Снотворные.

      Руи возвращается домой со школы совсем не в духе: хлопает дверью в свой старенький гараж, швыряет рюкзак в неизвестном направлении и... Понимает, что это максимум, что он может сделать. Как бы ему ни хотелось, он попросту не умеет злиться так же сильно, как герои различных фильмов и постановок, как некоторые его одноклассники. Не может найти в себе сил, чтобы с характерным криком разбить кружку, стоящую на столе, чтобы пнуть тумбочку или ударить стену, что уж говорить о чём-то живом. Он не знает, обижен он или зол, но знает, что в голове совсем не прекращается гам мыслей, где-то под рёбрами колит, и хочется кричать. Кричать, пока горло не начнёт болезненно саднить, а голос не пропадёт до конца его жизни. В чём смысл обладать голосом, если всё равно не можешь сказать о том, чего хочешь и что чувствуешь? Зачем ему голос, если с помощью него он умеет только отталкивать от себя, когда на деле хочет совсем другого? Этого слишком много для него одного, но никто и никогда не собирался переживать эмоции за него, даже если он в слезах, заикаясь, умолял об этом. Взгляд устремляется в угол, на растения:       — Скажите, что со мной не так? — Руи подходит к ним, присаживается на корточки и бережно, самыми кончиками пальцев прикасается к листьям. — Почему я так реагирую? Что это за эмоции? Что со мной?..       Он подмечает понурые, опущенные вниз листья, и для самого себя находит в этом ответ. Его зелёные друзья всегда понимали его лучше, чем он сам. По крайней мере, он так считал.       — Пожалуй, вы правы... Мне просто грустно.       Он почти падает на потёртый диван, который с радостью принимает его в свои объятия, а глазки-пуговки плюшевого утконоса смотрят с сочувствием, будто игрушка не на шутку волнуется за него. Имеет ли он хоть малейшее право на грусть в этой ситуации? Мысли похожи на шипящий змеиный клубок, и он не понимает ни одну из этих змей. Пожалуй, не понимал никогда. Тсукаса... С чего он взял, что хоть когда-то любил его? Действительно ли это называется "любовь"? Может, он просто перепутал это с излишним любопытством и повышенным интересом? Невозможно полюбить кого-то из сна, к тому же за две недели. Он вовсе не знает, как нужно любить, ведь его любовь всегда называли чем-то опасным, странным и нездоровым. Все его попытки поделиться этой любовью пресекались словами о том, что никто не хочет участвовать в его затеях и ставить своё здоровье под угрозу. Везде и всегда любовь описывалась как нечто окрыляющее, радостное, как то, что привносит в жизнь счастье и умиротворение. Он уже взрослый парень, знает, что отличается от других, что не многим дано его понять, но... Что, если это он никогда не понимал? Очередная порция неуверенности в себе комом подкатывает к горлу, желая вырваться наружу солёными ручьями, но заплакать не получается совсем никак. Пальцы со всей силы сжимают подушку, зубы вновь вгрызаются в сухие, потрескавшиеся губы. Почему никто не остановил его от этой глупости? Потому что он сам заверил всех вокруг себя, что это вовсе не глупость, и он отдаёт отчёт своим действиям. Почему он не остановил себя сам? Потому что он и не хотел останавливаться. Так почему на душе настолько погано, будто туда накидали уйму отходов, над которыми вьются вечно жужжащие, огромные мухи? Разве может человек, про которого все так плохо отзываются, любить? А любил ли его... Тсукаса? Хоть когда-то, хоть на толику?.. Руи замечает слёзы лишь тогда, когда они оставляют заметные мокрые