Мотыльки

В последний день в Санкт-Петербурге Олег решил встретиться с Серёжей Разумовским снова. Аргумент был простой: завтра он уедет, и эта встреча навсегда останется в прошлой жизни. Он думал об этом вчера, когда получил от Серёжи игривый смайлик в ответ на приглашение встретиться снова — теперь вдвоем. Думал этим утром, когда, достав из-под кровати гитару, стал перебирать подзабытые аккорды, медленно, сбивчиво, будто ступая на ощупь в темноте. Он не услышал, как Вадик постучал в его комнату, очнувшись, чтобы увидеть довольную ухмылку в дверном проеме. — Все настолько серьезно? — кивнул Вадик на гитару, и Олегу потребовалось немало сил, чтобы не сунуть ее спешно обратно под кровать. — Не дергайся, я зашел сказать, что свалю через часик до утра. — Это необязательно. — Не стоит благодарности. Кстати, смазка и презики в ванной в нижнем ящике. Он закрыл дверь прежде, чем Олег сообразил, что на это ответить. Было что-то до странности приятное в том, чтобы чувствовать себя смущенным подростком, который собирается на первое свидание. Как будто ему подкинули второй шанс, возможность прожить то, чего он — сейчас уже неважно, по чьей вине — лишился. Но все же, гитара? Не перебор ли? Он правда готов играть баллады парню, которого знает пару дней? «Но завтра я уеду, а значит, сегодня можно делать что угодно», — подумал Олег, забрасывая за спину чехол от гитары и спускаясь в метро. Серёжа заставляет его чувствовать, что все это происходит не взаправду; потому что в реальной жизни не бывает таких людей — таких красивых, сияющих, таких легких и открытых. Только не в Олеговом мире, только не рядом с ним — и не для него. В реальной жизни он не стал бы переписываться с едва знакомым парнем ночами напролет, улыбаясь при виде иконки нового сообщения на телефоне. Будто в доказательство своего неземного происхождения Серёжа возник перед ним буквально из воздуха: вышел из толпы на Адмиралтейской, помахал рукой и, подбежав к Олегу, обнял, не обращая внимания на косые взгляды прохожих. — Давно ждешь? — улыбнулся он, заправляя выбившиеся волосы за ухо. «Всю жизнь», — ответил бы Олег, если бы только сам был из того же мира, что и Серёжа; но ограничился лишь смущенным «нет». Серёжа с интересом взглянул на гитару за его спиной, но, к счастью, промолчал — лишь подхватил его под руку, готовый идти куда угодно. Олег не мог не думать о том, как неосмотрительно это было с Серёжиной стороны, даже безрассудно — а что, если бы случайный знакомый собирался причинить вред, втеревшись в доверие и выманив на встречу одного? Но в Серёжином мире, похоже, люди так не поступали, а потому он без вопросов пошел за Олегом вглубь двора-колодца чуть в сторону от Исаакиевской площади. Спустя столько лет код от домофона все еще не поменяли. Лифт все так же дребезжал, тяжело карабкаясь наверх, свет в кабинке то и дело мигал, а Серёжа стоял так близко, что Олег чувствовал тонкий запах цитрусового одеколона и жар нагретых на солнце волос. Замок на чердаке по-прежнему держался на честном слове, и, толкнув плечом дверь, Олег осторожно взял Серёжу за руку и провел его сквозь пыльную темноту к выходу на крышу. Низкое вечернее солнце ударило по глазам, на мгновение ослепив. Олег услышал Серёжин восхищенный вздох, а тонкие пальцы крепче сжали его ладонь. — Свидание на крыше? Как романтично, — засмеялся Серёжа, выступая из темноты и увлекая Олега за собой. Тот опасался, что реальность сильно разойдется с детскими воспоминаниями, как часто бывает — деревья-великаны на поверку оказываются кривыми березками, а заливные луга — жухлым газоном. Но нет, это все еще было лучшее место в Санкт-Петербурге. Из-за гряды бордовых крыш выглядывал купол собора, и казалось, будто они пробрались за кулисы города, спрятались между декораций — совсем близко к сцене, но надежно укрытые от чужих глаз. — Потрясающе! — Серёжа раскинул руки и закружился на месте. — Никогда не лазал по крышам так близко к центру! Взлетев на низкий парапет, он