Снотворные.

      Тенма непонимающе выслушивает все слова Камиширо и не сразу понимает, что он собирается делать. Кусанаги и Отори, сидевшие с другой стороны кулис, находятся в таком же состоянии и не решаются даже сообщить о своём существовании, почти не видя происходящего из-за стоявшего посередине сцены актёра. Возможно, оно и к лучшему. В ступоре Тенма наблюдает за тем, как их специальный гость делает петлю и встаёт на табуретку, и тут приходит осознание. Зрачки расширяются от всепоглощающей паники, ноги становятся ватными и он почти не может на них удержаться. Сердце гулко стучит где-то в горле, виски пульсируют, рот сам собой открывается, будто ему хочется что-то прокричать. Все слова перемешиваются между собой, и он молча смотрит на то, как Камиширо пару секунд мнётся, словно думая, точно ли это того стоит. Тенма видит, как табуретка улетает из-под чужих ног, и в кровь наконец-то выбрасывается достаточно адреналина для каких-либо действий.       — Эму, ни в коем случае не выглядывай из-за кулис, поняла!? Даже не думай этого делать, просто сиди там!       Он кричит это во всё горло, желая уберечь наивную и добрую девушку от такого зрелища. Отори просто не выдержит, если прямо сейчас увидит, как режиссёр, которым она так восхищалась, мучается и задыхается в петле. Да что уж там, Тенма и сам едва выдерживает. Одним махом он спрыгивает со сцены и, спотыкаясь, несётся к дереву. Обхватывает ноги Камиширо и поднимает его, чтобы верёвка больше не давила на горло и он мог дышать. Сверху слышится отчаянный кашель, и он не решается даже поднять голову, чтобы увидеть эту искажённую болью гримасу.       — Твою мать, Нене, принеси табуретку и помоги мне, быстро!       Кусанаги кидает взгляд на Отори, безмолвно умоляя её ни о чём не спрашивать. Она сама не видела того, что произошло, но, судя по крикам Тенмы, увиденное ей явно не понравится. Дрожащими руками она хватает первый бросившийся в глаза стул и спускается со сцены, во всей красе видя происходящее. На глаза моментально наворачиваются слёзы, конечности перестают слушаться, мозг отказывается нормально функционировать. Тенма оборачивается, замечает это, паникуя сильнее, и начинает кричать громче в несколько раз:       — Нене, приди в себя, если тебе хоть немного дорога жизнь твоего друга-идиота! Я не смогу держать его вечно, так что просто принеси мне этот ебучий стул! — он перестаёт фильтровать собственную речь, получше перехватывает чужие ноги, подмечая, что кашель Камиширо сходит на нет.       — Хватит на меня, блять, орать! — Кусанаги заливается слезами лишь сильнее, но всё же находит в себе силы, чтобы поднять стул, добежать до дерева и подставить его под ноги своему другу детства.       Тенма быстро поднимает лежащую рядом табуретку, встаёт на неё и отвязывает верёвку от дерева. Следом он не сдерживается и отвешивает звонкую пощёчину несостоявшемуся самоубийце.       — Ты адекватный!? У тебя всё с головой в порядке!? Или ты задницей вместо головы думаешь!? — он хватает стоящего перед собой за плечи и гневно трясёт. — Не думаешь о себе - подумай об окружающих, ты не один в этом парке! И если ты совсем отбитый долбоёб, то я напомню тебе о том, что это парк развлечений, в котором полно детей! Представь, что бы стало с детьми, которые увидели бы болтающийся на ветке труп! Очень весёлое посещение парка развлечений, не правда ли!?       — Почему... Почему ты это сделал?.. — Камиширо чувствует подступающие слёзы и закрывает лицо руками, не желая, чтобы его кто-либо видел.       — А что мне по-твоему надо было делать!? — Тенма прислоняется лбом к чужому плечу и сам плачет от пережитого стресса, осознавая, что криками и обвинениями он делу не поможет. — Ты такой идиот, у меня нет никаких слов. Можно же было нормально сказать нет и спокойно уйти, ну зачем ты всё это устроил...       — Я... Простите.       Камиширо осторожно спускается со стула, снимает со своей шеи верёвку и бросает её на землю. Как же до этого дошло? Он окончательно потерял грань между сном и реальностью и чуть не оборвал собственную жизнь на глазах у всех. Щека горит от недавнего удара, кожу на шее натёрла верёвка, дышать всё ещё сложно. Он оборачивается и смотрит на Чудо-сцену, замечая, как из-за кулис несмело выглядывает розоволосая девушка, чьё обычно улыбчивое лицо так же было залито слезами. Она ведь стояла среди толпы на его шоу, наверняка ждала продолжения, смотрела на него сияющими глазами, и в каком свете он предстал перед ней теперь? Он отворачивает голову, не желая сталкиваться с последствиями своих действий. Внутри разгорается чувство стыда, едкий дым которого заполняет весь организм. Все до единого рыдают в три ручья из-за его жалкой жизни. Стыдно, до ужаса стыдно. Камиширо никогда не хотел этого делать, хотел жить, даже если в полном одиночестве, но сейчас хотелось залечь под землю на глубину три метра. И ведь если бы не Тенма, он бы действительно оказался под землёй без шанса на возвращение. Он сделал это из-за Тенмы, но Тенма его и спас. Смотреть всем присутствующим в лица было страшно до трясучки, хотелось убежать далеко-далеко в неизвестный никому лес и спрятаться под одним из деревьев. Несмело делая шаг вперёд, он прикусывает щёку изнутри, мечтая поскорее уйти отсюда, но чувствует, как его хватают за руку.       — Руи... Не уходи, это слишком грустно... Нам нужно поговорить с тобой... — Отори смотрит на него глазами, полными слёз и надежды. Камиширо чувствует, как всё внутри него с треском ломается.       — Эму... Думаю, нам с Руи лучше поговорить наедине, — Кусанаги кладёт руку на плечо Отори, смотря на своего друга такими же заплаканными, красными глазами. Камиширо стыдно даже смотреть на неё, что уж говорить о диалоге тет-а-тет.       — А мне кажется, что с Руи в первую очередь надо поговорить мне. У меня есть достаточно вопросов к нему и, кажется, его поведение напрямую касается меня, — Тенма смотрит строго, но вовсе не злобно. Камиширо боится его как огня и наверняка вновь упадёт в обморок, если всё же разговор будет именно с ним.       — Пожалуйста, давайте больше не будем ругаться и поговорим с ним по очереди!.. — Отори явно больше не хочет слышать какие-либо крики и перепалки, а потому пытается хоть немного разрядить обстановку и не разжечь новый конфликт.       Руи стоит, подобно безвольной кукле, и ждёт чужого решения. Ему не позволят так просто уйти, избежать разговора с каждым не выйдет ни под каким предлогом. Он смотрит, как все нервно переглядываются, и слышит тяжёлый вздох со стороны Тсукасы, от которого все органы падают вниз, а сердце, похоже, перестаёт биться. Он делает шаг вперёд и берёт Руи под руку. И это именно то, чего так сильно боялся сам Руи.       — Мы постараемся вернуться через полчаса. Пойдём, горе луковое, — Тсукаса мельком смотрит на Руи, утаскивая его в сторону сцены.