следы на постельном белье. Даже если Тсукаса любил его, он не заслуживал этого, и не заслуживает по сей день. Он просто потакает своим эгоистичным желаниям, не думая о том, чем это обернётся для него же. В голове пронзительно звучат почти позабывшиеся ему голоса: "Руи, уйди отсюда, ты никому здесь не нужен", "Хватит мозолить нам глаза", "Опять этот неуравновешенный припёрся", "Ты всегда будешь один, ни один человек не захочет оставаться рядом с тобой дольше, чем на пять минут". Может, проблема всегда была в нём, и те слова мамы, которые он помнит по сей день, были лишь сладким утешением, потому что никто не хочет видеть и без того странного мальчика в слезах? Лёгкие сильно сдавливает, и он чувствует, что дышать становится труднее, а оттого нервно потирает собственную грудь в надежде, что это поможет ему. Что, если он не нужен своим родителям? Кто вообще захочет иметь такого проблемного ребёнка? А вдруг и Мизуки тайно обсуждает его за спиной, после мило улыбаясь в лицо, чтобы услышать больше нелепых новостей и тревог, над которыми потом можно будет посмеяться со своими подругами? Перед глазами всё плывёт, лицо намокает, будто он опять вышел на улицу в ливень, оставив зонт дома. Руки лихорадочно трясутся, он жадно глотает воздух ртом, больше не пытаясь дышать нормально. Он слышит, как сердце перегоняет кровь, чувствует, как каждая назойливая мысль медленно, будто с наслаждением ломает его кости. Голова кружится, и ему кажется, что он вот-вот умрёт от недостатка кислорода. Он не хочет бесследно исчезать, не хочет умирать, так и не узнав, что такое забота и счастье, не хочет!.. В глазах темнеет, он в отчаянии хватается за голову, кажется, выдирая себе волосы, и срывается на истошный вопль:       — Пожалуйста, помогите мне! Я не хочу слышать эти мысли, не хочу! Я не знаю, что со мной! Я не могу дышать! Прошу, помогите мне, я не справлюсь с этим! Пожалуйста, я умоляю!..       Руи сворачивается калачиком, надеясь спрятаться от этого кошмара наяву, но ничего не помогает. Изо рта безудержно вылетают душераздирающие крики, периодически сменяющиеся приступом неистового кашля. Ещё немного, и он...       — Руи? Руи, что случилось!?       Камиширо-сан врывается в гараж, с ужасом в глазах обнаруживая тело своего сына, трясущееся в припадке. Она подлетает к нему, пытаясь дотронуться до его лба, чтобы проверить температуру, но чувствует, как от её руки резко отмахиваются:       — Не подходи! Уйди отсюда, я не хочу тебя видеть! — Руи кашляет, хватаясь за горло, и старается отползти от своей матери как можно дальше. — Ты всегда мне врала, я знаю! Ты ненавидишь меня, не нужна мне твоя помощь! Я не хочу быть проблемным ребенком, уйди!       — Так вот в чём дело... — она с пониманием смотрит на Руи, без резких движений подходит к нему и обнимает, несмотря на его попытки драться и отбрыкиваться. — Тише, Руи, всё будет в порядке, я обещаю. Я рядом, и я люблю тебя. Ты — самый лучший ребёнок, о котором я только могла мечтать.       — Почему ты так добра ко мне!? Я не понимаю! — кажется, он почти перестаёт сопротивляться и принимает чужие объятия, хоть и не отвечает на них.       — Потому что ты — мой сын, мне не нужны другие причины. Я всегда буду на твоей стороне, что бы с тобой ни произошло и что бы ты ни натворил, — Камиширо-сан ласково гладит его по спине, чувствуя, как его дыхание постепенно приходит в норму.       — Но от меня ведь одни проблемы, разве это не так? — навязчивые мысли никак не хотят оставлять его в покое, изматывая всё больше с каждой секундой. — Я не могу найти друзей, вечно шумлю по ночам, пугаю вас с папой своим состоянием... Я только мешаю вам...       — Ты — не обуза и никогда ей не был, Руи, — в её словах слышится тоска от того, что её сын мучается от таких пугающих, неправильных выводов. — Может, мы с папой не уделяли тебе много внимания из-за работы, но мы ценим тебя. Да, тебе нелегко обзавестись друзьями, но это не делает тебя проблемным. А если и так, то я и сама являюсь одной большой проблемой, — она мягко улыбается, пока Камиширо шмыгает носом.       — Я... Правда хороший сын? — его голос хрипит, надламывается, и он с опаской заглядывает в глаза своей маме, пока его тело обмякает в её руках от переутомления. — Ты рада, что родился я, а не кто-то другой?       — Я очень рада, Руи, — она едва касается губами лба своего сына, но вкладывает в это всю свою душу, — мне не нужен никакой другой сын. Мне нужен только вечно беспокойный Руи, у которого не голова, а целая кладезь самых интересных на планете идей. Мне нужен Руи, который заботится о всех живых существах этой планеты и разговаривает со своим домашним садом. И печальный, заплаканный Руи тоже мне нужен.       — А можешь... Поклясться на мизинчиках? — Руи шмыгает носом и стыдливо отводит взгляд, понимая, насколько глупа его просьба, но почти сразу же чувствует, как его палец обвивает чужой.       — А теперь, когда наша клятва скреплена, как насчёт того, чтобы пойти на кухню и выпить успокоительное? Я была бы не против послушать, что тебя тревожит настолько сильно, что у тебя случилась паническая атака, но если ты не хочешь об этом говорить, то мы можем просто полистать семейный альбом или поиграть в настольные игры... Ну что, согласен?       Он лишь утвердительно кивает, так и не смея посмотреть на свою маму. И как он только мог подумать о том, что она его не ценит? А то, как он в панике отмахивался от неё и, в случае чего, был готов ударить... Позор.       — Я знаю, о чём ты думаешь, — она прерывает чужие самобичевания своими словами, — но я не злюсь и не обижаюсь на тебя, всё в порядке. Ты не должен винить себя за свои чувства.       — Прости, я правда не хотел говорить или делать что-то такое... — Руи устало зевает, будучи не в силах прикрыть рот ладонью. — Может, мне просто стоит поспать и всё наладится?..       — Пожалуй, ты прав, с настольными играми нам точно стоит повременить, — на пару секунд Камиширо-сан задумывается, как может помочь сыну, и после вносит новое предложение: — Мне посидеть рядом с тобой, пока ты не заснёшь?       — Я ценю твою заботу, но правда, не стоит, — он тихо усмехается, слегка потирая свои глаза в попытке избавиться от жжения после слёз, — мне уже не пять лет, я могу уснуть один.       Мать Руи на это лишь неловко улыбается, треплет сына по голове и желает ему спокойной ночи, после уходя из чужих "владений", а сам Руи с тяжёлым вздохом поправляет подушку и натягивает одеяло почти до самого кончика носа. Паническая атака, вот как... Он что-то слышал об этом, но никогда не испытывал подобное ранее и надеется, что больше никогда не испытает вновь. Кажется, будто на самом деле быть в шаге от смерти было не так страшно, как чувствовать иллюзорное её приближение. А весь этот рой навязчивых, бредовых мыслей... Ему точно надо отдохнуть. Может, он снова пытается сбежать от жестокой, гнетущей реальности в сон, но одеяло так сильно придавливает его к дивану, а веки слипаются сами собой...