качнулся было, но устоял, резким движением развернувшись к Олегу. — А ты часто здесь бываешь? — спросил Серёжа, щурясь и прикрывая ладонью глаза от косых золотых лучей. — Наверное, я не первый, кого ты привел сюда? — По правде говоря, первый. Я не был здесь много лет, — Олег снял со спины гитару и медленно шагнул к краю крыши навстречу Серёже. — Осторожно! Серёжа сделал шаг по краю крыши, взмахнул руками, снова покачнулся. Олег рывком бросился к нему, но тот лишь рассмеялся и упал прямо к Олегу в руки. Длинные волосы картинно взметнулись в воздухе и рассыпались по плечам, огромные голубые глаза внезапно оказались совсем близко. — Люблю быть первым, — тихо сказал он и подался еще ближе. Олег не успел ничего подумать, лишь почувствовал губы, жар раскрытого рта и сильный язычок, бесцеремонно скользнувший по его зубам. Серёжа прижался к нему всем телом, и Олеговы пальцы сами собой скользнули по выступающим лопаткам, вниз по худой спине на мягкие маленькие ягодицы, обтянутые джинсовыми шортами. Серёжа закинул руки ему на шею и целовал — жадно, даже агрессивно, беззастенчиво изучая рот языком и прикусывая Олеговы губы. — Ты такой сильный, такой красивый, — проговорил он, оторвавшись наконец и глотнув воздуха. — Ты мне очень нравишься, Олег. А я тебе нравлюсь? — Да, — кивнул тот, — нравишься, Серёж. «Ладно я, ты себе самому, главное, не пизди», — сказал Вадик, когда они шли к метро после ужина с моделями. Олег пытался отнекиваться, что не мог оторвать глаз от Серёжи, но эти попытки, должно быть, смотрелись жалко. Хотя бы в последний день он не станет никому врать. Серёжа опустился на парапет, жестом приглашая Олега сесть рядом. — Расскажи, откуда знаешь про это место. Олег потянулся взять его за руку, остановился было — этот жест показался ему вдруг каким-то ребяческим и неуместным — но Серёжа сплел свои холодные пальцы с его, горячими и влажными. — В этом доме жила моя бабушка. Я любил залезать на крышу в детстве. Серёжа восхищенно присвистнул. — Неплохо! Но погоди, ты же говорил, что из Ростова, вроде? — Так и есть, мы жили там с отцом. А к бабушке я приезжал летом. — Расскажи мне про свою семью, — склонил голову Серёжа. — Про них всех. — Долгая история, — отмахнулся Олег. Серёжа высвободил ладонь и расслабленно откинулся назад, опершись на обе руки. Он пожал плечами и улыбнулся, подставляя лицо закатному солнцу. — Я никуда не спешу. История и вправду была долгой и драматичной. В детском сознании она превратилась в любимую сказку, и ее главная героиня — мама — была для него все равно что сказочная принцесса, такая же нереальная и недосягаемая. Ольга, коренная петербурженка из интеллигентной семьи, блестящая пианистка и студентка Санкт-Петербургской консерватории, по воле злого рока встретила у кого-то в гостях «ушлого татарина» Давида — разбитного дембеля без образования и профессии — и пропала. Согласно сказочным канонам, он похитил ее из дворца властной матери-профессорши и увез к себе в «глушь», то есть, в Ростов-на-Дону. Только сказка закончилась преждевременно, когда питерская принцесса погибла при родах. Римма Леонидовна никогда не жаловала зятя — даже на свадьбу не приехала — но после и вовсе возненавидела, виня в смерти дочери. Олега удивляло, каким она изображала его — молчаливый, строгий, даже жесткий отец никак не вязался у Олега в голове с безбашенным бездельником Давидом, который ночью пьяным карабкался по сточной трубе, чтобы увидеться с любимой девушкой — пока труба не рухнула на землю вместе с ним, а Ольга вместо экзаменов сидела у его кровати, опекая больного со сломанной ногой. Но Олег точно знал, что отец любил маму — по тому, каким задумчивым, отрешенным становился он, едва заходила о ней речь. И едва ли Олегу досталась от отца хотя бы малая часть той любви, которая предназначалась Ольге. Спустя годы Римма Леонидовна в своей ненависти к Волковым сделала единственное исключение для внука. Поездка к ней навсегда врезалась в его память — это было первое