Шкура

      Нападение у Хижины Чудес показывают по всем новостям: для маленького, тихого городка это серьезное потрясение, и случай обсуждается на каждом шагу. Убитыми оказались четверо мужчин, ранее судимых за многочисленные осквернения могил, поджоги и нападения, и ты позволяешь себе почувствовать себя чуточку лучше. Трое скончались на месте, четвертый не доехал до больницы, у всех десятки рваных ран по всему телу, порваны трахеи и вспороты животы, Зверь их не пощадил.       Ты с окоченевшими конечностями рьяно просматриваешь новостные сводки, боясь, что жители потребуют вызова служб по отлову диких животных и начнут охоту, но они не только воспринимают случившееся, как "чудесное спасение детей", так и воздвигают статую Зверю посреди города. Ты окончательно убеждаешься, что в городе одни идиоты.       Ты не знаешь, что чувствовать к Зверю. Ты привык проклинать его во всех бедах, презирать, но никак не благодарить. Спасение детей не перечеркнуло месяцы ненависти, но значительно пошатнуло твое восприятие, и ты не знаешь, как быть. Ты заглядываешь в зеркало, впервые подходишь к нему и снимаешь накинутую поверх ткань, заглядываешь в глаза, карие, отдающие желтизной, пытаешься заглянуть в Зверя, будто оставшись сейчас с ним сейчас один на один. Так ли чужи эти глаза на твоем лице? Ты не ощущаешь чужого присутствия, здесь лишь ты, дрожащие веки, полопавшиеся капилляры и темные мешки на фоне янтарных радужек.       Из сада слышны шаги, и ты с раздражением отлипаешь от зеркала. Ты скоро вокруг дома колючую проволоку натянешь, ей богу, ты живешь в лесу не для того, чтобы наведывались каждые три дня, у тебя не проходной двор. Ты распахиваешь дверь, вертя на языке проклятия, но на пороге Мэйбл и Мэйсон с поднятой рукой для стука.       — Дети? — удивляешься ты и смотришь на часы, почти девять.       — Привет, дядюшка Приятель! — обнимает тебя девочка, — можно мы будет звать тебя дядя Приятель?       — Нет, это странно.       — Согласен, — говорит Мэйсон.       — Прости, что без предупреждения, мы торопились. А почему это у тебя под дверью? Это твой завтрак? — она указывает на труп сово-коровы на коврике.       — Точно нет, — морщишься ты, берешь птицу (птицу ведь?) за хвост и выкидываешь в кусты. Нужно запретить гномам подкидывать тебе под дверь всякий мусор.       — А чем ты питаешься? — спрашивает с интересом мальчик, и ты задумчиво чешешь щетину.       — Ну, овощи всякие, фрукты. Мясо люблю, — что они ожидают услышать? Что ты рыскаешь по лесу и жрешь каждую попавшуюся падаль, запивая утренней росой? — А вот молочку не очень, с ликантропией у меня появилась непереносимость лактозы.       Их животы урчат.       — Вы завтракали хоть?       Они качают головами, и ты вздыхаешь, открывая им дверь. Дети сразу бегут на кухню и усаживаются за стол, притащив еще один стул из прихожей. Ты заглядываешь в холодильник, размышляя, что им дать. Ты не готовился к приходу гостей, приготовил бы им геркулес или драников, но тебе лень, потому берешь сковородку с оставшимися с вечера остатками жареной картошки и курицы и греешь. Не забываешь дать каждому по огурцу, растущий организм и все такое. Себе ты лишь налил воды и сел напротив. Дети как с голодающего Поволжья мгновенно сметают еду и разваливаются на стульях, причмокивая. Ты приносишь им с вешалки постиранную одежду в пакете.       — А, зачем пришли-то! — вспоминает Мэйбл, — покажи нам волка!       Ты давишься водой.       — Исключено, — строго говоришь ты.       — Ну, дядя Приятель, ну пожалуйста!       — Нет и точка, вчера вам повезло, что Зверь не порвал вас…       — Зверь?       — …и я не стану намеренно подвергать вас опасности.       — Но ты не подверг нас опасности вчера, — возражает Мэйбл, — ты спас нас от нее. Ты мог убить нас как тех плохих людей, но ты этого не сделал.       Тебе… нечем крыть.       — Я не хочу проверять, — менее уверенно говоришь ты.       — Пожалуйста, дядя Приятель, я уверен, ничего страшного не случится! — умоляет Мэйсон и оба строят тебе щенячьи глазки.       — А если случится? Что если он будет сегодня другого мнения и решит, что вы ему надоели? Предлагаешь мне идти к вашим дедушкам и рассказывать им, что я убил их детей?       Они стыдливо опускают глаза в пол.       — А если мы тебя свяжем? — тихо спрашивает мальчик.       Ты задумчиво наклоняешь голову. Волк хоть и сильный, но все еще животное, ограниченное и смертное… Нет, ты вообще не должен думать над этим, отругай детей, присеки мольбы и выстави за дверь. Но если это сработает, если Зверь действительно проявит сострадание, это откроет новые ворота, о которых ты и не думал, и поможет в изучение проклятия. Если, конечно, он не рассердится на оковы и не сорвется с цепи.       — Ну, если только свяжите очень крепко и возьмете оружие… — неохотно говоришь ты, но детям этого достаточно.       — Спасибо, спасибо! — радостно взвизгивает Мэйбл и крепко обнимает тебя, Мэйсон тоже оживляется:       — Чем мы тебя свяжем? Веревкой? Канатами? Кандалы? У тебя есть кандалы?       — Кандалов у меня нет, но есть старые цепи в гараже, — они остались у тебя после погрузки машины, вещи не помещались в багажнике, и ты натянул их, чтобы не вывалились.       Дети стремглав бегут в гараж, ты убираешь со стола посуду и идешь за ними. Когда ты приходишь, они уже во всю копаются в твоих веща.       — Они тут? — крякает Мэйбл, с головой залезшая в ящик с инструментами.       — Ой, что это? — Мэйсон достает из одной из коробок твои старые водительские права. Ты быстро их выхватываешь и закрываешь коробку с документами.       — Не лезь туда, — строго говоришь ты. Прошло два месяца, а ты до сих пор не разобрал часть вещей. Но у тебя обычно нет детей, которые везде суют свой любопытный нос.       Ты достаешь из шкафа цепи и задумчиво обводишь помещение взглядом. Прикинув варианты, вы в итоге решаете привязать тебя к гаражным воротам. Пайнс справляются неплохо («Прадядя Стэн научил!», — хвастается Мэйсон), стараетесь связать так, чтобы после ты не очнулся с переломанными костями. Одежду ты снял и на тебя накинули покрывало. Ты навскидку дергаешь цепи, держат.       — Ты обращаешься как в фильмах? Нам надо закрыть глаза? Сегодня хорошая фаза луны?       — Без понятия, — честно признаешься ты.       — Так как ты тогда обратишься?       — Ну, обычно я обращаюсь, когда очень напуган или зол.       — Ты чувствуешь себя напуганным?       Ты смотришь на двух детей с бейсбольной битой и абордажным крюком, оба в слишком больших бейсбольных шлемах и с привязанными к телу подушками.       — Не особо.       Мэйсон задумчиво стучит по подбородку.       — Давай тогда разозлим, — снова задумывается, — э-э, когда ты только устроился в Хижине Чудес, ты мне сначала не очень нравился, — он выглядит сконфуженным и поглядывает, взбесило ли тебя это.       — Знаю, — невпечатленно говоришь ты.       — Ой, правда?..       — О, знаю, знаю! — воскликивает Мэйбл, — от тебя так несет, что когда ты идешь мимо цветочного магазина, цветы вянут!       Ты прыскаешь со смеху. Дети, видимо, считают это за раздражение и давят с новой силой.       — Ты такой страшный, что гремоблины тебе в глаза смотреть бояться!       — Ты такой старый, что у твоих морщин есть морщины!       — Разговоры с тобой напоминают мне поездку на стэноваре, тоже блевать хочется!       Ты громко хохочешь.       — Эй, ты должен злиться! — ругает тебя девочка.       — Извини, дитя, у вас пока не такой острый язык, как у Стэна. Но продолжайте в том же духе.       — Может ты попробуешь, ну не знаю, призвать к своему нутру или типо того? — предлагает мальчик, — в фильмах оборотни просто кричат и перевоплощаются.       Кричать уж ты не будешь, а вот заглянуть в себя можно попробовать. Ты закрываешь глаза и глубоко вздыхаешь, стараясь найти то, за что можно зацепиться.       — Ты уже начал? — шепчет Мэйбл.       — А ну цыц.       «Давай, [Т/и], раз плюнуть. Все равно что двигать руками и ногами – не думай, а делай».       