Мотыльки

Олег вытянул руку и раскрыл ладонь — на ней, словно припасенный сюрприз, лежала маленькая пластмассовая коробочка. Осторожно, будто жучок был живым и мог укусить его за пальцы, Амир взял коробочку, не коснувшись при этом Олеговой кожи. — Когда будешь готов, нажми здесь, — медленно проговорил Олег по-арабски, показывая на маленький переключатель сбоку, — а потом здесь, эту кнопку. Понял? Амир кивнул и облизнул пересохшие губы. Его огромные черные глаза маслянисто блестели в золотой вечерней дымке. — Будь осторожен, — продолжил Олег. — После того, как нажмешь кнопку, сигнал нельзя будет отменить. У тебя будет около десяти минут до того, как ударят ракеты. Пара высокоточных снарядов попадут в штаб, где соберутся главари пяти самых крупных террористических группировок Сирии, а наемники зачистят то, что останется после взрыва. Главное, чтобы наводящий жучок сработал в непосредственной близости от цели — тогда операция пройдет чисто и практически без жертв среди мирных жителей. Именно поэтому Олегу понадобился двойной агент — приближенный к лидерам исламистов, кто-то, кого подпустят достаточно близко к месту завтрашней встречи. И ему посчастливилось найти Амира — молодого боевика, который хотел совсем другой жизни. — Ты уверен? — задал Олег вопрос, который, на самом деле, не требовал ответа. — Ты понимаешь, что, скорее всего, погибнешь? Другие могут что-то заподозрить и убить тебя, когда попытаешься уйти. Амир лишь выпрямился, тряхнул копной курчавых черных волос, с вызовом глянул прямо Олегу в глаза. — Я все понимаю, — сказал он. — И я сделаю это ради своей страны. Жить вот так — это не жизнь. Сколько ему? Восемнадцать? Меньше? Олег знал, что сейчас Амиру страшно до одури; в его взгляде и жестах он различал те же почти невидимые знаки, которые прятали молодые ребята-наемники за лихой бравурой. И завтра, когда он останется один, будет еще страшнее. Настолько, что он может передумать — и план скомкается в кровавое мессиво, когда войска начнут палить без разбора. Олегу хотелось взять юношу за руку, крепко сжать его пальцы, успокоить и пообещать, что все получится. Но он прекрасно понимал, что делать этого не стоит, так что просто сказал: — Мы отомстим за нее. Амир кивнул. Олег знал, что его мать казнили боевики за нарушение законов шариата — жестоко и варварски, забив камнями; а сына отправили учиться резать глотки неверным. Но искра сопротивления не погасла тогда вместе с ней, а ярко разгорелась в ее сыне. На кухне повисло молчание, уличный шум с раскинувшегося под окнами рынка стал почти оглушительным. Смуглый юноша потупил глаза, разглядывая передатчик, а Олег не знал, что еще сказать человеку, которого отправляешь на смерть. Фанерная дверь хлопнула об стену, и в дверях появился Вадик с пакетом в руках. — Ебучая жара, — пробормотал он, но тут заметил гостя, растянулся в улыбке и добавил приветствие на арабском. Амир суетливо вскочил со стула, сунул жучок в карман и проскользнул к выходу. Олег встал и направился следом. — Удачи, — сказал он на прощание по-английски. Раньше английский преподавали в школах — и для молодых сирийцев это был язык другого мира, мира свободного будущего, которое отобрали исламские фанатики. Юноша улыбнулся в ответ — искренне, сияюще — и скрылся за дверью. — Сорри, я думал, вы уже все, — пожал плечами Вадик. — Ну как там наши дела? — Все идет по плану. Олег достал из кармана пачку сигарет, по привычке протянул было Вадику, но тут вспомнил, что тот уже недели две как бросил и стойко держался. — Угу, а при коммунизме вообще все будет заебись, — хохотнул Вадик, ставя пакет на стол. — Там, наверное, не надо будет умирать. — Что? — нахмурился Олег, запалив сигарету. — Да