в жизни большое приключение, в которое отец отпустил его совершенно одного. Олег завороженно смотрел в окно на проносящиеся мимо поля, потягивая сладкий чай из принесенного сердобольной проводницей граненого стакана в гремучем подстаканнике, пока поезд нес его в другой мир. Серый туманный Питер после прогретого солнцем Ростова показался ему обителью призраков; и едва выйдя на перрон, Олег продрог в своих шортах и ветровке, несмотря на то, что был июнь. На вокзале его встречала бабушка, чопорная и едва ли не более холодная, чем отец — ох, как бы разозлило ее это сравнение! Олег пошел к ней, сгибаясь под тяжестью рюкзака. Римма Леонидовна молча ждала его, поджав тонкие, подведенные яркой помадой губы; и с каждым шагом под этим оценивающим взглядом он чувствовал, как сдувается, уменьшаясь в размерах, будто в мультфильме. «Смуглый, как чертенок», — только и сказала она вместо приветствия, и Олег не знал, куда себя деть, пока они шли к такси. Машина везла их недолго — бабушка жила в сердце города, словно внутри рекламного буклета. Дворцы, соборы, исторические здания обступили его, задавив своим величием — и напрасно он твердил себе, что это мир его мамы, а значит, и его тоже — в Питере Олег чувствовал себя чумазым чертенком, которого вот-вот погонят метлой обратно в поезд. Дома у бабушки оказалось не лучше — квартира была все равно что музей; здесь не было телевизора, но отовсюду выглядывали диковинки: картины, статуэтки, стеллажи с книгами до потолка, музыкальные инструменты. Особняком стояло пианино — массивное, из тускло блестящего темного дерева. «Мамино», — понял Олег, чувствуя благоговейный трепет перед деревянным ящиком. «Ничего тут не трожь», — бросила ему бабушка, и Олег не трогал. Он изо всех сил постарался стать тенью, бесшумной и невидимой, и лишь изредка скрип старого паркета выдавал его присутствие в доме. К Римме Леонидовне приходили ученики — и дети младше него, и совсем взрослые юноши и девушки; а он тихо сидел в своей комнате, слушая через стенку бабушкин строгий голос, стук метронома и звуки музыки: скрипки, гитары, флейты (но никогда — пианино). Стало чуть веселее, когда, бесцельно слоняясь по подъезду, он толкнул дверь на чердак, а та неожиданно поддалась. Поначалу Олег был в восторге от своего тайного места — сбегая на крышу, он набирал внизу во дворе мелких камушков и кидал на соседние кровли, слушая, как они с забавным грохотом бегут вниз, и представляя, что вот-вот он докинет до выглядывавшего купола Исаакия. Но скоро крыша тоже ему наскучила, и, сидя на парапете и болтая ногами, он думал о том, как ребята со двора сейчас гоняют в футбол, или идут на речку, или смотрят телек. Все изменила гитара. «Хоть ты и вылитый он», — сказала как-то бабушка Олегу, — «но у тебя Ольгины музыкальные пальцы». В стремлении узнать внука она выбрала самый доступный ей язык — музыку. Глядя, как старческие руки гладят и щиплют струны, извлекая щемящие сердце ноты, Олег впервые почувствовал, что в его жизни появилось что-то по-настоящему важное, с чем не мог соперничать ни футбол, ни речка, ни боевики по телеку. Расчет опытной преподавательницы оказался верен — он днями напролет бренчал на гитаре, отвлекаясь только на то, чтобы залезть на крышу (с гитарой наперевес). Музыка стала мостиком, по которому Олег смог добраться до прошлого, легонько коснуться мамы. От бабушки он наконец узнал чуть больше, чем пару рубленых, сухих фраз, которые удалось вытянуть из отца. Она представила внуку и очерки о мамином детстве, и полную желчи историю о знакомстве его родителей, и, достав из шкафа пухлые фотоальбомы, открыла перед ним дверь в драгоценный архив. Олег все листал и листал глянцевые страницы, внимательно разглядывая светловолосую девочку за пианино, затем — девушку, тонкую и изящную, играющую на какой-тот сцене, стоящую в окружении подруг, улыбающуюся на семейных застольях. Жаль только, на фото не было отца. Но Олег легко мог представить, как она играет для него, как ее