Снотворные.

      На улице уже начинало темнеть, фонари на улицах зажглись, освещая путь до самого дома. Хотелось бы, чтобы в мыслях всё было столь просто, чтобы там тоже можно было идти по подсвеченной дороге, заранее зная, что она точно верная. Они проболтали с Эму до вечера, обсудив мысли Тсукасы со всех сторон, но, кажется, всё было кристально ясно лишь до момента, пока он не остался наедине с гладким асфальтом и шумом изредка проезжающих машин. Но больше всего шума было в собственной голове. Противоречивые мысли вопили, пытаясь перекричать друг друга, занять главную, окончательную позицию, сознание металось от одной стороны к другой, по итогу всё равно оставаясь в середине. Делать шаг назад — поздно, делать шаг вперёд — банально страшно. Что, если Руи из сна вовсе не похож на того, кого он вытаскивал из петли? Да, Руи говорил ему, что Тсукаса из его снов и он являются двумя каплями воды по внешности, характеру и прочему, но с чего он взял, что его сны работают так же, как и сны Руи? Если окажется, что они совсем непохожи, а Тсукасу интересует этот призрачный образ, то плохо будет им обоим. Но в то же время... Не бывает же таких совпадений? Это всё чересчур странно. Изначально он искренне верил в то, что Руи, приходящий к нему во сны, является всего-навсего голосом его совести, и всё это запросто решится извинениями, но это не помогло. Можно было бы предположить, что он сходит с ума, но помутнений рассудка и галлюцинаций он пока не замечает и твёрдо уверен в том, что находится в добром здравии, как физическом, так и психическом. Так что, в таком случае, происходит? Всё вокруг будто толкает его к этому чудаковатому парню, пока он шлёт его ко всем чертям. Складывалось такое впечатление, будто его судьба и Руи играют между собой в футбол, где в роли мяча выступает сам Тсукаса. И, похоже, вопрос стоит только в том, в чьи ворота и кто забьёт гол первым, и кому в этом будут способствовать его действия. Он поднимает голову, взглядом утыкаясь в свой дом. Надо же, как быстро летит время за размышлениями! Наверное, было бы неплохо сделать вывод перед тем, как зайти домой и вместе с этим прекратить душевные терзания... На одной чаше весов находятся Эму, мечтающая о том, чтобы Руи присоединился к их труппе, сам Руи, каждую ночь бесцеремонно вторгающийся в его грёзы, и школа, в которой они учатся вместе. На другой чаше весов находится... Договор и ничего более. Кажется, играть за команду судьбы будет логично и оправдано. Тсукаса проворачивает ключ в замке, открывая дверь. Больше здесь не о чем думать, больше не в чем сомневаться. Завтра будет новый день, и в этот день он с радостью посетит крышу Камиямы.

