Звездопад, или История о белых лилиях

Как не спугнуть тебя в колыбели пурпурной ночи?

      Чонин не знал, есть ли у красоты точное определение.       Он наблюдал за миром с облаков целыми веками и выискивал её, потерявшуюся среди горных хребтов, с треском провалившуюся в пышные кроны, утонувшую в глубоких водах океана и затаившуюся в тёмных пещерах. О ней говорили так много и часто, что Чонин всякое терпение растерял, с любопытством выглядывая её из-за кустистых туч. Он не знал, как она выглядит, но предполагал, что внутри что-то отзовётся, когда он столкнётся с ней и её страшной силой.       Временами он опускался на землю, принимаясь бродить по городам и высматривая красоту в творениях смертных. Может быть, красота — это то, что они трепетно зовут любовью? То, что расцветает на месте сердца, заполняя лёгкие, подобно лилиям в небесном саду? Может быть, это то, что они пытаются изобразить на холстах, подчиняя себе яркие краски? Чонин ходил по пятам за художниками, слушал великих музыкантов, вдохновлял прославившихся писателей, вроде бы приближаясь к понятию красоты, но так и не достиг кульминации — и пусть произведения и вправду были очаровательны, ни один взмах кисти, ни одна нота, ни одна строка, ничто из этого не содержало в себе того сакрального, особенного, неподвластного смысла. Чонин верил, что найти его будет слишком легко, ведь в его распоряжении целая вселенная со всеми её звёздами, галактиками, туманностями, у него нет никаких ограничений, а красота всё исчезала, мелькала в уголке глаза, дразнила его, но никогда не представала перед ним. Как Высшие. Обычным ангелам не позволено видеть их облик — пусть их сила неимоверна, образ Высших может запросто погубить. Чонину оставалось верить, что и красота стала одной из Высших, раз имела силы управлять мирами.       Но он изменил своё мнение. Красота вовсе не Высшая, красота никогда его не избегала, она и правда пряталась, только не в пространстве, а во времени. Чонину следовало подождать, пока она сама придёт к нему. Ворвётся в жизнь совсем неожиданно искрящимся звездопадом.       Она пришла в обличии юного художника, что тянул руки к небу и пытался поймать пушистые снежинки. Она затаилась в его сияющих глазах и счастливой улыбке, вызвав в сердце такую печаль, от которой тело на части разрывалось. Хотелось растоптать тучи, отделявшие Чонина от Хёнджина, и выпустить с неба звёзды, выронить их на землю, словно жемчужины. Чтобы Хёнджин поймал каждую, сплёл себе из них хрустальные браслеты и украсил ими свои запястья, что пишут столь прекрасные картины.       Говорят, у ангелов в саду растут великолепные лилии. Его пальцы мягко опускаются на податливые лепестки и гладят сердцевину. Он впитывает чужие воспоминания, позволяет их аромату лентами окольцевать белоснежные руки и нырнуть в густые пряди. Лилия знает, что сегодня последний день её цветения, всем нутром тянется к ангелу, желая оторваться от небесных корней. Но ангел лишь качает головой и поднимается на ноги.       Вместо звёзд он выпускает с неба себя.       И летит вниз, чтобы разбиться. Говорили же — страшная сила.