***

      Вязкая тишина отдаётся звоном в ушах. Тсукаса смотрит на дрожащего Руи, который, как может, вжимается в эту несчастную лавку за Чудо-сценой. Честно, он не знает ни одной причины, по которой Руи может так на него реагировать, но его становится искренне жаль и он думает над тем, что рукоприкладство у дерева было абсолютно излишним.       — Слушай, Руи, — он замечает, как названный вздрагивает от одного его голоса, и старается говорить тише, чтобы лишний раз не пугать его громкостью, — мне жаль, что тогда я дал тебе пощёчину, но, думаю, ты и сам понимаешь, почему я это сделал. Пожалуйста, успокойся, я не собираюсь больше применять физическую силу, кричать на тебя и всё в этом духе. Давай просто спокойно поговорим, ладно?       Руи не понимает, как себя вести. Он точно не спит, Тсукаса рядом с ним вполне реален и осязаем, говорит с ним спокойно, в какой-то степени даже ласково. Но тогда почему ему страшно? Руи чувствует, что шевелиться может разве что непроизвольно, голосовые связки перестали выполнять свои функции, а дыхание хотелось задержать, лишь бы не издавать лишних звуков. Не хотелось рассказывать ему ни о чём из своей жизни. Рядом с Тсукасой было страшно находиться. Но в то же время к Тсукасе тянуло, хотелось целиком и полностью раскрыть перед ним свою душу, упасть в его объятия и никогда больше не отпускать, не повторять своих ошибок. Как Тсукаса вообще отреагирует на его рассказ? Поймёт ли? Не рассмеётся ли во весь голос? Руи чувствовал себя так, словно идёт по канату над пропастью: один неверный шаг, и он разобьётся на миллиарды осколков. Он хрустит пальцами, нервничая, метаясь в сомнениях, и не может дать ответ даже на такой простой вопрос. К сожалению, он знает Тсукасу. Знает, что он настойчив, и вытащит из него всю правду клещами. Знает, что молчать полчаса не получится.       — Ты же понимаешь, что мы не будем молчать все эти полчаса? Потому что иначе нам придётся остаться здесь на целый час, — Тсукаса выжидающе смотрит на своего собеседника, раздумывая над тем, как же развязать ему язык и стоит ли это делать сейчас.       — Понимаю, — Руи смотрит себе под ноги, сжимая руки в замок.       — Хорошо, я рад, что ты заговорил со мной, — он слегка улыбается, стараясь развеять это напряжение, витавшее в воздухе. — Ты можешь объяснить, почему так сильно нервничаешь рядом со мной? Это правда вводит меня в заблуждение, ведь мы даже не знакомы и я не сделал тебе ничего плохого.       Руи пытается выстроить связную речь в своей голове, и вспоминает о том самом последнем летнем сне. Моментально подступает рвотный рефлекс, он сгибается пополам, прикрывая рот и чувствуя, что через секунду-другую его без шуток вырвет.       — Тише, тише, — Тсукаса кладёт руку на чужую спину, выказывая поддержку, — тебе принести пакет?       Он слегка кивает и краем глаза видит, как Тсукаса убегает. Нет никакой уверенности в том, что стоит ему рассказывать, а что нет. Вся эта история слишком странная и бредовая, и Руи бы с радостью упёк самого себя в дурдом, пока до этого не додумался кто-то другой. Даже он не считает это чем-то нормальным, остальные и подавно покрутят пальцем у виска. Но на самом деле, Руи не хочет уезжать в какой-то там дурдом. Он просто хочет ставить различные шоу, мастерить забавных роботов, закручивать воздушные шары в красивые фигуры, ухаживать за растениями и попросту наслаждаться каждым днём. И он сам лишил себя всего этого простыми снотворными. Тсукаса возвращается обратно и протягивает ему бумажный пакет, в который он сразу же извергает всё содержимое собственного желудка. Его сегодняшний спаситель даёт ему одну салфетку, и он вытирает рот, после кидая её в пакет и сжимая его. Руи не хочет, чтобы так продолжалось и дальше. Не хочет не спать ночами и блевать от одной лишь мысли о Тсукасе. Не факт, что будет лучше, если он обо всём расскажет, но хуже он не сделает точно. Потому что хуже уже некуда.       — Ты как? Нормально себя чувствуешь? — Тсукаса присаживается рядом и обеспокоенно бегает взглядом по чужому лицу, пытаясь понять, не нужно ли бежать ещё и за врачом.       — Всё в порядке, прости за это. Вырвалось, так сказать, — с губ срывается слабый смешок над своим же каламбуром, даже если ситуация вовсе не подходит для этого. Радует, что он хотя бы не разучился шутить.       — Над таким не шутят! — он хочет дать "юмористу" щелбан, но одёргивает себя: обещал ведь, что не будет его бить. — Смотрю, ты уже больше настроен на разговор.       — Может быть... — Руи вздыхает, чуть сильнее сжимая пакет. — Тебе не понравится то, что ты услышишь, но лично я уже достаточно хорошо знаком с тобой.       Руи волнуется, беспрерывно перебивает самого себя тем, что шуршит бумажным зловонным пакетом. Следовало бы его выкинуть, но он не торопится этого делать, предполагая, что он ещё может ему понадобиться. Он не поднимает взгляда на Тсукасу, буравит им землю, будто мечтая добраться до ядра земли. Но, тем не менее, выкладывает всю правду прямо на стол. С запинками, подрагивающим голосом, но рассказывает абсолютно всё, не умалчивая ни единой детали. Говорит о том, что любит его, и любит настолько, что переборщил с чувствами и испортил ими, казалось бы, нерушимую идиллию. А Тсукаса на это не отвечает ни слова. Он только слушает, впитывает чужую речь, подобно губке, и молчит. Вся эта история не укладывается в голове, вызывает тревогу, пугает, возможно даже вызывает чувство... Отвращения? Нет, Тсукаса бы ни за что не сказал, что Руи ему противен, но находиться рядом с ним было попросту некомфортно. И было бы странно, если бы он отреагировал иначе, когда незнакомый ему парень рассказывает о том, что они виделись у него во сне и даже были самой настоящей парочкой. Он слушает всё это и осознаёт, что Тсукасой из его снов взаправду является он сам. Мечты, характер, манера речи, внешность - сходится всё до единого. Получается, что Руи уже почти месяц влюблён в него, когда он сам знает его первый день? Это заставляет череп трещать по швам от вороха мыслей, желать, чтобы Руи прекратил свой рассказ и просто ушёл отсюда. Тсукаса никак не может ответить на его чувства, не может банально принять и понять их. Может, он и сам был чудаковатым, крикливым парнем, но ситуация Руи не шла в сравнение ни с какой чудаковатостью, это всё походило на натуральный бред сумасшедшего, от которого хотелось защититься громким смехом и перевести всё это в глупую, не очень-то смешную шутку. Нет, он не готов даже попытаться понять Руи, попытаться помочь - тем более. Он уже достаточно помог ему, и если этот парень опять попытается себя убить, то Тсукаса не будет нести за это никакой ответственности и уж точно не окажется рядом. Найти другого режиссёра не будет такой уж большой проблемой, не пересекаться с ним в школе - тоже, достаточно просто не ходить на крышу. Не в его силах спасти Руи. По крайней мере, так думает сам Тсукаса.       — Собственно, это всё, — Руи выдыхает, прикрывая глаза, и перестаёт ковырять землю носком кроссовка, — надеюсь, теперь ситуация прояснилась. Я не прошу от тебя какого-то ответа или помощи, ты можешь просто уйти, если хочешь.       Тсукаса слышит в этих словах отчаяние, надежду на то, что на самом деле он останется, будет рядом. Фраза "Я не прошу от тебя какого-то ответа или помощи" звучит как неистовая мольба о спасении, будто он единственный человек, который может что-то с этим сделать. Но он не спасательный круг. Он не понимает, почему грудь разъедает противное чувство вины, почему ему так жаль за поступок, который он ещё не совершил. Руи поднимает взгляд, чувствуя движение рядом, и отчётливо читает в чужих глазах неозвученное, блёклое "прости", следом за которым он видит лишь отдаляющуюся спину. Это было ожидаемо. Неужели он правда рассчитывал, что Тсукаса улыбнётся, обнимет его и погладит по голове? Ему неуютно рядом с ним, потому что сам Руи — несуразный, его присутствие кажется неуместным и лишним. Он комкает пакет и выбрасывает его в урну рядом со скамейкой, вместе со всеми своими мечтами и надеждами. Он обречён на одиночество, тут ничего не попишешь. Лучше уж он уйдёт прямо сейчас, считая его круглым идиотом, чем потом, когда успеет возложить на него какие-либо надежды. Потому что это будет больнее. Потому что сам Руи привыкнет к нему только сильнее и не выдержит горького разочарования на чужом светлом лице.