*****

      Весёленькая мелодия, исходящая из динамика самодельного будильника, вынуждала лениво продрать глаза и с прищуром посмотреть на потолок, где разливалась парочка солнечных лучей, которым всё же удалось пробиться сквозь жалюзи. Это так контрастировало с тем, что он теперь видит по ночам... Кажется, отсутствие повторяющегося из раза в раз кошмара совсем не улучшало жизнь и не повышало желание ложиться спать каждую ночь. Беспросветная темнота удручала. Руи сел на самый край дивана, пялясь расфокусированным взглядом на стену. Вокруг было так пусто, даже если весь пол в комнате был завален различным мусором вперемешку с полезными вещами. Он всё ещё не смирился с отсутствием Тсукасы в его жизни. Взгляд утыкается в дневник снов, который он забросил... Две недели назад? Складывается впечатление, будто с той злополучной ночи прошло не меньше месяца, но цифры в календаре безустанно убеждают его в том, что он попросту потерял счёт времени из-за того, что его дни ничем не отличаются друг от друга. Хочется схватить в руки эту толстенную тетрадь в клетку, которую изрядно потрепали разные поездки и халатное отношение самого хозяина, и взахлёб перечитать все свои записи, впитать в себя все чернила, потраченные на увековеченье своих ошибок. В то же время, хочется бросить её в костёр и наблюдать за яркими языками пламени, пока дым не ударит в нос и не проберется к глазам, заставляя рефлекторно расплакаться. Он заправляет за ухо длинную бирюзовую прядь, которая так и норовила залезть в рот, и отводит взгляд. Порой он чувствует себя белым медведем. Мир напоминает сплошное белое полотно без начала и конца, и рядом нет ничего, кроме вечного снега, обжигающего льда, холодного ветра и толщи воды. И он бродит по этой пустоши, пытаясь выжить, хоть и обречён на одиночество до самого конца. Руи бы хотел хоть раз побывать в Арктике: смотреть с ледокола на нерп, тюленей, белых медведей, смотреть на то, как носовая часть судна разрезает лёд, позволяя им всем двигаться вперёд. Он бы хотел полежать там в снегу, окунуться в воду... Это было бы воистину незабываемым путешествием, и он бы наверняка промёрз там до самых костей, после подбирая сопли с пола в своей каюте, пока руки бы согревала кружка тёплого, почти горячего чая. Возможно, одиноко слоняться по Арктике — не так уж и плохо. Он слегка трясёт головой, отгоняя от себя свои детские мечты: сейчас не время для этого. Конечно, ему безумно нравится холить и лелеять их в своей неугомонной голове, но, в конце концов, он всё ещё школьник, а значит обязан посещать уроки. К тому же, где-то на крыше его наверняка ждут.

***

      Камиширо мягко толкает железную дверь, полной грудью вдыхая воздух, чувствуя, как уже родной ветер треплет волосы. В глубине души это место хотелось назвать своим домом. Нет, не сказать, что он не хочет называть домом своё место жительства: всё же, его всегда там ждали и ему всегда были там рады, но простая крыша вызывала в нём до боли похожие чувства. И, наверное, было бы неплохо прийти к первому уроку, учитывая, что он и так подпортил себе посещаемость недельной изоляцией в гараже... Но навряд ли на физике он услышит хоть что-то новое, а вот шанс услышать нечто новое от Акиямы был значительно выше. Ему безумно не хватало этого. Не хватало этой прохладной крыши, на которой в любое время года было тепло только им двоим. Где-то в глубине души яростно заскреблись стыд и вина: какой же он всё-таки эгоист, раз так легко позволяет себе приходить сюда после своей недельной пропажи.       — Ты ещё долго будешь стоять в проходе? — Акияма оборачивается на него, усмехаясь себе под нос тому, что его товарищ вновь ушёл куда-то глубоко в себя и застрял прямо на пороге.       Камиширо слегка трясёт головой, фокусируя взгляд на Акияме. Точно. В это место всегда можно прийти когда угодно, но это вовсе не обязательно. Акияма понимает его и ни в чём не винит, так что, пожалуй, ему тоже не стоит увлекаться подобным. Он наконец-то делает шаг вперёд, неспеша подходя к своему другу и присаживаясь рядом.       — Смотрю, ты уже лучше себя чувствуешь! Только... — Акияма вздыхает, принимаясь перевязывать чужой галстук: невозможно спокойно смотреть на то, как близкий тебе человек ходит неопрятным. — Ну, смотри-ка, теперь ты похож на человека ещё больше!       — А ты сегодня тоже в приподнятом настроении, — губы сами собой растягиваются в улыбке, сочетающей в себе и благодарность, и радость за чужое настроение, — что-то случилось?       — Эй, неужели мне нужны какие-то события, чтобы быть бодрым и весёлым? — он недовольно надувает щёки и складывает руки на груди. — Но да, на этот раз ты прав.       — И что же смогло так развеселить нашего вечно угрюмого, сонного и грубого Мизуки-куна? — Камиширо ехидно прищуривает глаза и тыкает своего друга пальцем в плечо.       — Я уже и позабыл, каким же противным ты становишься в хорошем настроении, — Акияма в шутку закатывает глаза, а после этого нападает на Камиширо с щекоткой: — но сегодня в противности я тебе не уступлю!       — М-Мизуки, п-прекрати! — он вынужденно смеётся, вместе с этим отбрыкиваясь и вытягивая руки вперёд, лишь бы избежать чужой внезапной атаки, и спустя пару секунд понимает, что его мольбы были услышаны. — Победа в противности за тобой, по крайней мере пока что. Кто знает, в какой момент я решу взять реванш, — изо рта вылетает несдержанный смешок.       — Кто знает, одержишь ли ты победу в этом реванше, — он ухмыляется, отодвигаясь назад и усаживаясь поудобнее.       — В любом случае, вопрос о том, почему ты сегодня такой взбудораженный, остаётся открытым и нуждается в честном ответе, — Камиширо садится в позу лотоса, подпирая голову ладонями.       — Ну, раз уж ты настаиваешь... — Акияма выдерживает небольшую паузу, пока улыбка от предвкушения и взволнованности не расползается почти до ушей. — Братец Эны уж очень не хочет ходить с ней по магазинам, так что с ней иду я! И она даже пообещала, что мы зайдём в магазин косметики, чтобы я помог ей с выбором, представляешь!?       — Кажется, вы с Эной становитесь всё ближе, — он с довольным выражением лица склоняет голову вбок, смотря на то, как счастлив его друг. Давно он не видел его в таком состоянии. — Думаю, из тебя получится самый лучший консультант в магазине косметики. Такой ненавязчивый, честный и с юмором.       — Если бы я ещё не получал за этот юмор по шее! — он неловко смеётся, отводя взгляд в сторону, но быстро замечает, как на чужом лице на пару секунд появляется тень печали, которую сразу же пытаются перекрыть приподнятыми вверх уголками губ. — Эй, Руи, ты знаешь, что тебе не нужно этого делать.       — А ты как всегда проницательный, от тебя ничего не скрыть, — Камиширо вздыхает, прикрывая глаза. — Я просто не хочу портить атмосферу и бесконечно мусолить эту тему, ты и так понимаешь, что я скучаю по нему. Это чересчур избитая тема для обсуждения.       Камиширо правда нравилось молчать рядом с Акиямой, сидеть, потупя взгляд себе под ноги, и копаться в своих мыслях, иногда по привычке начинать разговаривать с самим собой и немного пугаться от полученного со стороны ответа. Нравилось, когда тишину не нарушало ничего, кроме шелеста бумаги и чирканья карандаша, но при этом оба знали, что достаточно одного лишь "эй", чтобы завести диалог и рассказать всё, что собралось на душе. Но это молчание не было таким. Оно тяготило, заставляя погрязать в неловкости и мыслях о том, что же стоит сказать ради того, чтобы в ушах перестало так звенеть. Было чувство, будто рядом с ними лежит бомба с таймером, который угрожающе тикает, говоря о том, что у него остаётся всё меньше времени на возвращение былой атмосферы. Былая атмосфера... Акияма, кажется, ушёл куда-то в свои мысли, по всей видимости пытаясь понять, какие же слова будут правильными в этой ситуации, и Камиширо успешно пользуется чужой растерянностью. Едва заметно ухмыляясь, он быстро стягивает бант с его волос, сразу же слыша удивлённое и недовольное оханье. И, пока его друг не успел окончательно опомниться, он подрывается с места, слегка отбегая в сторону с задорным смехом. Кажется, это было лучшим, что он мог сделать, и ответная ухмылочка на чужом лице отлично свидетельствует этому. Акияма поднимается, отряхивает подол платья от пыли, а после бежит к Камиширо, подмечая, что он тоже явно не планирует стоять на месте. Они оба, пожалуй, и не вспомнят, когда в последний раз играли в подобные "догонялки"... Только вот с тех пор Камиширо как прогуливал физкультуру, так и прогуливает, в отличие от Акиямы, которого чуть ли не насильно заставили туда приходить. И ведь прав был учитель физкультуры: в жизни пригодилось! Он достаточно быстро хватает "вора" за руку, несильным рывком разворачивая его к себе:       — И не стыдно же тебе развязывать то, над чем я с утра так сильно старался! — Акияма пытается забрать свою ленточку, но Камиширо резко поднимает руку с ней вверх. — А ты значит решил воспользоваться своим преимуществом в росте, да?       — На войне все средства хороши, не так ли? — он дразняще машет рукой из стороны в сторону, одним только жестом говоря: "Ну давай, попробуй отобрать, если, конечно, сможешь допрыгнуть!".       — О-о, на войне все средства хороши... Что ж, если у нашей "войны" такие правила, то я знаю одно хорошее средство.       Акияма гадко ухмыляется, отпуская руку, после неспеша подходит чуть ближе, и, не встретив какого-либо сопротивления, дергает чужие брюки вниз, оставляя своего друга с отлетевшей пуговицей и в одних трусах. Камиширо, растерявшись, негромко вскрикнул. Попытка поднять свои брюки обратно только одной, свободной рукой всё равно привела к тому, что Акияма смог забрать свою вещь обратно, громко смеясь над чужим поражением.       — Такие средства не были запрещены, но, кажется, из-за последствий я буду вынужден забрать твою ленту обратно, потому что я не могу весь день ходить со спадающими брюками, — Камиширо явно спешит разочаровать радостного победителя, но это вовсе не действует.       — Не-а, мою ленту ты не получишь, тем более для таких целей! Но и отправить тебя на уроки в одних трусах было бы нечестно, так что снимай брюки полностью, будем тебе пуговицу на место пришивать, — он перестаёт злорадствовать, теперь уже улыбаясь тепло и по-дружески. — Надеюсь, ты не имеешь ничего против розовых ниток?       — Нет, никаких возражений и претензий.

***

      Пуговица, пришитая на место розовыми нитками, теперь не выглядела уныло и привычно, было в этом нечто завораживающее и приятное для Камиширо. С горем пополам завязанный бант на волосах Акиямы выглядел небрежно, но так ему нравилось даже больше, для него это было чем-то особенным. Но всё же кое-что не давало ему покоя. Раздаётся приглушённый звонок с урока, но Акияма просит Камиширо ещё немного задержаться:       — Руи, пока ты не ушёл... Я хотел бы кое-что обсудить с тобой, — он со всей серьёзностью смотрит на чужое лицо.       — М? Конечно, без проблем, я никуда не тороплюсь, — Камиширо снимает рюкзак с плеча, затем откладывая его в сторону.       — Ты уверен, что хочешь оставить всё так, как есть? — Акияма слегка потирает руки, собираясь с мыслями. — Да, я знаю, ты сказал Тсукасе, что не хочешь с ним пересекаться, но ты действительно хочешь именно этого? Тсукаса не плохой парень, он...       — Мизуки, я знаю, какой Тсукаса-кун человек, — он перебивает, не позволяя закончить предложение, — и я знаю, что я ему не нужен. Я не нужен ему ни в своей голове, ни в реальной жизни. Я не собираюсь ему докучать и лезть в его жизнь, у него всё будет в полном порядке и без моего присутствия.       — И ты доволен таким раскладом? — он вопрошающе поднимает брови, следя за каждой эмоцией на чужом лице.       — Я? — Камиширо слегка округляет глаза в удивлении, показывая на себя пальцем. — Да, я вполне доволен, с чего бы мне негодовать?       — Врёшь ведь, ни черта ты не доволен, — Акияма опускает взгляд вниз, сжимая ткань платья.       — Меня правда всё устраивает, мне нет смысла врать тебе, ты знаешь, — он не имеет ни малейшего понятия, почему его обвиняют во лжи, а потому хмурит брови.       — Зато есть смысл врать самому себе. Руи, подумай над моими словами.       В ответ на это он лишь смиренно кивает головой, для себя подмечая, что об этом взаправду стоит подумать. С каких пор он стал врать самому себе? Без сомнений, он скучает по Тенме, но и менять что-либо не хочет, а значит, полностью доволен нынешним положением дел... Но если Мизуки говорит об обратном, то стоит поразмышлять. Руи поднимается с бетонного пола и закидывает рюкзак на плечо, на секунду выплывая из своих мыслей, чтобы попрощаться с другом. Мизуки же во взгляде не смягчается, хоть и прощается обычным, в чём-то ласковым тоном, будто давая понять, что его слова были сказаны не от балды, и к ним стоит прислушаться, но даже если Руи не сделает этого, то он всё равно будет рад видеть и слышать его в любое время суток.