тонкие длинные пальцы порхают, едва касаясь блестящих клавиш, а отец стоит, опершись на пианино, и не может отвести от нее взгляда. Когда месяц в Петербурге подошел к концу, бабушка сама отдала ему гитару и помогла донести ее до поезда. Везя свое сокровище домой, он едва мог дождаться момента, когда соберет вокруг себя весь двор, играя аккорды из «Кино» и «Металлики». Как же ему не хватало этого потом… — Потом, когда я попал в детдом, — объяснил Олег. Серёжа как-то странно посмотрел на него. — Как это случилось? — Отец погиб на контракте, а что стало с бабушкой, я так и не узнал. В ее квартире теперь живут другие люди. Они посидели молча, глядя в небо. Со стороны собора доносился приглушенный автомобильный гул, но никто из них его не слышал. — Кстати, я тоже рос в детдоме, — сказал вдруг Серёжа. — Ты? — Ага, с семи лет. Наш дом просто сложился пополам — говорят, взрыв газа. Мне повезло, я был в гостях с ночевкой у одноклассника. Мечтал еще, что его родители меня усыновят, ха! — Это ужасно, — искренне сказал Олег. Он-то по крайней мере попал туда в двенадцать, будучи в состоянии хоть как-то постоять за себя (хотя к такому, конечно, не подготовишься). Серёжа был совсем ребенком, когда потерял все разом — родителей, дом, привычную жизнь. Но глядя на него, сложно было в это поверить. Как мог Серёжа остаться таким — доверчивым, страстным, уязвимым — пройдя через тот же кромешный ад? Вряд ли питерские детдома разительно отличались от ростовских, а питерские дети были сплошь потомками интеллигентов. Так как же ему удалось сохранить этот внутренний свет, сохранить себя? Он еще и такой красивый, нежный, — Олег не понаслышке знал, что с такими мальчиками делали в детдоме звереныши, едва достигшие полового созревания. Он снова потянулся к Серёжиной руке, переплел пальцы, поглаживая большим бархатистую тыльную сторону его ладони. Все же, такие обстоятельства в жизни не проходят бесследно. Наверняка и у Серёжи есть эти скрытые, незаметные несведущему человеку душевные увечья, которые наносят сиротство и отвержение; эти шрамы, которые он хорошо прячет в тени собственного сияния. Быть может, эти незримые общие шрамы и есть причина, почему их, людей из совершенно разных миров, так влечет друг к другу? Может, в том числе и поэтому Олег чувствует, будто знает Серёжу всю свою жизнь: они совпали друг с другом, как бракованные детали механизма, который наконец заработал. Нет, не стоит преувеличивать — по такой логике он мог бы сойтись с любым детдомовцем на почве общих детских травм. На самом деле, Олег должен был встретить во всем огромном мире именно Серёжу — такого притягательного и не похожего на всех, кого он знал ранее, но при этом скрывающего тот же душевный надлом. Может, у них двоих и правда есть какой-то крошечный шанс? — Как же тебе, наверное, было тяжело там одному, — тихо сказал Олег. Без лишних подробностей — Серёжа и так поймет. — Тяжело — не то слово, — ответил Серёжа с невеселой улыбкой. — Но это все не важно, ведь я больше не один, да? Они поцеловались — на этот раз медленно, вдумчиво, изучающе, будто стремясь почувствовать в другом что-то знакомое. — Значит, ты играл на этой самой крыше? — спросил Серёжа, когда они наконец оторвались друг от друга. — А для меня сыграешь? Олег поднял гитару, рывком снял чехол. Корпус привычно устроился на ногах, гриф лег в руку, а струны завибрировали под пальцами. Он слишком надолго забыл о своей самой большой детской любви, спрятал тоску по музыке подальше, чтобы проще было пережить детдом. Запрещал себе даже думать о том, что когда-то играл и получал от этого столько счастья — даже в воинской части он так и не решился взять в руки гитару. Эту Олег купил, только приехав в Питер, когда на горизонте замаячила призрачная возможность нормальной жизни. От волнения он перепутал такты, но Серёжа, кажется, не заметил. Интересно, он знает эту песню? Не может не знать. И зачем вообще Олег взялся играть такую попсовую балладу? Пальцы снова