Снотворные.

      Камиширо в который раз впивается зубами в свою и без того истерзанную губу, когда ощущает на себе выжидающие взгляды. Кусанаги неимоверно волновалась за него, поэтому сама прогуляла школу и пришла к нему в надежде на встречу, отец тоже прекрасно видит изменения в поведении сына. Камиширо хотел разобраться со всем сам, сделать вид, что его совершенно ничего не беспокоит, но в итоге заставил волноваться всех вокруг себя только сильнее, показав себя, как отвратительного актёра. Подрагивающими руками он берёт кружку, делая глоток тёплого, почти горячего чая, наивно считая, что это способно его успокоить. Теплота, разливающаяся внутри, не приносит ни грамма спокойствия. С каждой секундой тишина будто начинает душить его, заставляя панику увеличиваться в геометрической прогрессии. Ему не хватает сил даже на то, чтобы взглянуть в глаза самым близким людям. Кусанаги кладёт ладонь поверх его и одной только улыбкой говорит о том, что никто никуда не торопится, и они готовы дать Камиширо столько времени, сколько ему требуется. Это успокаивает гораздо больше, чем какой-то чай. Он тихо шмыгает носом, всё же поднимая голову:       — Мы можем позвонить маме? — на глаза наворачиваются слёзы, и он напрочь отказывается моргать, лишь бы не позволить себе в очередной раз расплакаться. — Я бы хотел... поговорить со всеми разом.       — Да, конечно!       Отец бодро отвечает на его просьбу и тут же набирает до боли знакомый и родной номер, ставя звонок на громкую связь и размещая телефон посередине стола. Гудки удручают и пугают. Честно, в глубине души Камиширо начинает казаться, что он собирается сознаться в убийстве, а не в каких-то "проблемах со сном". Хотя, пожалуй, в попытке убийства он всё же будет вынужден признаться. Всё это воспринимается как страшный суд, и самое худшее во всём этом то, что в роли судей выступает его семья и подруга детства. Смогут ли они понять его и простить за то, каких бредовых дел он наворотил за последние полтора месяца? Из динамика раздаётся голос матери, спрашивающий, срочный ли это разговор, отец отвечает, что сейчас нет ничего важнее этого разговора, и Камиширо чувствует, как у него начинает кружиться голова, а стыд болезненно царапает грудь. Кажется, будто стул, на котором он сидит, на самом деле вовсе не стоит на полу, а левитирует в открытом космосе, иначе непонятно, почему здесь так ничтожно мало кислорода. Кусанаги всё ещё заботливо держит его за руку, не позволяя отлететь слишком уж далеко и совсем задохнуться. Покрепче схватившись за её ладонь, он и сам пытается остаться рядом, не позволяя своему рассудку рассыпаться на мелкие песчинки, не позволяя своей голове в миллиардный раз до краёв заполниться жуткими мыслями. И даже так, его начинают сжирать сомнения: точно ли стоит всё рассказывать, если сейчас у него почти нет проблем? Из проблем остался разве что реальный Тсукаса, да и его сложно счесть за проблему: он, как-никак, наоборот пытается помочь и изъявляет исключительно благие намерения. Так если всё уже позади, то какое это имеет значение?       — Руи, ты можешь начинать.       