***

      Морозный воздух бьёт в лицо, рассекая бледную кожу, но руки обхватывают хрупкое тело и прижимают к себе. В испуге Чонин опускает ресницы, делает жадный глоток воздуха и прислушивается к ощущениям.       Колёса автомобиля скользят по проезжей части, разъярённо рычат, подбрасывают вверх налипшие к колее снежинки, двигатель оглушительно ревёт — и машина исчезает в пурпурной пелене ночи.       А руки колючий холод обхватывает, рисуя бархат на коже. Ладони застыли на чужой талии, вцепившись в тело, под ладонями ощущается прохлада налипшего к одежде снега. Пожалуйста, лишь бы он не ошибся. Лишь бы спас Хёнджина хотя бы сейчас, что будет дальше — уже не важно. Чонин тихо всхлипывает, силясь, чтобы провести рукой вниз по спине. Пальцы сковало — будто голые ветви над головой, такими же острыми корягами он касался Хёнджина. В противовес парализующему холоду в груди разгорается тепло, и под ресницами начинает щипать. Очень горько — и очень остро.       Он осмеливается открыть глаза. И уголок его губ поднимается в горькой улыбке, когда он видит перед собой копну чёрных волос и раскрытые пухлые губы, на которые опускаются мокрые снежинки.       Так вот что это значит — держать Хёнджина в руках.       Хёнджин податливо вливается в объятия. Дыхание обрывается, вылетает из-под губ облаками пара, взгляд блестящих глаз на мгновение меркнет. Хёнджин беспомощно смотрит на Чонина, пытаясь понять, что произошло. Его руки тесно сжаты в испуге.       — Ос… осторожнее… — лепечет ангел. — Вы могли под колёса попасть… — и, громко сглатывая, понимает, что выглядит это далеко не прилично. — Простите…       Чонин пытается добавить что-нибудь ещё в своё оправдание, но Хёнджин останавливает его, выглядывая вперёд, на заснеженную дорогу. Замечает, наверное, следы от колёс и то, как от молниеносного движения задрожали ветви. Чонину хочется укрыть его от целого мира и унести в его спальню — пусть он, охмелевший, совсем забудет о том, что произошло ночью. Это же такой пустяк. Выдох вырывается сквозь искусанные губы. Сказать бы ему, мол, пойдём домой, отоспишься, чего меня не позвал, чтобы я тебя до дома проводил?.. Обнять бы его и, уткнувшись ему в плечо, прошептать о том, как Чонин по нему скучал, и это странно, абсурдно и обидно — ощущать, как тот, кого ты любил несколько столетий, смотрит на тебя как на незнакомца.       Чонин чужую дрожь по телу впитывает, забирает жадными прикосновениями, каждую мурашку крадёт с его тела и себе под кожу загоняет.       — Спасибо вам… — наконец произносит Хёнджин, потерянный в своих мыслях. Для него Чонин сейчас обыкновенный прохожий, который по счастливой случайности оказался рядом. — Сонбэ убил бы меня, если бы я… умер… ну, точнее…       Чонин не может не посмеяться в облегчении. Хёнджин… Хёнджин жив. Неужели это правда? Тот Хёнджин, которому предрешено было погибнуть поздней январской ночью, избежал ревущей двигателями и гремящий металлом участи… по воле… Чонина?.. Снежинки плавно опускаются на чёрные пряди, закрадываясь в них драгоценными камнями — на этих локонах снегопад рисует утончённую диадему. Мир не тускнеет, не окрашивается в серый, и душа не покидает тело. Смерть его не настигла.       Хёнджин жив, Хёнджин жив, Хёнджин жив —       и Чонину хочется прокричать об этом на весь мир так громко, чтобы об этой новости узнали небожители, но улыбка сходит с губ под давлением осознания.       Так вот кто оказался тем преступником с Небес, которому суждено нагло нарушить равновесие, так вот кто… поплатится сейчас за это.       Его судьба изменилась. Чонин не знает, что будет потом, он даже не представляет, что станет с ним, когда Хёнджин оставит его в одиночестве, но он, обыкновенный ангел-хранитель, только что сжал в кулаках Небеса и рассыпал их на части, чтобы один смертный продолжил своё существование. Мурашки превращаются в кусочки льда и обжигают его ангельскую кожу.       — Пожалуйста, — зубы стучат. — Смотрите по сторонам чаще.       «Умоляю, Хёнджин… Я даже не знаю, как нам с тобой быть… Потому что больше не смогу приглядывать за тобой с Небес».       — Так ведь запросто и жизни лишиться можно…       И, стыдясь своих прикосновений, прячет руки за спиной, перебирая пальцы. «Уходи, уходи, Хёнджин, беги, — умоляет он. — Спрячься, потому что за мной скоро придут. Они не должны увидеть тебя. Они не причинят тебе вред, обещаю, я всю вину возьму на себя. Только ты укройся от них, прошу».       Но Хёнджин стоит на месте, потому что мысли Чонина тихие, бесшумные, незаметные. Они не вылетают с губ вместе с дыханием.       Вместо того, чтобы спасаться от справедливости Небес, Хёнджин остаётся рядом. Его взгляд блуждает по раскосым глазам, мокрым прядям, румянцу на щеках. В последний раз так внимательно он смотрел на него на смертном одре — у Чонина за спиной раскрывались белые крылья, а пальцы украшали лепестки белой лилии. Однако впервые за всю их долгую жизнь Чонин видит не испуг.       Сквозь блеск карих глаз прорывается восхищение. Шёпот дыхания звучит так громко в ночной тиши.       — У вас звёзды в волосах… — произносит Хёнджин. — Можно я вас однажды нарисую?       Видит… Хёнджин его видит. Впервые за тысячу лет, которую они провели вместе, впервые Хёнджин видит его так же отчётливо, как всегда его видел Чонин.       Чонина колотит. Запястья сводит судорогой. Он прячет их за спиной. Хёнджин должен бежать отсюда как можно скорее, но они с Чонином стоят друг друга: оба безрассудные до того, что готовы рисковать своей жизнью.       