споткнулись, струна издала визгливый, фальшивый звук. Олег почувствовал, как лоб холодит от пота. Зачем он вообще потащил гитару, как этим можно кого-то впечатлить? Он прикрыл глаза — смотреть на Серёжу было выше его сил. А тот все молчит и слушает, слишком вежливый, чтобы сказать правду. Аккорды тянулись целую вечность, и под конец Олегу хотелось просто выбросить гитару с крыши, но тут Серёжа рывком придвинулся к нему обхватил лицо руками. — Спасибо, — прошептал он, и в огромных глазах заблестели слезы. — Никто раньше не делал для меня ничего настолько прекрасного. — Да ладно, это ж просто «Металлика», — смущенно усмехнулся Олег, поставив гитару. Серёжа развернул его к себе принялся покрывать лицо поцелуями. — Это самое прекрасное, что я слышал в своей жизни, — Серёжины пальцы приятно скользнули вверх по шершавому выбритому затылку, запутались в волосах. Во рту стало жарко и солено от слез, бежавших по Серёжиным щекам, текущим с кожи на кожу. Поцелуи обожгли шею, и Олег запрокинул голову, прикрыв глаза — а когда открыл, увидел, как Серёжа сполз вниз, на колени перед ним. — Ты что? — Просто хочу тебя отблагодарить, — тот тихо засмеялся, смахнув слезы, и потянулся к ширинке Олеговых джинс. — Подожди, — Олег инстинктивно отстранился, вскочил, застегивая джинсы. — Ты не хочешь? — захлопал ресницами Серёжа. Он выглядел так растерянно, что Олегу моментально стало стыдно. — Нет, хочу, конечно, — спешно заверил он. — Просто не сейчас, и не здесь. — Ладно… — Серёжа взялся за протянутую Олегом руку и рывком поднялся. Его открытые колени покраснели, трогательно и беззащитно. — Ты, наверное, голодный? — спросил Олег в попытке скрасить повисшую неловкую паузу. Мгновение спустя он понял, как по-дурацки двусмысленно это прозвучало в контексте происходящего. — Вообще, да, — кивнул тот. По-хорошему стоило не играть во всю эту дворовую романтику, а отвести Серёжу в нормальный ресторан, как он того заслуживал. Но счет за предыдущие посиделки выбил его из колеи, и Олег, если совсем уж честно, решил больше не тратиться в Питере, а поберечь деньги на новую жизнь. Серёже явно следовало найти себе кого-то более подходящего. — Уютненько здесь, — вежливо сказал тот, заходя вслед за Олегом в прихожую. Олег совсем не планировал вести Серёжу домой, но благо, в их маленькой съемной двушке было чисто — армейские привычки. И Вадик ушел, как и обещал. Его проницательность порой даже пугала Олега. — Проходи на кухню, — показал он жестом на дверь, стягивая со спины чехол с гитарой. Серёжа кивнул, скинул кеды и прошел через прихожую. — Ты один здесь живешь? — С Вадом, ты же его помнишь? — О да, — улыбнулся Серёжа. — Вы хорошие друзья? — Вроде того. Но его нет, не волнуйся. Он вообще редко дома бывает, — Олег открыл кухонный шкафчик, скользнул взглядом по содержимому. Паста, крупы, колотый горох. Негусто, но лучше, чем ничего. — Что предпочитаешь? — спросил он, заглядывая холодильник. — Что дашь, то и съем. Олег кивнул, доставая из холодильника большой надкушенный кусок сыра (Вадик, блять!) и открытую банку томатов в собственном соку. Спасибо еще одной армейской привычке делать запасы при любом удобном случае. Из этого, пожалуй, можно что-то приличное сообразить. Он набрал воды в кастрюлю — отличную, с толстым дном, пришлось самому покупать, потому что от хозяев осталось алюминиевое старье — включил щелкающую газовую конфорку и вытащил из шкафчика коробку с пастой. Вроде бы Серёже нравилась итальянская кухня. — Слушай, Олег, — сказал вдруг тот. — Я хочу поговорить о том, что случилось на крыше. Серёжа сидел за столом позади Олега, так что его лица не было видно, но голос звучал мягко и виновато. — Прости, Серёж, — ответил Олег, не оборачиваясь, и прибавил газ. Вода в кастрюле медленно закипала, источая пар. — Нет, это ты меня прости, не стоило этого делать. Та крыша — особенное для тебя место, связанное с детством. Я очень благодарен, что ты мне его показал, и что сыграл для меня на гитаре. Олег