Для его близких это имеет значение. Им вовсе не плевать на то, что происходило в его жизни, и было бы банально нечестно оставить их в неведении. Он глубоко вдыхает, сжимает руку Кусанаги сильнее, чем следовало бы, и начинает рассказывать. Рассказывает всё: как впервые встретил Тенму, как был счастлив с ним, как воровал снотворные ради того, чтобы побыть с ним подольше... На этом моменте он видит на лице отца смесь жалости и вины за то, что он хранил свои таблетки в общем доступе. Камиширо даже приходится прервать свой рассказ, чтобы снять с чужих плеч ответственность за произошедшее. В конце концов, если бы Камиширо хотел, то он бы добрался до снотворных и в аптечке, и в отцовском кабинете. В крайнем случае, купил бы отдельную пачку или баночку с этими "чудесными" таблетками для себя любимого. Его просят продолжать, и приходится возвращаться к самым ужасающим воспоминаниям. В очередной раз приходится вспоминать тёплые руки на своей шее, которые не проявили на капли милосердия после раскаяния; бессонные ночи, которые он проводил наедине с бездонной, всепоглощающей тревогой и ненавистью к себе; обморок на школьной крыше, вызванный истощением... Он видит, как все эти слова пугают. Видит, как Кусанаги едва сдерживается от слёз, видит, как папа нервно сжимает руки в замок, слышит, как мама на другом конце провода тихонько шмыгает носом. Глаза Кусанаги внезапно расширяются, и она прикрывает рот ладонью, заглушая рвущийся наружу всхлип: пазл в голове наконец сложился. В тот день, первого сентября, именно она притащила Камиширо в Фениленд, вынудив его встретиться лицом к лицу с его главным страхом. Она ещё в тот день полностью осознавала свою вину, но не думала, что всё... настолько плохо.       — Нене... — Камиширо обеспокоенно поднимается со стула и садится перед своей подругой на корточки, теперь держа обе её руки, — ты не виновата в этом, слышишь? Ты не знала, что всё так выйдет. Ты желала мне лучшего.       — А что, если бы Тсукаса тогда не среагировал? Чем бы тогда всё закончилось? Руи, я... — она так и не находит в себе сил, чтобы договорить, и просто прислоняется лбом к фиолетовой макушке, горько плача.       — Но Тсукаса ведь среагировал, верно? Я жив, здоров, со мной всё в полном порядке, — он ласково поглаживает её ладони большими пальцами, чтобы хоть немного успокоить, — так что давай не будем думать о параллельных вселенных, где ситуация сложилась иначе.       Камиширо мельком замечает недоумевающий взгляд папы, и рассказывает о том, что произошло в Фениленде в тот злосчастный день. Говорит совсем тихо, почти шепчет, боясь говорить об этом в полный голос. Это было самое мерзопакостное первое сентября в его жизни, даже куча мусора в рюкзаке, учтиво высыпанная из урны одноклассниками, не идёт ни в какое сравнение. Он едва ли не расстался с жизнью из-за своей оплошности в восприятии реальности, и мысль об этом быстро запускает табун мурашек по спине. Его папа боится не меньше, а оттого плачет, скрывая глаза за мозолистыми длинными пальцами. Закусывая щёку, Камиширо бегает взглядом по полу, размышляя над тем, как исправить эту ситуацию и успокоить всех разом.       — Я не могу видеть, как вы все плачете из-за меня одного... — он поднимается с пола, но совсем ненадолго, ведь через пару секунд он вновь садится в позу лотоса посреди кухни и широко разводит руки: — Если уж плакать, то вместе и в объятиях. Что думаете?       