так, вспомнилось. Чай будешь? — Буду. Опять сладостей на рынке набрал? — Не говори, что собирался кашеварить перед операцией, Поварёшкин. Я твою стряпню обожаю, но нам завтра вставать хрен знает во сколько. Вместо ответа Олег затянулся. Восточный вечер сгорал стремительно, и золотой свет, только что стекавший по стене напротив, уже почти иссяк. Олег молча смотрел, как льется из пластиковой бутылки вода в жестяной чайник с облупившейся краской, как щелкает пару мгновений вхолостую газовая горелка, пока под чайником не расползается наконец голубое пламя. — Как думаешь, сможет он? — спросил вдруг Вадик, глядя куда-то в окно на темнеющее небо. — Не сдаст нас своим, чтобы выслужиться? — Не знаю, — пожал плечами Олег. — Не думаю. В любом случае, мы рискуем меньше, чем он. — Да и кто станет жалеть каких-то сраных наемников, — нехорошо ухмыльнулся Вадик. — Ладно, главное, что завтра все кончится. Не могу больше здесь сидеть, мозги уже спеклись. Олег кивнул. Все ребята устали от работы в Сирии, он и сам едва держался. Здесь много что изматывало — зной, колючий песок, бытовое убожество — но больше всего его почему-то терзало здешнее небо, бескрайнее и необозримое, которое не в силах были скрыть чахлые деревца и невысокие домики. Оно неотступно нависало, выжигало солнцем, ослепляло буйством красок; и Олегу казалось, будто он живет в свете сотен прожекторов, а любой в этом свете видит, что он — чужой здесь. — Уже решил, куда потом поедешь? — спросил он, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу из жестяной банки. — Ага, в Питер хочу махнуть. — В Питер? Я думал, заглянешь домой, к своим. — Не-е, — покачал головой Вадик. — Из одной депрессивной дыры сразу в другую — это даже для меня перебор. Так и спиться недалеко. Он снял с плиты свистящий чайник, залил два чайных пакетика кипятком, оставив в Олеговой чашке место для воды из холодильника — сам-то Вадик как заправский араб пил крутой кипяток даже в сорокоградусную жару, уверяя, что это помогает охладиться. Поставил чашки на стол, достал из черного пакета пластиковые коробки с пахлавой, орешками в сахаре и цветастыми, блестящими от сахарной корки корзиночками из теста, название которых Олег так и не запомнил. — А моим хватит и банковского перевода, — закончил Вадик, присаживаясь напротив за хлипкий столик. Олег видел его семью на фотографии: двое почти неотличимых мальчишек, белобрысых и ясноглазых, еще один — поздний подарок — на руках у матери, хрупкой усталой женщины, и рядом с ней — отец семейства, грузный розовощекий мужчина с тяжелым взглядом. А позади матери, будто прячась — сам юный Дракон, еще без расписанной шеи и осколочного шрама поперек брови. Глядя на такую большую семью, Олег не мог не чувствовать укола зависти, и даже слушая истории про Вадикова отца (любителя выпить и поучить домашних кулаками), не мог не думать: «Зато не детдом». — Ладно, а почему именно в Питер? — Олег опрокинул чашку, запивая невыносимую ореховую сладость. — Там хоть нет этого гребаного солнца, — засмеялся Вадик и потянулся за чайником — благо, тянуться на крохотной кухне было недалеко. — А еще у меня в Питере, скажем так, постоянные клиенты. Ты же не думал, что я только твой? — Ни в коем случае, — вскинул руки Олег. Странно — он никак не мог решить, куда податься после операции, но о Питере почему-то даже не подумал. «Мамин город», — всплыли вдруг в памяти слова. Интересно, как там сейчас, в конце мая? Может, почти так же жарко, как здесь, а может — туман и стена дождя. Олег полез в пачку за новой сигаретой. — Кстати, могу замолвить за тебя словечко, — заметил вдруг Вадик, облизывая липкие от сахара пальцы. — Им толковые ребята всегда нужны. — Нет, спасибо. Я бы