***

      Тсукаса со звонком пулей вылетает из кабинета, параллельно извиняясь перед всеми, кому что-то нужно от него в эту минуту. Сейчас у него совершенно нет времени на все школьные дела и чужое желание поболтать с ним, дабы подружиться. Сейчас ему в срочном порядке нужно подружиться с кое-кем другим, пока он не ушёл с крыши, если он, конечно, вообще там. Тсукаса еле как вписывается в поворот на лестницу и бежит наверх, спотыкается, падает, но всё равно встаёт и поднимается по ступенькам. О том, что он ударился коленкой, вполне себе можно погоревать чуть позже. Запыхавшийся, он останавливается перед самой дверью, давая себе минуту-другую на то, чтобы отдышаться, поправить съехавший набок пиджак и ещё раз повторить слова, с которых стоит начать диалог. Но даже минута-другая вовсе не успокаивает бешенное сердцебиение и подрагивающие колени. Все эти чувства ему не знакомы: с каких пор он так трясётся перед простым разговором? Тсукаса Тенма, до кошмарного уверенный в своей личности и своих способностях, в лёгкую разбалтывающий самых молчаливых, боится поговорить с типичным одиночкой из школы? Что за чушь! Хотя, если исходить из того, чем закончился их первый разговор, вполне себе нормально испытывать хоть какой-то страх, даже если он не испытывал его при второй их встрече. Он легонько бьёт себя ладонями по щекам, дабы прийти в чувство, выдыхает, прикрыв глаза, и делает шаг вперёд. Точнее, пытается это сделать: чужое тело, в которое он сходу врезается, не позволяет сделать это полноценно.       — Ох, прошу прощения, я чересчур задумался, — Руи шугается, но слегка кланяется в знак извинения и пытается быстро обойти Тсукасу, лишь бы поскорее смыться отсюда, но ему загораживают путь, расставляя руки и ноги в стороны. — А... Извините, мне надо пройти, не могли бы Вы...       — Нет, не могли бы! — он бесцеремонно перебивает его, поднимая голову вверх и смотря в глаза напротив, хоть и сам пугается собственного поведения и громкости голоса: ещё пару секунд назад нервничал, а теперь так резок и прямолинеен... — Руи, мне надо поговорить с тобой. Не делай вид, будто мы видимся в первый раз.       — Разве не именно об этом мы договаривались пару дней назад? Я не настроен на разговор, пожалуйста, дайте мне пройти, — он делает шаг в ту сторону, где чужим телом занято меньше всего пространства, но Тсукаса решительно сдвигается в ту же сторону, давая понять, что он не позволит ему уйти. Руи вздыхает и скрещивает руки на груди, отступая: ничего не поделаешь, придётся слушать.       — Руи... — он удивлённо хлопает ресницами, но после улыбается и встаёт ровно, больше не пытаясь перегородить собой лестницу. — Спасибо, что согласился выслушать меня.       — Я не соглашался, ты просто не оставил мне выбора, — Руи хмыкает, облокачиваясь на стену.       — Это неважно! — Тсукаса хмурит брови, слегка прикрикивая. — Я не уверен в том, с чего стоит начать, но... Ты тоже мне снишься. Абсолютно тот же мост, река, небольшой лес, Чудо-Сцена... Я видел всё то, о чём ты мне рассказывал, видел твои изобретения, слышал твои идеи. Я не могу сказать, что я знаю тебя достаточно хорошо, всё же за неделю невозможно полностью узнать человека, — нет, всё же он нервничает и путается в том, что ему нужно сказать, пока Руи не решил уйти отсюда, — ах, не суть! Я просто хотел сказать о том, что ты вовсе не плохой человек.       — И к чему ты всё это ведёшь? — он сильнее сжимает руки своими же ладонями, впивается обгрызенными ногтями в серый кардиган.       — К чему я? — Тсукаса удивлённо смотрит на чужое лицо: неужели суть всех его слов не очевидна для собеседника? — Ну... Почему бы тебе не стать режиссёром моей труппы? Почему бы нам не стать... Друзьями? — кажется, предлагать дружбу ещё никогда не было так неловко.       — Я справлюсь со всем этим один, Тсукаса-кун, — Руи разочарованно вздыхает, будто ожидал услышать нечто другое. Он слегка отталкивается от стены, обходит Тсукасу и начинает спускаться по лестнице, — не надо пытаться меня спасать. Живи своей жизнью.       — Я не пытаюсь тебя спасать, дурак, ты сам себе это придумал! — на этот раз он пытается остановить Руи не силой, а словами: — Я знаю, почему ты пытаешься от меня убежать и запереться дома в одиночестве, но ты вовсе не мешаешь моей жизни, а я вовсе не считаю тебя беспомощным и несчастным. Я хочу общаться на равных, а не спасать тебя из-за угрызений совести. Руи, тебе не обязательно обрывать все связи со мной.       Он останавливается в самом низу лестничного пролёта, заметно вздрагивая. "Дурак", вот как... А это слово из его уст звучит так же ласково и доброжелательно, как и в их первую встречу. Кажется, будто его вновь с ног до головы окатили прохладной водой в знойный день. Кажется, будто если он повернётся, то непременно увидит чужую сияющую улыбку и протянутую руку. Где-то в глубине души хочется ринуться навстречу и крепко схватиться за чужую ладонь, да так, чтобы костяшки побелели, хочется отречься от своего имени, лишь бы ещё сотню раз услышать это пресловутое оскорбление, которое было в разы приятнее всех уменьшительно-ласкательных прозвищ. Но Руи предпочитает схватиться за воздух, сжав кулаки, и виновато опустить голову вниз, взглядом сверля ледяной бетон. Он не может ступить и шага вперёд, пока его сердце подло, по-предательски оглушающе колотится, заменяя собой все окружающие звуки. Наверняка этот стук доносится даже до его виновника. Но вопреки всему он шевелит губами, заставляя себя сказать то, что казалось правильным:       — Не лезь туда, куда тебя не просили. Просто оставь меня в покое.       Тсукаса закусывает губу, смотря вслед уходящему Руи. Как же так? Почему он опять уходит, отталкивает его? Неужели он сказал что-то не то? Но он же видел, как он вздрогнул, слышал, как бешено бьётся его сердце, чувствовал, что он вовсе не хочет уходить! Так почему...       — Он задумается над твоими словами, поверь, — Мизуки осторожно кладёт руку на плечо Тсукасы, а после быстро её убирает и обходит его, — просто дай ему время.       — Ты... Ты что, подслушивал!? — он широко раскрывает глаза, повышая голос.       Мизуки вместо ответа лишь на секунду оборачивается, показывая самый кончик языка и лукаво щурясь, и уходит вниз, оставляя ошарашенного Тсукасу наедине со звенящей тишиной и кучей мыслей. Может, он действительно хотел от Руи слишком многого, когда рассчитывал, что после его честного, короткого рассказа и добрых слов он сразу же согласится остаться рядом и кинется в его объятия? Может, ему действительно просто стоит дать немного времени?