Камиширо-сан ничего не говорит и просто подрывается со стула, почти падая в объятия сына и шепча извинения за то, что уделял ему так мало времени и не оказался способен помочь в тяжёлый период. Кусанаги плетётся к нему менее охотно, но, тем не менее, тоже садится рядом, обнимая его и умещая голову на плече. Сам Камиширо бесстыдно хнычет и кричит своей матери обещание о том, что он тоже непременно обнимет её, когда она придёт с работы. Он неимоверно боялся того, что этот разговор расколет их взаимоотношения и расшвыряет кусочки по разным концам планеты, но... Кажется, раньше он никогда не чувствовал подобного единства. Сердце больше не пытается проломить рёбра, сомнения больше не разъедают его изнутри, тревога не мешает ровно дышать. В этой маленькой "капусте" спокойно и безопасно, и он почти впервые целиком и полностью, без какого-либо остатка осознаёт, как ему важны эти люди. Осознаёт, с какой бешеной силой любит и ценит их. Почему-то именно в этот момент кажется, что всё ещё можно исправить, и его ситуация не так плоха, как кажется на первый взгляд. Он крепче обнимает своего папу и подругу и задорно смеётся сквозь слёзы, смеётся над всеми своими страхами и тревогами, потому что он действительно победил их. На трясущихся ногах перешагнул через самого себя, и если в тот день он и видел свет в конце тоннеля, то этот свет точно знаменовал не конец всего, а начало нового этапа в его жизни, начало белой полосы, пусть и с препятствиями. Теперь Камиширо уверен, что в силах справиться со всем этим. Пожалуй, встречаться с монстрами из своих мыслей не так уж невыносимо.       Камиширо не до конца уверен, сколько они просидели, дружно наматывая сопли на кулак, но, в конце концов, они вернулись к начальной теме разговора, предварительно заварив ещё по кружке чая и достав шоколадное печенье из шкафа. Атмосфера вновь сменилась на чуть более серьёзную, но градус напряжения казался полностью уместным.       — Вчера ситуация немного поменялась... — Камиширо слегка хмурит брови, размышляя, как объяснить произошедшее. — Мы с Тсукасой-куном попали в один сон. Сначала я подумал, что в очередной раз встретился с Тсукасой-куном из своих снов, но выяснилось, что он реален. Он попросил меня прийти на крышу после первого урока, потому что хотел поговорить.       — Ты же сходил, да? — его папа отпивает чай, подпирая голову рукой.       — Да. Правда, разговор у нас не особо заладился из-за меня... — он неловко почёсывает затылок, усмехаясь, — но он опять пригласил меня на роль режиссёра в свою труппу. Честно, я хотел отказаться, но Тсукаса-кун слишком хорошо умеет убеждать, так что я сказал, что подумаю, — Камиширо переводит взгляд на Кусанаги, молчавшую всё это время, и внезапно вскидывает брови, явно загораясь какой-то идеей.       — Эй, почему ты так смотришь на меня? — Кусанаги недовольно хмурится, переживая насчёт того, что в очередной раз могло прийти ему в голову.       — Не хочешь присоединиться к его труппе вместе со мной? — складывает руки в замок и опирается на них подбородком, но, несмотря на свою игривую и озорную позу, говорит вполне серьёзно.       — Я? С тобой вместе? — она растерянно приоткрывает рот, округляя глаза. — Руи, ты же знаешь, что я...       — Всё будет хорошо, просто доверься мне.       Кусанаги видит на его лице добродушную, уверенную улыбку и обречённо вздыхает. Невозможно отказывать, когда он смотрит в глаза таким наивно-детским взглядом, полным надежды и слепой веры в чудеса. К тому же, если её присутствие сможет помочь ему... Она тихо усмехается: кажется, права выбора не было с самого начала.       — Может, стоять на одной сцене рядом с тобой будет посильной задачей... — заметив излишний восторг на чужом лице, она спешит спустить его с небес на землю: — но выносить вопли Тсукасы я точно не смогу, так что будь добр хоть как-то урегулировать его громкость!       — Думаю, это вполне решаемая задача.