***

      Кусанаги сразу же замечает поникшего Тенму, вернувшегося в одиночку. Всё это время она сидела как на иголках, пыталась хоть немного успокоить и отвлечь Отори, даже если говорить с ней было немного боязно. Находиться здесь, среди трёх человек, из которых ты можешь довериться только одному, было априори страшно, но ради счастья Камиширо пришлось перебарывать себя, находиться в незнакомом кругу людей. Только вот получилось так, что всё это привело далеко не к счастливому концу. Она вопросительно смотрит на Тенму, который вместо чёткого ответа поджимает губы и опускает голову, не желая ничего объяснять. Её самый близкий друг пытался повеситься, разговор с его материализованной фантазией явно не заладился, и всё это из-за неё одной. Именно Кусанаги притащила Камиширо сюда, именно по её вине произошла эта история. Не известно, кого из этих троих больше гложет чувство вины, но никто из них не решает злиться на кого-то, кроме себя. Непричастной к этому происшествию осталась разве что Отори, но никто не знал, что творится у неё в голове. Всем она виделась беззаботной, наивной мечтательницей, взгляд которой так сильно потускнел только из-за всей этой ситуации. На самом деле, самую сильную вину чувствовала именно она. Всё началось с неё. Именно Отори захотела, чтобы Камиширо вступил в труппу, потому попросила Тенму найти его. Уже после этого Тенма наткнулся на Кусанаги, которая решила ему помочь. Они связаны между собой невидимыми нитями, которые по чистой случайности обвились вокруг горла Камиширо и едва не задушили его. И только Отори отчётливо видит эти нити, понимает, что вместо того, чтобы позволить чужим улыбкам расцвести, она акварельными красками нарисовала на их лицах реки слёз. Она не знает, что сейчас происходит с обожаемым ей юным алхимиком, не знает, что сказать ему и как всё исправить. Несмотря на все неловкие попытки Кусанаги её успокоить, слёзы всё равно разрывают изнутри, царапают сердце и разум острыми осколками. Она больше не выдерживает и срывается с места, без раздумий несясь за Чудо-сцену. Заворачивает за неё, встречаясь с удивлённым, непонимающим взглядом.       — Руи, прости! Это всё из-за меня! Я видела твои шоу летом и хотела, чтобы мы вместе ставили вандахой постановки, — она разводит руки в привычном жесте, после сразу же размазывая ими слёзы по лицу, — но я только доставила проблем! Прости!       Камиширо пару секунд растерянным взглядом смотрит на Отори. Почему все перед ним извиняются? Почему каждый считает своим долгом прокричать это душераздирающее "прости" или кинуть на него взгляд, полный сожаления? Разве это не он тот человек, который должен извиняться? Всё это давит на голову, на плечи, придавливает к земле, наполняет разочарованием в самом себе. Хочется вновь закрыться в своём захудалом гараже и болтать с зеленью у окна, с самим собой. Хочется убежать от всех проблем и сложить руки над головой в форме крыши, как бы говоря: "Я в домике". Он мягко улыбается и подходит к Отори, присаживаясь перед ней на одно колено и осторожно беря её за руки. Если он и решил, что больше не хочет страдать, то придётся перестать сбегать от проблем.       — Я не считаю тебя виноватой и не сержусь на тебя, — он говорит плавно, бархатистым голосом, который действует как успокоительное. — Тебе не стоит извиняться передо мной. Я бы с удовольствием помог вам ставить чудесные шоу, но, боюсь, Тсукаса-кун не будет рад мне, так что вам придётся подыскать другого, не менее прелестного режиссёра, — Камиширо видит, как его слова расстраивают девушку, и решает хоть немного приободрить её: — Но я могу пообещать, что непременно вернусь сюда в скором времени, чтобы рассказать тебе продолжение истории о юном, отрешённом алхимике!       — Честно? Обещаешь? — Отори шмыгает носом, но становится чуть веселее от чужих слов.       — Честно-честно, — он поднимается и с тихим смехом треплет девушку по волосам. — К сожалению, мне уже пора. Прошу, не плачь по моей судьбе, а лучше прими мою благодарность вам всем и дождись моего следующего выступления!       Он вытаскивает из кармана своих штанов три конфеты и протягивает их Отори, а после кланяется и направляется к своему нелегальному выходу из парка развлечений.