Чонин расплывается в улыбке. Такой глупой, наивной и безрассудной, что кажется, чем дольше он будет улыбаться, тем в большей опасности они вдвоём окажутся. «Однажды ты просил маму разрешить тебе лечь спать чуть позже, чтобы дописать картину. И теперь ты хочешь… нарисовать меня?..»       — Не слушайте меня, я слишком пьян.       Как будто это было предначертано судьбой, Хёнджин не ушёл в ту же секунду, а остался рядом с Чонином. Как будто так же, как Чонин жаждал оказаться рядом с Хёнджином, Хёнджин все годы своей жизни с нетерпением предвкушал их встречу. Делая очередной мазок кистью, мечтал увидеть своего Защитника. Засыпая, представлял себя в его объятиях. Боролся со своими страхами, зная, что его оберегают.       И так хочется обратиться к нему на «ты», как все сорок девять дней на пути в загробный мир, но Чонин понимает, что это не более, чем домыслы.       Хёнджин его не знает.       — Вас, может, проводить до дома? — предлагает Чонин.       — Не стоит, — подмигивает ему Хёнджин.       Он такой красивый. Чудесный, волшебный, переливается мириадами звёзд — нет, он сияет намного ярче любых звёзд, и если бы Небеса только увидели его, то влюбились бы так же сильно и крепко и простили бы Чонина за этот грех. Красота, которую он искал, сейчас звучала звонким смехом, блестела хмелью в глазах и теплом отдавалась в изящных руках. С самого своего появления красота выбрала себе определённый образ. Чонина благословили разрешением оберегать её.       — … получается, тоже местный?       Чонин приходит в себя только под конец его фразы.       — Я… — он облизывает губы. — У меня здесь… Любимый человек.       И выдыхает. Не соврал.       А Хёнджин смотрит на него понятливо, даже заговорщицки немного, словно это тайна, которую они делят на двоих.       — Повезло же ему. С вами как за каменной стеной.       — Да. Очень на это надеюсь.       И Хёнджин исчезает. Он уходит в пелену снегопада, счастливый и пьяный. Чонин провожает его ласковым взглядом, улыбаясь в пустоту. Чёрная макушка, украшенная диадемой снежинок, прячется за поворотом и ускользает в жилой район, совершенно обыденно и совершенно не по-небесному прячась среди переплетений бетонных блоков.       Ведь это у Хёнджина сейчас наступит ночь и он проспит до завтрашнего вечера, уставший после экзаменов. А на Небесах только что нарушилось равновесие. Но Чонин поплатится за всё сам — пусть Хёнджин в это время спокойно отдыхает.       Сквозь умиротворённую тишину морозного воздуха Чонин слышит шорох перьев, и под ногами в луже искусственного фонарного света рисуется тень широких крыльев.       — Снежинки — последнее, что он должен был увидеть.       Чонин замирает.       Снег опускается ему на ресницы и укрывает дрожащие руки.       — И он будет ещё очень долго смотреть на них, — цедит он сквозь зубы. — Очень, очень долго.       Он оборачивается, качая головой. Этот чёртов человеческий облик, который он принимал, такой слабый и беспомощный. Слёзы копятся тяжёлой липкой влагой, горло дерёт от желания закричать в голос.       — И я вместе с ним, — заявляет Чонин. — Я останусь рядом с ним.       Сынмин заходится в смехе. Прикрывая губы парой пальцев и отводя взгляд, он смеётся надменно и едко.       — А ты правда думаешь, что нужен ему?       Эти ангелы, вообще-то, так же жестоки, как и смертные создания.       Чонин не в силах сдвинуться. Каждая падающая с неба снежинка давит на тело так, будто собирается похоронить его под сугробом.       Чонин самый глупый ангел на Небесах, так что ему уже нечего терять.       Сынмин не видел, как Хёнджин смотрел на него. Сынмин не знает, что такое любовь. Он всю свою жизнь приносил людям смерть и равнодушно забирал их в загробный мир. Не задумываясь, как сильно будут по ним скорбеть, не представляя, насколько тяжело им будет покидать своих близких. Для него человеческая жизнь не более, чем декорации, детская постановка, скучная игра, которую нужно закончить как можно скорее. И может быть, Чонин ему совсем немного завидовал, но когда он встретился с Хёнджином, живым, здоровым, невредимым, он понял, что чувства к нему были не ошибкой — это было благословением.       «Он хочет меня нарисовать». Сынмин никогда не поймёт того, что есть у них двоих.       — Поздравляю, — Сынмин перестаёт смеяться. Ангел бросает к ногам Чонина деревянную табличку — гремя, она катится по тонкому слою снега и, кружась, падает надписью вниз. Чонин нагибается, стряхивает с карты судьбы холодные хлопья и вчитывается в красные, словно сама кровь, буквы. — Он умрёт от старости. Надеюсь, ты счастлив, что нарушил равновесие.       — Убейте меня, — удручённо выговаривает Чонин. — Меня, меня, меня… — слова врезаются в ночную тишину, утопая в стене вакуума. — Если вам так сильно нужна смерть девятнадцатилетнего ребёнка для вашего этого долбаного равновесия, так заберите меня вместо него…       Чонин прикрывает ладонью глаза. Слёзы обжигают лицо, словно не вода льётся сквозь ресницы, а само пламя разрывает кожу на части. Плечи поджимаются.       — Ты и уйдёшь, — равнодушно отвечает Сынмин. — Ровно, — косится на табличку, — через шестьдесят два года. Как там у твоих любимых людей говорится? Жили счастливо и умерли в один день?       Чонин сквозь слёзы смотрит на карту судьбы. Символы расплываются от влаги, но прямо на глазах они меняют свои очертания.