услышал за спиной мягкие шаги, почувствовал, как по напряженной спине скользнули руки, обвили его, сомкнувшись на груди. Серёжа вжался лбом между Олеговых лопаток и продолжил. — Мне сегодня было так хорошо, как, наверное, никогда в жизни, — он поднял голову, и голос зазвучал разборчивее. — Я просто не знал, как по-другому это выразить. — Все хорошо, — ответил Олег. Он развернулся, обнял Серёжу, вжался губами в его макушку. Он прекрасно понимал, на что готовы недолюбленные дети, даже выросшие, взамен на крупицу тепла. К тому же, Серёжа, по всей видимости, привык использовать свою привлекательность как валюту, и Олег не мог его за это винить. Невидимые шрамы, оставленные трудным детством, просвечивали сквозь яркую маску все яснее, и Олегу нравилось вглядываться в настоящего Серёжу, который постепенно открывался перед ним. Они стояли замерев и обнявшись, пока вода из кастрюли с шипением не полилась через край. Олег убавил огонь, добавил соль и закинул в бурлящую воду пасту. Серёжа вернулся за стол и наблюдал за ним, чуть склонив голову набок. Олег и сам не понимал, чего так испугался тогда на крыше. Это очевидно было свидание, и Серёжа очевидно нравился ему, так почему же он его оттолкнул? За прошедшие годы он почти не вспоминал детский дом, но сегодня воспоминания нахлынули с новой силой — включая те, с которыми сталкиваться не хотелось. Например, о мальчике, который спрятал телефон между книг, позвал к себе в комнату, снял их поцелуй и стал шантажировать этим видео, угрожая, что Олег станет таким же изгоем, как и он сам. Олег сделал бы все ради того, кого любил — даже стал бы изгоем. Но тому мальчику не нужны были его любовь и забота. Ему понадобились копейки, которые выдавали в детдоме, Олегова грубая сила, а прежде всего — чувство власти. Требования становились все изощреннее, пока шантажист не захотел себе кулон с волчьим клыком — единственное, что осталось от отца. Тогда Олег молча ушел, и так же молча выносил оставшиеся два года в детдоме, полные издевок, драк и одиночества. Эта история только подкрепила его уверенность в том, что влечение к своему полу — нечто плохое, за что непременно последует наказание. Несколько раз Олег пытался ответить взаимностью девушкам, которые всегда проявляли к нему столько незаслуженного внимания. Но с каждым разом он чувствовал себя только хуже — ему было противно пользоваться их искренними чувствами, чтобы заполнить ноющую пустоту внутри. Как ни старался, ответной любви он им дать не мог, и наконец перестал даже пытаться. С тех пор его личная жизнь превратилась в череду обрывочных, грязных, скомканных связей; зачастую с такими же как он — бежавшими от себя, не замечая, что они бегут на месте. Такой, по плану, должна была стать и его связь с Серёжей. Почему же тогда он не трахнул его на крыше, почему не взял от своего последнего дня в Питере все? Олег опрокинул кипящую кастрюлю на дуршлаг, порезал в сковороду томаты, натер на крупной терке сыр. И к чему все эти кулинарные потуги? Зачем он раз за разом пытается впечатлить человека, которого все равно собирался завтра забыть? Вместо ответа он поставил перед Серёжей дымящуюся тарелку с пастой. — Выглядит потрясающе, — улыбнулся тот, и от этой улыбки стало одновременно грустно и тепло. Он смотрел, как Серёжа подцепляет вилкой пасту, спешно, плохо пережевывая, глотает, успевая при этом сыпать комплиментами. — Это самое вкусное, что я когда-либо ел, — серьезно и строго заявил Серёжа, ловя вилкой последние оставшиеся кусочки. — А я побывал во всех ресторанах, кафешках и забегаловках Питера, где подают пасту. Олег хмыкнул. Серёжа и его игру на гитаре расхваливал, а она была, прямо скажем, отстойной. — Поверь, Олег, убивать людей — это не твое, — Серёжа ткнул вилкой в его сторону. — Пока ты зарываешь свой талант в землю, петербуржцы тут страдают без хорошей пасты. — Не думал об этом. — У меня есть знакомый шеф, я сегодня же ему напишу. Он будет моим должником, если получит себе такого