*****

      Камиширо плетётся домой, пиная камни. На лице нет ни радости, ни тоски. Ни одна эмоция не посещает его измотанное сознание. Он беспристрастно обдумывает все события и слова, даже не пытаясь прийти к чёткому выводу. На пару секунд он поднимает безразличный взгляд и смотрит на закат. Совсем недавно, это все значило для него гораздо больше. Небольшая прогулка по этим местам вызывала умиротворение, блаженство, и в глазах почти всегда отражался яркий, совсем немного красноватый закат, напоминавший лишь об одном, а оттого столь приятный и красивый. Сейчас цвета сменились на его собственную палитру: фиолетовое внизу небо к верху становится голубым, темнея с каждой минутой, как и сама душа Камиширо. Дорога до дома больше не вызывала ни счастье, ни тревогу, она оставляла полную эмоциональную пустоту после себя, и, честно, он бы предпочёл, чтобы ему накрепко завязали глаза, потому что видеть подобный приевшийся пейзаж теперь было невыносимо. В паре десятков метров виднеется серый гараж, который он почему-то называет своим домом. Сейчас он зайдёт туда, и не увидит ничего нового. Его встретят привычные кучки техники, разбросанные детали и чертежи, валяющаяся на диване одежда и увядающие растения, которые нужно будет хорошенько полить. Еле как он доходит до двери и открывает её, почти в буквальном смысле заваливаясь внутрь своего жилища. Вот он и дома, снял обувь и валяется на полу, не находя в себе сил пошевелиться. Казалось, что за этот день событий произошло больше, чем за всю его жизнь. Разговор с Мизуки, встреча с Тенмой, обморок, неудачная попытка самоубийства... Он никогда не видел, чтобы столько людей понапрасну проливали из-за него слёзы. Он не понимает, как вообще смог пережить всё это и добраться до дома без происшествий. Мысли о Тенме выползают из углов, спускаются с потолка его черепной коробки подобно гигантским паукам, которых его возлюбленный боялся до смерти. Тенма ворвался в его жизнь, выбив дверь, не спрашивая разрешения и не требуя какого-либо приглашения. Разрисовал весь потолок звёздами, которые светились в самые тёмные ночи благодаря фосфорной краске, развесил различные счастливые картинки на стенах, убрал весь бардак в его голове, привнёс множество красок в жизнь. Но теперь он нагло сорвал все пластыри, которые заботливо клеил на душу Камиширо, разрушил всё в его голове и закрасил окружающий мир чёрной краской, от которой не скрыться даже при дневном свете. Всё вокруг черным-черно, каждое воспоминание о нём отдаётся болью где-то в области сердца. Нет, он вовсе не бросил его, он ни на секунду не покидал его жизнь, но это присутствие напоминало ядовитый газ, который беспрерывно отравлял его. Тенма больше не делал его жизнь лучше, не помогал забыть обо всех проблемах. Теперь главной проблемой стал он сам. Тенма являлся корнями этого древа проблем, и теперь Камиширо видит это как никогда чётко. Он понимает, что выкорчевывать его будет до безумия больно, но это необходимая мера, если он хочет хоть немного приблизиться если не к счастью, то хотя бы к спокойной жизни. Он не станет просыпаться от этого кошмара и позволит Тенме сделать то, чего он так сильно желает. Настало время прощаться, даже если Камиширо вовсе не хочет этого.