Имя: Хван Хёнджин Призвание: Живопись Дата рождения: 20 марта 2001 года Дата смерти: 27 апреля 2082 года Причина смерти: Осложнения сердечного заболевания

      — Как любят говорить здешние врачи, от старости, — комментирует Сынмин. — Вот так вот скучно и быстро. Даже заметить ничего не успеет. Ну, в твоём вкусе.       Чонин перечитывает текст снова и снова, как в тот злосчастный день в родильном отделении. Девятнадцать предыдущих лет он боялся взглянуть на карту: страх сковывал горло, сжимал тело в тиски — он понимал, что эта смерть неумолимо наступит совсем скоро, что его возлюбленный даже не успеет насладиться своей жизнью, которую считал единственной. Теперь карта судьбы как будто насмехается над ним, как ни в чём не бывало показывая другие цифры. На мгновение Чонин сомневается: может быть, они всегда там были? Просто он напугал себя без причины?       — Он… он умрёт в старости? — слова застревают вместе с ломающимся дыханием.       — Как видишь.       То есть… то есть он…       Чан придёт на его выставку.       Отчаянный всхлип неестественно громко врывается в снежную ночь.       И он падает на колени, обессиленный.       — Это тебе, кстати.       Сынмин бросает ему вторую табличку, и слабым пальцам Чонина она кажется невыносимо тяжёлой. Но он утирает слёзы рукавом — совсем как маленький ребёнок.

Имя: Ян Чонин Призвание: Наука Дата рождения: 24 января 2021 года Дата смерти: 27 апреля 2082 года Причина: Горе

      — Горе…       — «Зачем мне жить, если его больше нет на земле? Нельзя заставлять человека ждать: мы же договорились, что отправимся в следующую жизнь вместе».       — Это будут мои последние мысли?       — Да. С таким не поздравляют, но ты становишься человеком, Ян Чонин. Думаю, я должен выразить своё почтение. На это способны либо безумцы, либо храбрецы.       Чонин прижимает к груди карты судьбы — словно песок, они рассыпаются и ускользают сквозь пальцы серебрящимися снежинками.       — Только крылья оставьте, умоляю. Больше ничего не прошу, лишь крылья оставьте.       — Для чего?       — Кто же укроет его от дождя, если не я?..               Сынмин согласно кивает.       — Ты же помнишь, что значит стать смертным?       — Боль будет сильнее, чем от сгорания заживо.       — В несколько раз, ангел Чонин.       — В несколько раз.       Когда тень чужих крыльев исчезает, Чонин остаётся в глубокой ночи в совершенном одиночестве. Колени утопают в чистом снегу, фонарь заботливо кутает в самый яркий свет, который только может предоставить. Ветви укрывают его плотными объятиями, смыкаясь над головой. Ангел, существо, который заботился о мире с самого своего рождения, находит пристанище в его крохотном уголке — и мир отвечает ему тем же теплом. Опускаясь на руки и раскрытые губы, снег шепчет ему два слова:       «Не бойся».       И в этой тишине раздаётся крик.       Душераздирающий и жестокий. Будто в одно мгновение все кости крошатся в пыль, а тело разрывают на несколько частей, выбивая изнутри бессмертие. Оно возвращается обратно на Небеса. А он остаётся посреди смертного мира, меняя вечную жизнь в покое на возможность любить.       Хёнджин спит — и крик не услышит. А значит, сгорать заживо довольно терпимо. И не так уж больно.