*****

      Всё перед глазами до ужаса размыто, будто масляная картина попала под дождь, так и не высохнув. Камиширо видит лишь абстрактные разноцветные пятна, но даже по ним может понять: он где-то на природе. Неподалёку слышится, как щебечут птицы, шелестит листва и неспеша течёт река. Неужели?.. Он испугано моргает и смотрит на свои ладони, лежащие на тёплом, чугунном ограждении. Нет, нет, нет, только не это. Это всё глупая шутка его разума, верно? Он просто не до конца уснул, это всего-навсего переходное состояние! Сейчас он обернётся, потом провалится в полноценный сон, а на утро и вовсе не вспомнит об этом недоразумении! Он сглатывает, покрепче сжимает чугун и словно в замедленной съёмке поворачивает голову. Тсукаса. Он видит Тсукасу, который тоже оборачивается на него с лучезарной, счастливой улыбкой, и делает пару шагов ему навстречу. Бей, беги или замри. Драться он совершенно не умеет, притвориться мраморной статуей перед ним точно не выйдет. Адреналин разгоняет кровь, и Камиширо не успевает что-либо сообразить или обдумать в тот момент, когда срывается с места в сторону леса. "Руи, ты куда? Что с тобой?", — Тенма кричит ему в спину, сложив ладони рупором, но не получает ответа. "Туда, где нет тебя!", — хочет ответить Камиширо, но не находит на это лишней пары секунд. Сбежать. Сбежать в лес, зайти в него так глубоко, чтобы даже он сам не смог из него выбраться. Остаться среди бесконечных, высоких деревьев, построить небольшой дом и спокойно жить там, никогда не просыпаясь, никогда и нигде больше не встречаясь с Тенмой. Он совсем не смотрит себе под ноги, тяжело дыша, и спотыкается о камень, кубарем скатываясь по небольшому склону на песчаный берег. Из последних сил пытается подняться, но не успевает до того момента, пока его не хватают за запястье. Такой жест явно в стиле Тенмы, правда он так и не узнал, откуда у него эта дурацкая привычка.       — Ты чего? — Тенма в недоумении изучает его взглядом, сразу же подмечая гримасу ужаса и часто вздымающуюся грудь. — Погоди, правда, чего ты боишься?       Камиширо сглатывает и пытается дышать как можно ровнее, но получается из рук вон плохо. Ноги, руки, спина — всё тело предательски ноет после нелепого падения. "Чего ты боишься?" — а это не очевидно? Он что, не помнит, как сжимал его шею своими нежными пальцами до фиолетовых следов? Не помнит, как Камиширо своей непонятной одержимостью разрушил всё, что только мог? Конечно ему, мать твою, страшно. В сто раз страшнее, чем видеть Тенму наяву: тот, по крайней мере, точно не собирается причинять физический вред. К собственной фантазии больше не было ни грамма доверия. Губы дрожат, и он так и не осмеливается что-либо ответить. Слова застревают где-то в лёгких, заставляя его задержать дыхание. В голове красным светом горит фраза: "Хочу, чтобы он ушёл". Он судорожно проговаривает её про себя, молясь всем богам, в которых не верит, о том, чтобы это сработало. Кажется, в эти секунды, тянувшиеся, как года, он был готов принять любое вероисповедание, лишь бы спастись от этого кошмара. Но ни одна молитва не оказывается услышанной, а его "приказ" своему выдуманному миру оказывается полностью проигнорирован. Тенма присаживается перед ним на корточки, обеспокоенно заглядывая в глаза:       — Руи, расскажи, что произошло, я обеспокоен тем, как ты себя ведёшь, — он ослабляет хватку на его руке, не желая причинять какую-либо боль. — Вчера же всё было хорошо, разве нет?       — Вчера?.. — глаза округляются сами собой от шока. О каком вчера идёт речь?       — Ну, да? Ты что, забыл? — Тенма хмурит брови, окончательно запутавшись. — Мы вчера были на Чудо-Сцене, репетировали твою постановку, а потом ты пожелал мне удачи в разговоре с самим собой.       