отпуск взял, если честно. А если совсем честно, Олег хотел бы, чтобы этот отпуск стал бессрочным — хотя и весьма смутно представлял, чем мог бы заняться помимо убийства людей. Может, открыл бы маленькое кафе, где сам бы готовил — дурацкая мечта, на которую он даже начал откладывать деньги. А еще хотелось повидать мир, что-то помимо бескрайних песков. — Отпуск — это хорошо, тебе не помешает. Поехали со мной в Питер? Выспишься, отдохнешь, погуляешь. Найдешь себе мальчика, который не будет исламским террористом-смертником, — подмигнул Вадик. Олег уставился в ответ тяжелым взглядом, но тот даже не подумал смутиться. — А ты? — А я не устал. У меня бабло всегда в приоритете, ты же знаешь. Хочу жить хорошо, и чтобы мои хорошо жили. Олег вспомнил троих мальчишек с фотографии. «Они меня обожают, — сказал ему как-то Вадик про братьев. — Только вот зря». Расплавленное солнце упало за горизонт, и крохотное пламя на конце Олеговой сигареты вспыхнуло на потемневшей кухне, будто пойманный светлячок. Из открытого окна послышался протяжный, заунывный призыв муэдзина к вечернему намазу, усиленный громкоговорителем. Олег вздрогнул — сколько ни жил в Сирии, а к этому звуку привыкнуть не мог; и всякий раз, слыша над городом этот тревожный зов, чувствовал тоску и холодок по коже. — Что ж, почему бы и нет, — проговорил он, едва на улице стихло. — Поехали в Питер. — Решено, — улыбнулся Вадик. — Только умоляю, сбрей эту жуткую бороду, а то нам квартиру ни за что не сдадут.

***

Олег проснулся за полдень с немилосердно гудящей головой и привкусом горечи на языке. За время работы на Ближнем Востоке он сильно подрастерял форму — с алкоголем там было туго, и теперь даже пара коктейлей валила с ног, будто девочку-старшеклассницу. Увидев распахнутую дверь в пустую Вадикову комнату, Олег ощутил жгучий приступ стыда — они с Серёжей за время своего «медового месяца» просто выкурили его из дома. Надо бы что-то с этим решать — да и не только с этим. Воспоминания прошлого вечера вернулись разом, обступили тесной толпой. Думать о вечеринке было приятно — Серёжа, такой красивый и тонкий в его руках, неоновые всполохи на дико разметавшихся рыжих волосах, сияющий Серёжин взгляд и совершенно счастливая улыбка. Но тут же на память приходила и другая картинка: растерянно, даже испуганно замерший Алтан и Серёжа, прильнувший к его губам. И кроме возбуждения, картинка эта поднимала в душе смутную тревогу. Олег все твердил себе, что это просто невинная выходка, вызванная жарким танцем и шотами, но тот поцелуй не выглядел ни невинным, ни случайным. Олег прошел на кухню, вскипятил чайник, высыпал в кружку две ложки растворимого кофе и столько же сахара — лучший похмельный завтрак. Он все никак не мог понять, как относится к произошедшему. Раньше он не особо задумывался об отношениях этих двоих, да и не было в том нужды — у них с Серёжей все разгорелось быстро и бурно, первые дни они не могли оторваться друг от друга, и в жизнях обоих, казалось, совсем не осталось места ни для кого другого. Но чем больше Олег думал об этой «дружбе», тем более странной она ему казалось. С удивлением он дал определение новому для себя чувству — очевидно, это была ревность, закономерное желание ни с кем не делить Серёжу. Однако Алтана Олег не винил — а увидев его согнувшуюся, зябко подрагивающую фигурку на ступенях клуба, почувствовал только острую жалость. В том, как Алтан смотрел Серёжу, было столько боли и смятения — даже не верилось, что Серёжа способен кого-то так мучить. Олег не радовался этим открытиям, но все же решил разобраться в происходящем — ради своей новой жизни. Так что, глотнув своего мерзкого кофе, потянулся за телефоном. Серёжа, казалось, тоже