***

      Руи сверлит потолок взглядом, лёжа на диване. Если бы его ещё день назад попросили вообразить лучший день в своей жизни, то он бы выдумал самую красочную сказку, но теперь он знает, каким был один из лучших дней в его жизни, даже если он не казался таковым поначалу. Болтовня обо всём и ни о чём одновременно, интеллектуальные настольные игры, в большинстве из которых, как и всегда, победила мама, семейный ужин, на котором никто не утаскивал тарелку с едой в свою комнату, после несколько дней забывая донести её до раковины... И Нене оказалась в их доме как раз вовремя: наконец-то появился хоть кто-то, кому они с папой могли относительно незаметно сплавить овощи. Губы невольно расплываются в улыбке, и он блаженно прикрывает глаза: было хорошо просто лежать в тишине. Она мягко окутывала его, подобно первому тёплому весеннему ветерку, покачивала на руках, медленно убаюкивая, и ласково гладила по волосам, совсем тихим шёпотом обещая, что завтрашний день будет ещё лучше, чем этот. И Руи с радостью предавался мечтаниям о том, что ждёт его впереди, охотно веря каждому слову. Теперь, когда он выбрался из вязкого болота лжи, воздух вокруг вновь перестал иметь неподъемный вес, и всё вернулось на круги своя. Больше он не сбрендивший глупец, не позор семьи, не ужасающий фрик. Теперь он снова ученик старшей школы, пусть и со своими странностями. Может, даже Алхимик имеет шанс на принятие и счастье. Он устало разлепляет глаза и поднимается с дивана: соблазн уснуть был невероятно велик, но у него всё ещё остались незаконченные дела. Осторожно перелив воду из канистры в лейку, он подходит к своему домашнему саду:       — Ну что, ребята, как ваши дела сегодня? — заботливо поливает землю в каждом горшке, вслушиваясь в малейшие шорохи. — Вижу, у вас всё хорошо! За исключением старичков, которые как всегда негодуют на пыль, — тихо смеётся, берёт со стола пульверизатор с чистой тряпкой и опрыскивает большие листья, аккуратно протирая их. — Так-то лучше, теперь точно довольны все, и я в том числе! Спасибо, что слушаете мою болтовню одинокими вечерами.       Ласково улыбается растениям будто на прощание и, заслышав крик мамы из дома, оповещающий о закончившейся стирке, неторопливо идёт в дом. Руи открывает дверцу стиральной машины и с улыбкой достаёт свой постиранный пёстрый плащ, брюки, вновь ставшие белоснежными, рубашку, жилетку и с забавой проворачивает барабан напоследок, даже если знает, что больше там ничего нет. Душа радостно трепещет от одного только взгляда на сценический костюм, который он забросил в корзину с грязным бельём ещё месяц назад. Он тихонько пищит от восторга, раздумывая над тем, как вновь наведается в Фениленд со своими уличными... Что ж, вероятно, эпоха одиночных уличных шоу осталась позади, сменившись предположительными выступлениями в труппе, но это не умаляет счастья. Ему жуть как не хватало этого в последнее время. Прижав мокрые вещи к груди, он поднимается с корточек и идёт обратно к себе, напоследок прокричав родителям пожелание спокойной ночи.

*****

      Руи прикрывает глаза ладошкой и щурится от слепящего глаза солнца: и вот он снова здесь. Значит, ночные рандеву с Тсукасой опять будут проходить в привычном режиме? Он разворачивается и наблюдает до жути знакомую картину: Тсукаса, свесив ноги с моста, в ожидании пускает по воде блинчики со скучающим видом. Помнится, как в прошлый раз его чуть не пришибли от испуга, но Руи вовсе не против встать на эти грабли ещё разочек, поэтому тихонько подкрадывается к нему и задаёт вопрос, на который и так знает ответ:       — Ну что, сколько блинчиков получилось сделать?       В ответ слышится оглушительный вопль, и Руи на секунду задумывается о том, что рано или поздно Тсукаса сможет переплюнуть и паровозный гудок. Но все мысли буквально выбивают из головы камнем, брошенным прямо в лоб. Он не сразу осознаёт, что произошло, но когда чувствует резкую боль и видит кровь на пальцах, сразу же приложенных к ушибленному месту, всё становится ясно. Вот это он понимает, "радушный" приём: решился подойти и заговорить первым, а в него камнями швыряются. И почему-то эта ситуация кажется ему невероятно забавной.       — Что ж, благодарю за оригинальное приветствие, так со мной ещё не здоровались, — облокачивается об ограждение с лёгкой усмешкой, по прежнему прижимая пальцы к ране, — но в следующий раз постарайся швырять в меня не такие острые камни.       — Нечего было подкрадываться ко мне и пугать! Я думал, что у меня сердце остановится, так что сам виноват! — Тсукаса злобно фырчит, но всё же поднимает на Руи обеспокоенный взгляд: — Очень больно?       — Пустяки, бывало и похуже, — он отмахивается, после возвращая руку на нагретый солнцем чугун. — К слову, вопрос о блинчиках до сих пор актуален.       — А ты подозрительно болтлив... — с недоверием смотрит в глаза, но всё же отвечает: — Тринадцать.       — Тринадцать? Ого, совершенствуешься! Ну-ка, дай и мне... — он застывает с протянутой рукой, замечая не до конца понятную смесь из недовольства и обиды на чужом лице. — Что-то не так?       — "Совершенствуешься"... Ты ведь про другого Тсукасу, да?       Руи мгновенно прикусывает язык, опуская обе руки по швам. Стоило бы хоть чуть-чуть размышлять над тем, что он говорит, дабы в очередной раз не встревать в неловкую ситуацию, но он нещадно меняет порядок действий. Плохо ли, что он вспоминает былые деньки? Навряд ли: ностальгия свойственна каждому человеку на этой планете. Все рано или поздно с тёплой улыбкой или горькими слезами вспоминают о том, что было раньше, отчаянно умоляя Вселенную обратить время вспять и позволить прожить собственное счастье ещё хоть раз. Потому что "раньше" трава, без сомнений, была гораздо зеленее, Солнце было ярче, его лучи — теплее, а жилось спокойнее и проще. И никто не думает о том, что через пару лет, а то и пару месяцев уже будет мечтать вернуться именно в этот момент. Мало кому удаётся жить "здесь и сейчас", но, наверное, эти люди — самые счастливые. Руи тоже с переменным успехом пытается быть счастливым в формате настоящего времени, но никак не может избавиться от привычки лелеять небольшую кучку ярких воспоминаний, и навряд ли хоть когда-то сможет. Плохо ли то, что он проецирует свои воспоминания на Тсукасу и соединяет его воедино со своей давно ушедшей выдумкой? Нет, это не "плохо". Это отвратительно, ужасно и чудовищно. Такое обозначается исключительно самыми громкими негативными наречиями на всех языках мира. Перед носом щёлкают пальцами, привлекая к себе внимание:       — Руи, ты чего залип? — Тсукаса смотрит не то с тревогой, не то с недовольством от очередного игнорирования.       — Да так, призадумался о том, что язык мой — враг мой, — виновато улыбается, взглядом в сотый раз изучая гранит под ногами.       — Может, так оно и есть, но тем не менее, давай договоримся: — он встаёт напротив Руи, вынуждая поднять голову, и расставляет руки по бокам, — я — не тот Тсукаса, а ты — не Руи из моих снов. Да, внешне и по характеру мы являемся одним и тем же, но это не значит, что у нас одинаковый опыт, мысли и чувства! Давай просто забудем всё, что было до этого, и начнём с чистого листа.       — В таком случае, — Руи протягивает ему руку, — я — Камиширо Руи, приятно познакомится.       — Господи, ну с не настолько чистого же! — вопреки своим словам жмёт его руку, после прочищая горло для фирменной самопрезентации: — Парящий в небесах пегас — Тенма! Правящий миром — Тсукаса! Имя мне — Тенма Тсукаса, и я рождён, чтобы стать звездой! Буду рад дружбе и сотрудничеству с тобой, Руи!       Руи тихонько смеётся в кулак от излишнего пафоса и официальности, сразу же получая шквал из негодований по поводу "насмехания над идеально продуманной и отрепетированной тысячи раз самопрезентацией". И всё же, как ни крути — это абсолютно тот же Тсукаса, до последней волосинки на голове. Вечно до жути эмоциональный, недовольный каждым смешком и шуткой, самоуверенный до мозга костей, крикливый, но притягивает гораздо сильнее самого мощного в мире магнита. Он так и не смог разобраться, как Тсукасе удаётся располагать к себе весь мир, и что же такое в него встроено, что с ним хочется соглашаться чуть ли не во всех жизненных аспектах. До сбитого дыхания хотелось раздеть его, отвёрткой открутить болтики на грудной клетке и наконец открыть, рассмотреть изнутри вдоль и поперёк, но Руи боялся, что если это произойдёт, то он обнаружит в нём только поражающих размеров лёгкие и аномально огромное сердце. Настолько, что оно едва ли не ломает рёбра своим размеренным стуком, потому что иначе нет ни одного объяснения чужой доброте и заботе. Но если повернуть Тсукасу в профиль, то можно обнаружить лишь вздымающуюся на вдохе грудь, которая способна подтвердить исключительно первую догадку. Никакого вырывающегося из-под футболки сердца, словно в старых мультиках, совсем не видно. И от этого любопытство разыгрывается только сильнее: аномально огромного сердца нет, значит, шестерёнки другие. А какие? Какого размера, из какого металла сделаны, какую систему образуют вместе? Вот и выходит, что сам Тсукаса другой. Свою фантазию Руи успел разобрать и покопаться в ней, понять устройство и ход мышления; реальность же была подобна новенькой машине с завода, к которой ещё никто не подходил с целой коробкой инструментов наперевес. И было страшно испортить этот идеальный блеск, свойственный новизне, поцарапать, нечаянно сломать что-то, но он наступал своему страху на горло и забрасывал Тсукасу сотней вопросов, усиленно игнорируя хрипы снизу.