повара. — Притормози, — рассмеялся Олег. — Я пока не решил, чем займусь дальше. — Решай быстрее, — Серёжа отодвинул пустую тарелку, и подперев подбородок кулаком, взглянул на Олега. — Может, ты хотя бы решил, чем займешься вечером? «Соберу вещи и лягу пораньше, потому что у меня завтра поезд в пять утра», — подумал Олег, но вслух сказал: — Хочешь посмотреть мою комнату? В маленькой комнатке со светлыми стенами был приятный сумрак, низкое золотое солнце едва касалось стены дома напротив. Олег сел на кровать, а Серёжа забрался на его колени, обвив руками шею. — Хочу кое-что прояснить, — произнес он, не отрывая глаз от Олега. — Я здесь, потому что ты мне правда нравишься, а еще потому, что чувствую, что не безразличен тебе. Я не должен был этого говорить, но обо мне еще никто так не заботился, как ты сегодня. — Ты потрясающий, Олег, — продолжил Серёжа, когда они прервали поцелуй. — И я хочу, чтобы ты, такой потрясающий, был моим. Его пальцы скользнули ниже, подцепили футболку, стягивая ее с Олега. Серёжа засмеялся, глядя на его всклокоченные футболкой волосы, затем пригладил их, провел по Олеговной щеке, стал поглаживать мышцы на спине и на руках — как тогда, при первой их встрече. Олегу нравилось восхищение, которое он видел в Серёжиных глазах, нравилось, как тот наслаждается его телом. Хотелось радовать его еще и еще — музыкой, едой и всем своим существом. Хотелось подставляться под его касания — смотри, я твой, делай, что пожелаешь, лишь бы тебе было хорошо. Его очередь делать ход, и Олег стянул с Серёжи рубашку. Какой же он худенький — ключицы и ребра выступают, обтянутые белой кожей; по плечам, весь день открытым солнцу, сбегает россыпь золотистых веснушек, маленькие острые соски торчат, будто от холода. Серёжа улыбнулся, поправил волосы — а Олег почувствовал, как его захлестывает нежность. Захотелось зацеловать его целиком, эти плечи, эти соски и все выступающие хрупкие косточки — на весу это делать было неудобно, так что он подхватил Серёжу и уложил на постель. Тот весь вытянулся, длинные шелковые волосы разметались по подушке — как трудно, наверное, было с такими волосами в детдоме — глаза блестят, губы влажные и раскрасневшиеся. Олег последовал своему желанию, зацеловывая худую грудь, плечи, ловя ртом пальцы, обхватывающие его голову; спустился, целуя живот, под чудесный аккомпанемент тихого гортанного смеха и стонов. Серёжа выгнулся навстречу, и Олег подхватил его, расстегнул шорты, и, продолжая целовать, уткнулся носом в дорожку трогательно-мягких рыжих волос на лобке. Не останавливаясь, спустился еще, обхватил губами головку небольшого члена, провел языком снизу вверх, чувствуя, как тот постепенно твердеет во рту. Серёжа выгнулся снова, на этот раз резче, сильнее; с шумом втянул воздух, будто вынырнул с большой глубины. — Олег, — застонал он, вцепившись пальцами в волосы, — сюда, поднимись! Олег с неохотой выпустил изо рта член, но послушался. Серёжа беззастенчиво впился в него поцелуем, затем прошептал: — Не хочу кончить, не почувствовав тебя внутри, — и красноречиво потерся о напряженный Олегов пах сквозь джинсы. Олег оторвался от Серёжи — только затем, чтобы сбегать в ванную за презервативами и смазкой, которые, к счастью, оказались на положенном месте. Серёжа без стыда разглядывал его, подперев голову рукой, пока он, скинув джинсы и белье, надевал презерватив. — Так и знал, что у тебя большой, — развязно улыбнулся он, и от такого внимания стало одновременно неудобно и сладко-приятно. Голый Серёжа — сплошь острые углы и слепящая белизна кожи — раздвинул ноги, обхватил сам себя под коленями, приглашая; и это было так красиво, что Олег готов был смотреть вечно, если бы не болезненное напряжение в паху. Он забрался коленями на кровать, выдавил на руку немного смазки, растер между пальцами и коснулся набухшей розоватой дырочки с чуть вывернутыми наружу краями. — Холодно, — капризно протянул Серёжа, но сам стал двигаться навстречу пальцам. Внутри у