мучился похмельем — под массивной леопардовой оправой темных очков прятались усталые глаза и потемневшие круги на тонкой коже. Он был молчаливее и апатичней обыкновенного, и после обеда в кафе они отправились пройтись по Дворцовой набережной. Серёжа в жару потянулся к воде, а Олег по-прежнему чувствовал себя в Питере неуклюжим туристом, готовым идти, куда скажут. Была суббота, и центр заполонили отдыхающие — семьи с детьми, колясками и собаками, но Серёжа упорно брел вперед, наперерез толпе. Он вновь нацепил огромные очки, и взяв Олега под руку, прильнул к нему всем телом. Олегу казалось, что они притягивают любопытные взгляды со всей набережной; и взгляды эти, разобрав все нюансы, становились ядовитыми. Двое девочек-подростков прошли мимо, косясь и хихикая. Пожилая женщина отвела глаза, сжала тонкие губы и дернула внучку за руку, стремясь скорее протащить ее мимо. От всего этого Олегу стало не по себе. Одно дело — откровенные танцы и даже поцелуи в темном клубе, и совсем другое — прогуливаться под ручку посреди бела дня, слыша презрительное шипение за спиной. — Серёж, может, не будешь так ко мне прижиматься? — негромко проговорил он. — Мм? — Серёжа повернулся к нему, вынырнув из размышлений. — Почему? — На нас люди пялятся… Серёжа недовольно цокнул. — Олег, это Питер, уверяю тебя, здесь всем плевать. Или ты меня стесняешься? — Нет! Конечно, нет, — пристыженно пробормотал Олег. — Прости. Он крепче прижал Серёжу к себе, чувствуя себя жалким параноиком. Тот явно обиделся, и все же, Олег был не в силах откладывать задуманный разговор. — Слушай, Серёж, — начал он. — Я тут подумал, а почему бы нам не съехаться? Не хочешь перебраться ко мне? Серёжа остановился, явно удивленный услышанным. — К тебе? — недоверчиво качнул головой он. — А как же Вадик? — А он переедет к Алтану. Так будет правильно, тебе не кажется? Серёжа хмыкнул и вскинул подбородок. — Ну уж нет! Это моя квартира, и я не для того ее обставляю, чтобы туда переехал какой-то Вадик. Олег был наслышан об идеальной квартире на Невском, так что не думал, что будет легко. Надеялся лишь, что окажется для Серёжи ценнее вида из окна. — Тогда, может, попросим Алтана поискать себе другую квартиру? — Он уже за эту платит, — недовольно пробормотал Серёжа. Они остановились посреди моста, оперевшись на кованую решетку. Здесь, на возвышении над рекой, дул приятный прохладный ветер, подхватывал Серёжины волосы, вскидывал вверх, играя с ними. Олег чуть помолчал, глядя вдаль на сияющий шпиль Петропавловской крепости. — Я думаю, мы вдвоем смогли бы потянуть хорошее жилье, — осторожно заметил он, глядя вниз на водную гладь. — Не факт, что именно эту квартиру, но все же… Серёжа стянул очки, гневно сверкнул глазами. — А если я хочу именно эту? Это мой дом, моя жизнь, и меня все в ней устраивает. И Алтана, раз он платит, тоже. Поверь, я его не заставляю. «А где мое место в твоей жизни?» — подумал было Олег, но проглотил этот вопрос. — Тебе и не нужно его заставлять, — сказал он вместо этого. — Как ты думаешь, почему он живет с тобой и почему платит за все? — Потому что мы друзья, — недоуменно проговорил Серёжа, будто не понимая, зачем объяснять такие прописные истины. — И мы работаем вместе, так что всем так удобнее. А платит, потому что у него денег навалом, богатые родственники, все дела. — Друзья так себя не ведут, Серёж, — Олег горько усмехнулся. — Разве ты не видишь, как он смотрит на тебя? С каким вниманием и… болью? Тебе не кажется, что Алтан в тебя влюблен? Серёжа умолк на пару мгновений, будто впервые всерьез задумавшись над этой мыслью, но в ответ только рассмеялся. — Не знаю, может и так, — он деланно пожал плечами и свесился вниз к воде. Рыжие волосы