***

      Камиширо натягивает длинный жёлтый шарик и с лёгкостью надувает его под удивлённые возгласы Тенмы, а-ля "Как ты смог надуть его без насоса!? Это же невозможно!". Честно признаться, он был невероятно удивлён, когда обнаружил шары для моделирования за кулисами Чудо-Сцены: это место, похоже, слишком хорошо его знает. Он отворачивается от Тенмы с хитрой улыбкой, прося подождать, интригующе скрипит шариком и разворачивается обратно с чётким "та-дам!", держа на ладонях небольшую собачку.       — Ты умеешь делать фигуры из шаров!? — Тенма даже подскакивает на ноги, чуть ли не роняя свою челюсть на сцену.       — Что-то умею, что-то нет... — он с улыбкой протягивает собачку Тенме. — Я начал интересоваться этим где-то в средней школе, тогда это было хорошей отдушиной.       — А сейчас? — принимает подарок и всё же садится на место, свешивая ноги вниз.       — Сейчас... — Камиширо вздыхает и откидывается назад, ложась на сцену. — Не знаю. Мне больше нравится ставить шоу, но делать это в одиночку немного тоскливо, а по-другому не получается.       — Ты подумал над моим предложением? — его голос звучит немного строго, будто на самом деле он — чей-то родитель, спрашивающий о домашнем задании.       — Подумал, — рассматривает крышу изнутри, размышляя над тем, что она нуждается в ремонте, — я согласен.       — Погоди, чего!? — Тенма явно не ожидал, что на его вопрос сразу ответят, так ещё и положительно.       — Но только при одном условии: — он делает взмах руками и вновь принимает сидячее положение, в упор смотря на Тенму, — моя подруга тоже присоединится в качестве актрисы.       — Твоя подруга... — сводит брови к переносице, создавая видимость глубоких раздумий. — Нене, что ли?       — В яблочко! — Камиширо тихо посмеивается, прикрывая рот ладонью. — Так что, тебя всё устраивает?       — Шутишь!? Конечно устраивает! — в широко распахнутых глазах Тенмы без труда читается сильная радость. — Помимо того, что я заполучил чудесного режиссёра, так ещё и актриса нашлась! Получается, что труппа собрана полностью! — где-то в своей голове он слышит приглушённый звон будильника и промаргивается, чтобы картинка перед глазами продержалась ещё хоть несколько секунд: — Я буду ждать тебя и Нене у выхода после уроков. Всё, мне пора вставать, доброго утра тебе!       Камиширо не успевает ничего ответить, как всё вокруг резко погружается в непроглядную темноту. Он обхватывает колени, не чувствуя под собой какой-либо опоры; отсутствие гравитации ощущается достаточно приятно. И всё же, темнота не такая уж и непроглядная. Сегодня звезда наверху, кажется, стала к нему чуть ближе.