорядок: коробки с красками и растворителями, груды скетчбуков и акварельной бумаги по соседству с собраниями работ великих художников.       Да и квартира это уже другая — съёмная.       Неизменными остаются две вещи: мольберт в углу комнаты с начатым пейзажем и ангел-хранитель, что сидит на коленях у кровати, охраняя человеческий сон.       — Лю-блю, — шепчет Чонин, пытаясь понять это слово. Вкусить.       Он осторожно ведёт рукой по чёрным волосам. Его движения разве что колышут воздух, но совсем Хёнджина не задевают. Он крепко спит, измотанный лекциями. За последние годы он так вырос и возмужал. Пухлые щёки сменили острые скулы, подбородок приобрёл утончённую v-образную форму, привлекая внимание глубокой ямочкой под пухлыми губами. Волосы перестали топорщиться в разные стороны; теперь они подчёркивают черты его лица, мягко ложась на смуглую кожу, подобно резной раме, что оберегала объятиями драгоценную картину. Вот только Чонин подмечал мелочи, которые напоминали ему о том, как нежен и мягок Хёнджин внутри. Аккуратный кончик его маленького носа, приоткрытые во сне губы, узкие плечи, что прячутся под одеялом. Его хотелось коснуться… по-настоящему. Провести пальцами вдоль линии челюсти, ощутить горячее дыхание, задержаться на его губах. Обнять со спины, согреть прохладной ночью, стать самым сильным, чтобы защитить его. Так же, как Хёнджин любовался пейзажами, перенося их на холсты, Чонин хотел бы дышать его мелочами, рисуя их у себя в памяти.       По потолку ползёт полоса искусственного света. Чонин оглядывается: это не от автомобилей, что во дворе проезжают. Это телефон загорается, и вместе с четырьмя нулями на экране всплывают сообщения от друзей.       — С днём рождения, Хёнджин-и, — произносит Чонин. — С твоим долгожданным… девятнадцатилетием.       Ангелам, может быть, и правда дана нечеловеческая сила, но даже она не могла справиться с разрушительной стихией. Ни один небожитель ещё не научился бороться с бедствием под названием время.