вспыхнули на солнце, подхваченные новым порывом ветра. — А что с того? Или ты ревнуешь? Не стоит, для меня он просто друг. — Поэтому ты целуешься с ним? — не удержался Олег. Серёжа расхохотался в голос. — Это была просто шутка, Олег! Мы напились, и я решил тебя подразнить! У-у, не знал, что ты у меня такой ревнивый. Знаешь, это даже заводит! — Погоди, — прервал его Олег, пытаясь вернуть разговору серьезный тон. — Скажи, у вас что-то было? Помимо вчерашнего поцелуя. Серёжа поскучнел, явно раздраженный вопросами. — Было пару раз, — недовольно проговорил он. — Уверяю, ничего серьезного. И Алтан это понимает, он же не идиот. Как бы там ни было, это все в прошлом! Сейчас мне нужен только ты. Олег почувствовал, что на душе чуть-чуть прояснилось. Но все же, этот разговор стоило довести до конца. — Рад слышать, — улыбнулся он Серёже. — И раз это так, почему бы каждому из вас не начать жить своей жизнью? — Не понимаю, чего ты от меня-то хочешь? — нахмурился Серёжа. — Я вот как раз живу, с тобой гуляю. А если он продолжает по мне страдать, это его проблемы. Олег почувствовал болезненный укол от такой черствости, пусть она его и не касалась. Серёжа понимает, что манипулирует чувствами Алтана, не может не понимать. — А ты не думаешь, что поступаешь с ним жестоко? — напрямую спросил Олег. — Что используешь его, живя вместе и позволяя оплачивать твои счета? Серёжа развернулся к нему, и по его взгляду Олег понял, что попал прямо в точку. Правда, удовольствия ему это не принесло. — С чего ты решил, — проговорил Серёжа негромко и медленно, — что имеешь право учить меня? Пару раз потрахались — и все, ты возомнил, что отлично меня знаешь? — Нет, Серёж, — попытался прервать его Олег, но тот лишь повысил голос. — Где мне жить, с кем дружить и как оплачивать свои счета? — продолжил он гневно, почти крича. Прохожие стали на них оборачиваться, и Олег почувствовал, что готов провалиться под мост, прямиком в реку. — Я не пытаюсь тебя учить, — проговорил он и попытался взять Серёжу за руку. — Я просто хочу как лучше. — Хочешь как лучше, а сам стыдишься идти со мной рядом, — Серёжа вырвался и отступил назад, злобно хохотнув. — Нет уж, мой дорогой, оставь свои нравоучения при себе. Развернувшись, он затерялся в толпе, идущей с моста, растаял под растерянно застывшим взглядом Олега. Как и множество ночей ранее, этой Олег проснулся от кошмара. Обхватив голову пальцами до боли, он взъерошил волосы и сжал воспаленные веки. Как будто это могло помочь, стереть картинку, выжженную на сетчатке: небрежно лежащие на земле части тела и пустой невидящий взгляд черных глаз, устремленный в безжалостно-солнечное восточное небо. — Ни следа боевиков, — зло выговорил Вадик, опустив штурмовую винтовку. — Ни машин, ни людей, ни оружия — ни хера. Походу, мы только что расхерачили ракетами обычный жилой дом. Олег опустился на корточки и закрыл глаза мертвой голове Амира. — Все-таки предал? — Вадик хмыкнул, подойдя ближе. — Может быть. А может, его раскрыли. В любом случае, казнили — демонстративно, специально для нас. Олег поднялся и пнул маленькую черную коробочку, брошенную возле тела. Передатчик активировали в обычном жилом районе — пожертвовали сотней сирийцев, чтобы вызвать раскол между сирийскими властями и союзниками, которые только что разбомбили мирных жителей. — На такой случай мы и нужны, — процедил сквозь зубы Олег, стараясь не слушать ропот и ругань ребят позади. — Просто сраные наемники. Виновными в этой трагедии станут именно они — тупые, жестокие отморозки, непонятно на кого работающие; а благородные государственные мужи лишь умоют руки и выразят свои соболезнования. Только Олегу от произошедшего вряд ли когда-нибудь удастся отмыться.