Камиширо выдёргивает свою руку из ослабшей хватки Тенмы и смотрит на него с искренним недоверием, подтягивая колени к себе. Может, иногда он и ведёт себя как ничего не понимающий идиот и верит в свои надуманные выводы, но в этот раз он полностью уверен в том, что правильно понимает сложившуюся ситуацию. Понимает, но не принимает: как они вообще могли попасть в один сон? Осознанные сны, выдуманные миры — это звучит правдоподобно, но происходящее сейчас — чушь и бред! Он ещё не настолько сошёл с ума, чтобы поверить в то, что Тенма перед ним — настоящий.       — Нет, я тебе не верю, — Камиширо отводит свой пристальный взгляд от чужого лица, осознавая, что там не на что засматриваться.       — Не веришь? Да что это значит вообще!? — он в типичной для себя манере кричит, хватая Камиширо за плечи. — И не смей увиливать от ответа, я знаю, как ты это любишь!       — И откуда же ты это знаешь? — попытка убрать руки от своих плечей проваливается с треском.       — Тебе память отшибло? Ладно, я перескажу тебе всю историю нашего знакомства, если ты так просишь! — Тенма раздражается от чужого поведения, но, тем не менее, сбавляет тон, не желая разжигать конфликт. — Сначала ты упал в обморок на крыше, когда увидел меня, потом пытался повеситься во время моего выступления, я тебя спас, мы поговорили, я ушёл без ответа, и после этого ты начал мне сниться! И сейчас я тоже сплю, только вот не понимаю, почему ты так себя ведёшь, но ответы из тебя надо вытаскивать разве что раскалёнными щипцами, поэтому я злюсь! — он тяжело вздыхает, прикрывая глаза: — Хоть что-то понял?       — Я всё это знаю. Только вот суть в том, что это я сплю, а не ты, — он смотрит в глаза напротив леденящим душу взглядом, — прекрати дурачить меня, я знаю, что ты фальшивка, по ошибке подброшенная моей больной фантазией. Дай мне нормально поспать, я устал.       — Чего!? — кажется, шестерёнки в голове начинают крутиться, и Тенма осознаёт, что происходит. — Нет-нет-нет, погоди! То есть ты — тот Руи, который реален!?       — Это не имеет никакого значения, — Камиширо полностью разворачивается лицом к реке и запрокидывает голову назад, рассматривая плывущие облака. А здесь красиво, прямо как раньше. Ностальгия захватывает разум, вынуждая губы искривиться в печальной улыбке.       — Нет, имеет! Хватит прогонять меня, я имею такое же право находиться здесь, как и ты! — он злостно пыхтит, присаживаясь на песок рядом с Камиширо.       Он никак не реагирует на это, продолжая сверлить небосвод взглядом. Куда он вообще может уйти от Тенмы? Он ведь всё равно не оставит его в покое: догонит, развернёт к себе рывком, да ещё и накричит вдобавок. Не со зла, конечно же, просто он чересчур эмоционален, а генетика наградила его таким голосом, которым при должном желании можно лопать бокалы. От него невозможно уйти даже в собственные мысли, ведь и там он умудрился выкинуть всё барахло и удобно расположиться. Он тяжело вздыхает, после кидая мимолётный взгляд на Тенму, который, похоже, решил развлечь себя рисунками на песке. Ничего не меняется, и от этого на душе то ли до тошноты хорошо, то ли до животного страха плохо. Он, как может, отмахивается от тревожных мыслей о том, что если он расслабится, потеряет бдительность хоть на секунду, то непременно лишится своей жизни, но всё без толку. Он волнуется, не может избавиться от пожирающего всё его существо страха, а потому и держит все мышцы в своём теле в напряжении. Готовность в любой момент дать отпор или вновь попытаться убежать создаёт хоть какое-то мнимое чувство безопасности. Он хочет довериться и остаться рядом, но в то же время хочет проснуться и вернуться к тотальному отсутствию сна, чтобы больше никогда не доверять и не оставаться рядом. Слишком много противоречий, он не может решить всё это с помощью простой логики. Он... Хочет, чтобы всё решили за него, потому что у него уже не осталось сил мучаться и скрываться за толстыми стенами непрекращающейся лжи. Блуждает в лабиринте, где каждая стена исписана наглым враньём, и никак не может найти выход, предпочитая чёрным маркером писать всё новые фразы. Мизуки был прав. Он врёт в первую очередь сам себе, и рядом с Тенмой он это отчётливо понимает. Делать вид, что его всё устраивает и он вовсе не хочет ещё хоть раз поговорить с ним, пока они находятся на непреодолимом для Камиширо расстоянии, было проще простого, но врать себе рядом с ним становилось невыносимым. Тенма откидывает в сторону палку, которой рисовал бессмысленные каракули на песке, и заговаривает, больше не желая сидеть в этой гробовой тишине:       — Руи, скажи, чего ты хочешь? — он приобнимает колени, поворачивая голову в сторону своего собеседника, коим его назвать, конечно, было сложно.       — Я... Я хочу, чтобы ты ушёл подальше отсюда, — "Пожалуйста, посиди со мной ещё хоть немного, не оставляй меня одного!".       — Не-а, не верю, — самоуверенная улыбка расползается по лицу, пока Тенма даже и не думает двигаться с места. — А ведь Эму говорила, что ты хороший актёр, да и в моих снах твои актёрские навыки были получше... Я даже как-то разочарован.       — Что?.. — Камиширо недоумевающе смотрит в чужие глаза.       — Что слышал, — он хмурится, выказывая своё неудовлетворение. — Либо скажи мне правду, либо соври так, чтобы я хоть немного смог поверить в твои слова!       — Ты же это несерьёзно, да? — он выдавливает из себя нервный смешок, не зная, как по-другому реагировать на чужие слова.       — Серьёзнее некуда! — Тенма поднимается с песка, отряхивая шорты и руки. — Либо убедительно врёшь мне, либо говоришь правду!       — И почему с тобой никогда нельзя по-человечески договориться... — Камиширо мямлит это себе под нос, но всё равно слышит краткий ответ: "Кто бы говорил!". Выдохнув весь воздух из лёгких, он тоже встаёт, принимая уверенную, по его мнению, позу: — Я хочу, чтобы ты ушёл. Не хочу видеть тебя никогда в своей жизни.       — Это было лучше, но я всё ещё не убеждён! — состроив задумчивое выражение лица, он складывает руки на груди. — У тебя вздрогнул голос, да и выражение лица... Тц, учить тебя уму-разуму! — сделав шаг вперёд, Тенма начинает ставить Камиширо в ту позу, которая кажется ему подходящей для этой ситуации.       — Что за цирк ты устраиваешь...       — Эта реплика была достаточно живой, но я не давал тебе сигнала для начала, так что помалкивай!       Тенма расставляет чужие руки по бокам, слегка приподнимает голову за подбородок, чтобы создать видимость некоторого презрения и отвращения, пока Камиширо поддаётся всем этим махинациям, будто он был всего-навсего пластилиновой куклой, из которой можно слепить что только душе угодно. И почему он только ведётся на эти глупые уловки... Прекрасно ведь понимает, что Тенма попросту пытается вывести его на чистую воду, достучаться до его чувств и увидеть искренность, только вот зачем? Неужели не понимает, насколько это больно? Тенма делает пару шагов назад, оглядывает своё "творение", и просит ещё раз попытаться прогнать его. Камиширо шевелит губами, но не может издать ни одного звука. Тишина натягивается, как тонкие верёвки вокруг всего тела, которые болезненно режут кожу, впиваясь всё глубже, и он чувствует это почти на физическом уровне. Он боится, что Тенма может сказать ему, ибо в этой тишине слишком много пространства для его слов. Руки и голова опускаются вниз, волосы застилают всё лицо. Он слаб, он не может смотреть на него таким взглядом и говорить такие отвратительные вещи. Его голос переходит на почти умоляющий шёпот:       — Тсукаса-кун, уходи. Без разницы, выдуманный ты или настоящий, просто уходи, я прошу.       Пальцы теребят край футболки в попытке успокоить взбудораженное сознание, а в горле уже в который раз за последнее время встаёт ком. Кажется, скоро солёный привкус совсем перестанет исчезать из его рта. Когда же такое в последний раз было? Он думал, что разучился плакать, только вот ему стабильно доказывают обратное. Тенма берёт его ладони в свои, ощутимо сжимая:       — Руи, зачем ты меня избегаешь? Почему ты ведёшь себя так, будто я — вселенское зло? — он говорит тихо, не желая ещё больше шугать Камиширо.       — Я не знаю? — нет, он всё знает, и от этого становится только хуже. Один раз он уже сказал правду, и к чему это привело? Спасёт ли правда в этот раз? Он устал убегать и прятаться. — Мне просто страшно, Тсукаса-кун. Знаешь, тёплая, солнечная погода нравится всем, но если подлететь к Солнцу слишком близко, то непременно сгоришь, не оставив после себя ничего, ты банально растворишься в бесконечном космосе, — Камиширо поднимает на него глаза, полные слёз, и чувствует, как одна из них скатывается по щеке. — Я боюсь сгореть, понимаешь? Однажды я почти сгорел, но успел сбежать. Неужели не будет глупым пытаться в очередной раз дотронуться до Солнца? Я не самоубийца, Тсукаса-кун, поэтому я держусь от тебя подальше.       — Но ты не можешь вечно убегать, — Тенма с опаской поглаживает чужие ладони, надеясь, что это действие не сделает хуже.       — Ты не понимаешь... — с неким разочарованием он шепчет, вновь отводя взгляд.       — Потому что ты не даёшь мне шанса понять. Раз уж ты наконец-то честен, то и я не стану врать, — он подмечает, что Камиширо всё же волнуется из-за того, что его держат за руки, а потому отпускает их, давая полную свободу. — Да, мне выгодно общаться с тобой, потому что место режиссёра в моей труппе всё ещё пустует, и ты подходишь на него, как никто другой. Да, отчасти я просто хочу спасти тебя, чтобы моя совесть была чиста, — Тенма видит, что его слова оказываются неприятными для собеседника, но что поделать. — Но в первую очередь я хочу понять тебя. Знаешь, не то чтобы я сильно разбираюсь во всяких судьбоносных событиях, встречах и прочей чуши, но я не могу отрицать, что нас друг к другу что-то толкает, и так просто друг от друга мы не избавимся.       — Может, в последнем ты действительно прав, — Камиширо вытирает слёзы, не желая чувствовать эту влагу, — и это ужасно.       — Да почему сразу "ужасно"!? — всё же, он начинает терять терпение. — У нас схожие цели и мечты, я не считаю тебя каким-то странным и плохим, и не до конца понимаю, почему так считают люди вокруг! Может, я и сам не менее странный, но в таком случае мы тем более нужны друг другу, как Солнце и Луна!       — В метафорах ты не особо оригинален, — он негромко усмехается, явно забыв о том, что сам пару минут назад сравнил Тенму с Солнцем.       — Главное, что суть ясна! — Тенма недовольно складывает руки на груди от чужого оскорбления. — Думаю, я скоро проснусь, потому что мне надо встать пораньше и приготовить завтрак для Саки... Тц, отхожу от темы! В любом случае, если ты готов хотя бы попытаться довериться мне, то приходи завтра на крышу после первого урока.       — Завтрак для Саки?.. — Камиширо удивлённо хлопает ресницами, не понимая, о ком идёт речь.       — Ты что, не знал, что у меня есть сестра!? — слегка вытянув голову вперёд, он почти кричит эти слова. — И после этого ещё я плохо тебя знаю и понимаю!       Эти слова звучат немного смазано, и Камиширо понимает, что, похоже, он не останется в этом мире после пробуждения Тенмы. Последнее, что он от него слышит: "Не забудь, что я буду ждать тебя на крыше после первого урока", и после этого всё исчезает. Он вертит головой в темноте, и внезапно цепляется взглядом за тусклый свет наверху. Белая точка с лучами света... Звезда? Смешок сам собой слетает с губ: что ж, если он вынужден осознанно сидеть в темноте до пробуждения, то он не против, пока эта звезда озаряет его своим, хоть и неярким, светом. И как так вышло, что он не знал о том, что у него есть сестра? Он смотрит наверх и задаётся вопросом: "А почему Тсукаса решил стать звездой?". Тенма никогда не рассказывал ему об этом, а Камиширо никогда не спрашивал. Выходит, что он совсем ничего не знает о нём кроме имени, фамилии, эмоциональности и цели на жизнь. Ему совсем не известно, кто такой Тсукаса Тенма и что он из себя представляет. На пару мгновений ему даже кажется, что сам Тенма знает его в разы лучше. "Ты не можешь вечно убегать", — да, он прав. Нельзя всю свою жизнь прятаться от собственных страхов и окружающего мира, от самого себя. Возможно, он всё же осмелится прийти на крышу, если это, конечно, было взаправду и Тенма перед ним был настоящим.