него, напротив, было горячо, узко, и так хорошо, что у Олега почти не осталось терпения на подготовку. — Прости… Боже, какой же ты красивый,— сказал он, совершенно не к месту, но Серёжа только улыбнулся — он, видно, любит комплименты и хочет слышать их в постели, но у Олега сейчас в голове так много всего и вместе с тем ничего, что могло бы хоть сколько-нибудь описать Серёжину красоту и Олегово удовольствие. — Иди ко мне, — улыбнулся ему Серёжа, и Олег снова послушался. Серёжа прогнулся, закинул коленки ему на плечи, обвил руками шею, еще раз поцеловал и всем телом подался навстречу. Олег приставил рукой стоящий до боли член, толкнулся слегка, замер, следя за выражением Серёжиного лица. Тот зажмурился, закусил губу, вцепился коготками в спину, вжимая Олега в себя. Олег уткнулся в шелковые волосы, опутавшие его облаком одеколона. Чуть подождав, начал двигаться, медленно, по чуть-чуть, пока Серёжа поскуливал ему в ухо. — Больше, чем я думал, — простонал он сквозь сжатые зубы. — Но не вздумай извиняться! Он нетерпеливо двинул бедрами навстречу — Олег одним рывком оказался внутри, мучительно застонав. — Вот так, — с улыбкой проговорил ему на ухо Серёжа. — Сейчас, я только привыкну к твоему шикарному члену, и нам с тобой будет так хорошо… Чуть переведя дыхание, Олег стал двигаться — плавно и глубоко, постепенно наращивая темп. Серёжа гладил его по волосам и плечам, впивался коготками, постанывал, отрывисто ругался и прикусывал за ухо, все больше распаляясь. Вслед за ним распалялся и Олег, движения становились все жестче, отрывистее. Он боялся сделать Серёже больно — но тот лишь двигался сильнее и шептал что-то бессвязно-ободряющее; а животные хлюпающие звуки сводили с ума. Сдерживаться не осталось сил — и Олег кончил с глухим стоном. Оторвавшись от Серёжи, он упал на подушку рядом, чувствуя себя совершенно выжатым и в состоянии шевелить лишь глазами, наблюдая, как Серёжа несколькими резкими движениями доводит себя до разрядки. Он даже кончал красиво — тело изящно выгнуто, длинные ресницы дрожат, рот жадно, широко раскрыт, хватая воздух. Лишь его стон — слишком громкий, низкий, похожий на рычание — контрастировал с картинкой, вместе с этим придавая происходящему трогательную искренность. — Не возражаешь? — охрипшим голосом произнес Олег, доставая из тумбочки пачку сигарет с воткнутой за целлофановую обертку зажигалкой. Серёжа приоткрыл глаза и молча помотал головой. В комнате совсем стемнело, и Олег едва мог различить в воздухе белые облака дыма, поднимавшиеся к потолку. Курение после секса было удобной привычкой, которая помогала избежать неудобных разговоров о чувствах и немного отдохнуть, прежде чем одеться и уйти. — Олег? — раздался сбоку тихий голос, напоминая, что в этот раз — все по-другому. Олег раздавил сигарету в пепельнице на тумбочке и повернулся, готовый к неудобным разговорам. Но Серёжа лишь спросил: — Там случайно не осталось еще пасты?.. Олег зажег настольную лампу, и комнату залил неяркий желтый свет. Он сидел на краю кровати и снова курил, глядя, как Серёжа в его футболке и трусах жадно ест подогретые макароны. От грязной тарелки, поставленной на пол рядом с кроватью, стало почти физически больно, но не хотелось ради таких мелочей портить момент. — Спасибо, — проговорил Серёжа, подползая на край кровати и потянувшись к Олегу, чтобы поцеловать. На мгновение показалось, что лицо его исказила гримаса боли — но когда Олег оторвался от его губ и посмотрел на Серёжу, ничего словно и не было. — Можно я останусь? — тихо спросил он. Олег кивнул в ответ. «Почему мы только не встретились раньше, — только и пронеслось в голове. — Почему я не был с тобой все эти годы, защищая от всего, что могло случиться?» Олег и не заметил, как заснул, пока тонкие пальцы гладили его по волосам, легонько касались лица, шеи, груди. Летняя ночь промелькнула быстро, но раннее солнце не разбудило его в объятиях Серёжи, пока от Московского вокзала уходил поезд Санкт-Петербург — Ростов-на-Дону.