Ты представляешь, как твои мышцы двигаются, как скрипят кости в каждый из множество тех раз, как грубеют ногти, покалывает в пальцах. Как тело окутывает тепло, а вокруг плеч и шеи появляется давление, все сильнее и сильнее, настолько, что стало некомфортно, и ты с рыком дергаешься, но что-то держит.       Ты паникуешь, не понимаешь, почему не можешь двигаться, бьешься, как птица в клетке, но тело туго натягивают звякующие оковы. Почему ты заперт? Место пахнет берлогой, почему связан и есть посторонние. Ты громко рычишь, но затем принюхиваешься и оскал вздрагивает. Это те щенки.       Они что-то говорят и медленно приближаются, высоко над головой поднимая палки. Ты наблюдаешь за ними и через какое-то время изучения тебя в ответ, они бросают их. С кряхтением помогают тебе освободиться, и ты нетерпеливо выскальзываешь из-под ткани и тянешься. Так-то лучше.       Маленькие неуверенно жмутся в сторонке, и ты идешь к ним, виляя. Они радостно кричат и вешаются на твоей шее. Короткошерстный что-то кричит и убегает, а возвращается с кусками тряпок, которые сует под мышку.       Ты ложишься и позволяешь им вскарабкаться тебе на спину и, когда они садятся поудобнее, встаешь и бредешь наружу. Снаружи тепло, и ты нюхаешь воздух, перепрыгиваешь через забор и бежишь по знакомому пути.       Дети вцепляются тебе в гриву, визжат, ты ускоряешься. Несешься по лесу, перепрыгиваешь через бревна и кочки, под лапами ветер. Ты мельком поглядываешь на детей, не свалились ли, но держаться они крепко и наслаждаются поездкой не меньше тебя, а то и больше.       Вы оббегаете пол леса, гоняете диких птиц, преследуете рогатых русаков, любуетесь видом на город. Возвращаетесь вы спокойным шагом, ты позволяешь маленьким хлопать тебя по бокам и вести. Ты останавливаешься как вкопанный, когда понимаешь, что они привели тебя к месту драки.       Ты пятишься, и они спрыгивают, длинношерстная достает знакомую палку и хлопает себя по коленям. Пока один принимается чесать твою шею, второй снова вскарабкивается тебе на спину и балуется. Их компания приятная, хорошие щенки. Надоедливые немного, но хорошие.       Ты поднимаешь голову и испытываешь немалые облегчение и шок от вида Пайнс, довольных, сидящих неподалеку от Хижины. Мэйсон протягивает тебе кулек одежды, и ты поспешно одеваешься.       — Спасибо, дядюшка Приятель, это было так весело! — говорит Мэйбл.       — Что было весело?       — Как ты покатал нас!       Ты таращишься на них. Он… покатал их? Ты помнишь чувство бега и пробуешь вкус обветренного языка, но знать, что в этот раз пальцы покалывает не от погони, а пробежки…       — Наверное, нам стоит вернуться – прадяди будут волноваться, — говорит мальчик.       — Погоди, вы им даже не сказали, что уходите что ли? — строго спрашиваешь ты, и у них хватает совести выглядеть виноватыми.       — Мы были немного взволнованы перспективой снова увидеть волка, — признается он. Учитывая их родственную связь с Фордом ты можешь это представить, наверняка даже проснуться толком не успели, как выскочили за порог.       Ты ведешь их к дому. Ты контролируешь, что каждый из перепуганных членов семьи уведомлен о прибытие (много крика про вчерашнее неудавшееся похищение, потому ты можешь понять обеспокоенность), придумываешь какую-то отмазку про севший телефон, почему сам не мог взять трубку. Их хотят наказать, но ты вступаешься, говоря, что дети просто перевозбудились и хотели еще раз меня поблагодарить (и про то, что на них и так за последние дни много свалилось), и прадяди нехотя отступают.       — Мне рассказали о случившемся, — подошел к тебе Форд после того, как дети ушли к себе, — это ужасно. Спасибо большое, что приютил их, — горячо поблагодарил он тебя, сжимая твою руку в своих, и ты покрылся румянцем.       — Пожалуйста. Они в порядке? — чуть охрипшим голосом поинтересовался ты.       — Они мертвы.       — Чт… Да не похитители, дети!       — Ах. Да, более чем. Веришь или нет, но с ними случалось и похуже.       Перекинувшись еще парой фраз и пообещав завтра встретится на работе, Форд спускается вниз, а ты направляешься к двери.       — Подожди!       Ты оборачиваешься и видишь Стэна. Он выходит вместе с тобой на крыльцо с двумя банками питт-колы и жестом просит сесть на диван.       — Я чувствую, что недостаточно поблагодарил тебя вчера, — говорит он, садясь рядом и протягивая тебе содовую.       — Все нормально, — заверяешь ты его и нюхаешь предложенное.       — Нет, правда, это очень много для значит, — настаивает он с нехарактерной для него искренностью, — боюсь представить, что бы случилось, не приди ты им на выручку…       — Стэнли, — медленно говоришь ты, опуская банку, и внимательно смотришь на него, — я просто впустил их в дом. Ничего особенного.       Стэн долго смотрит тебе в глаза.       — Я знаю, что ты оборотень.       Ты думаешь, что заледенеешь на месте от холода, брызнувшего по венам.       — Без понятия, о чем ты, — твой голос предательски дрогает.       Стэнли закатывает глаза и откидывается на спинку.       — Брехня, — говорит он.       — Тебе дети сказали? — нет смысла отпираться.       — Что? Нет. Не знаю, почему я удивлен, что они знают, было бы странно если бы не знали. Но нет, они мне не говорили.       Он толкает тебя локтем в бок, и ты вздрагиваешь.       — Да расслабься, я всегда знал и, как видишь, не против, — говорит он, — ну, не совсем всегда, конечно. Я подозревал, но вчера подтвердил.       — Как ты узнал?       — Парень, я не же идиот, — цокает он и загибает пальцы: — видишь в темноте, слышишь все и вся, обшивку мне порвал, – я, кстати, взыму за нее с тебя, – и это не говоря про зубы и странный цвет глаз.       — Нормальный у меня цвет, — возмущаешься ты.       — На первый взгляд, да. Но когда начинаешь сопоставлять с волками, то легко прослеживается сходство.       Ты тяжело вздыхаешь, залпом допиваешь напиток и давишься, когда что-то встало поперек горла. Этим чем-то оказывается персиковая косточка, и Стэн пожимает плечами: «Их фишка».       — Мне вот интересно, а чего ж ты Форду не сказал? — спрашивает он. — Я уже и не надеюсь, что этот идиот заметит. Гений, но порой в глаза долбится и очевидных вещей под носом не видит, особенно когда ослеплен… — он кашляет.       — Ты его будто не знаешь. Как я сказал детям: я не контролирую обращения и все, что происходит после. Последнее, что мне нужно, так это вцепившийся мне в хвост придурок-ученый без чувства самосохранения, с шилом в жопе и серебряными пулями.       Мужчина понимающе кивает. Какое-то время вы сидите в тишине и потягиваете соду, но краем уха ты слышишь, как он елозит и перебирает пальцами по банке, и просто ждешь.       — Э-э-э, я что еще хотел сказать-то, — издалека начинает он, — ты, это, не подумай, что я гомофоб. Может я и стар, но не консервативен к таким вещам, для меня это всегда было нормой.       Ты косо смотришь на него.       — Эм, ладно? — что еще на такое ответить? — Круто, конечно, но при чем здесь это?       — Ну, я, э-э-э, я просто подумал… — мешкается он, — я видел, как ты заглядываешься на покупателей и игнорируешь покупательниц,— бред сивой кобылы, ты ни на кого не заглядываешься, — и сейчас месяц тщеславия или как там его…       — Месяц гордости был в июне.       — Я хочу сказать, что если ты гей, то все нормально. У меня и самого всякое в молодости бывало.       Это было… неожиданно. И странно.       — Ты хочешь пригласить меня на свидание? — прямо спрашиваешь ты.       Стэн смотрит на тебя так, будто это ты сказал какую-то странную хрень, а не он.       — Чего? Нет! — говорит он, — извини, детка, не в этот раз. А вот если решишь наконец спросить об этом моего брата…       Ты стонешь.       — Господи, Стэн, да сколько можно повторять: нет между нами ничего!       — Ага, конечно, а я мистер президент.       Ты машешь на него рукой, объявляя, что дискуссия по этому поводу окончена.