Снотворные.

      — Что!? Сразу же после уроков!?       Кусанаги пучит глаза в отчаянии, затем отрицательно мотая головой. Конечно, она вчера добровольно согласилась присоединиться к труппе, но... Чёрт, и рубашка мятая, и голова не первой свежести, и в пении и актёрском мастерстве она не упражнялась уже сотню лет даже перед зеркалом, что уж говорить о людях... Может, перечислять все эти "и" не вышло бы бесконечно, но на полчаса непрерывного тревожного лепета хватило бы с лихвой. Жаль, что все эти причины точно показались бы мизерными для Камиширо: ему-то до грязной головы и мятых вещей дела не было от слова совсем! Кусанаги чувствует на себе пронзительный взгляд своего друга, и, в конце концов, не выдерживает, слегка топая ногой для пущей серьёзности:       — Нет, Руи! Я не могу! Я... занята, ладно? — она выдыхает, отводя взгляд и осознавая, что актёрских навыков ей не хватает ой как сильно: даже соврать убедительно не выходит.       — Но чем занята — пока не придумала, да? — Камиширо, кажется, и вовсе не пытается воспринимать все её отговорки всерьёз.       — Нет, буду вспоминать и повторять всё то, что умела раньше, — импровизация с крахом рушится, когда Камиширо закатывает глаза с усмешкой, без слов говоря: "Да кого ты обманываешь": — Хорошо, может и не буду, но это не значит, что я побегу в Фениленд сломя голову! Серьёзно, Руи, посмотри на меня, — Кусанаги тяжело вздыхает, опуская руки, — я даже соврать не могу. О какой труппе и о какой сцене речь? Ты вроде не из тех, кто любит так жестоко издеваться.       — Я и не издеваюсь, — с лица за секунду исчезает привычная ухмылка, — Нене, я буду рядом. К тому же, Тсукаса-кун и Эму-кун — хорошие люди; никто не станет давить на тебя.       Кусанаги затыкает уши, слыша звонок на урок излишне хорошо: ну неужели нужно было отвести её на разговор прямо под динамик? Сквозь весь этот шум до неё доносится негромкий крик Камиширо: "Мы будем ждать у ворот после уроков", и она понимает, что это — неоспоримый ультиматум, когда видит, как её друг подхватывает рюкзак и быстренько убегает на другой этаж, в свой кабинет, даже не позволяя ответить.

***

      Кажется, будто в её пенале больше не осталось ручек и карандашей, на которых ещё не было следов от зубов. Не сказать, что Нене страдала от подобной вредной привычки, — до этого дня не возникало ни малейшего желания совать себе в рот грязные школьные принадлежности, — да только вот ещё до начала занятий на её нервах, будто на арфе, успел сыграть прекрасную мелодию никто иной, как Руи Камиширо. Удивительно, что ради этого он явился в школу аж за десять минут до первого урока. И ведь если подумать, то десять минут — идеальное время для подобного разговора: успеваешь сообщить нужную информацию, послушать пререкания, а после уйти, просто поставив человека перед фактом. Гад, натуральный гад. "Я буду рядом" — ещё бы он не был рядом! Это условие не может быть поставлено под сомнение ни в коем случае! Дело в том, что под шквал сомнений она ставит саму себя. А вдруг запнётся? Неправильно прочитает слово? Или омерзительно сфальшивит простейшую ноту в песне? Попросят ли её петь вообще? Челюсть вновь смыкается, и Нене чувствует, как по всему карандашу расползается трещина. Такие же трещины разошлись по всему рассудку от того, с какой силой в него вгрызалась тревога, и теперь задача "собраться и показать себя в лучшем свете" окончательно стала невыполнимой. Где-то между сотней навязчиво жужжащих мыслей элегантно просачивается фраза: "Руи нужна твоя помощь". Да чёрт бы драл этого Руи! Конечно, она безмерно его уважает, любит и готова плакать вместе с ним по его печальной судьбе хоть часами, но не тогда, когда её наглейшим образом хватают за локоть и насильно вытаскивают из зоны комфорта! Она гневно швыряет карандаш на парту, громким стуком привлекая всеобщее внимание: кто-то смотрит с явным беспокойством и непониманием, кто-то — с безразличием, а кто-то...       — Ну вот, я же говорил! Рано или поздно она и автомат в школу принесёт, не зря же она с тем чудиком дружит, — двое ребят с задних парт противно гогочут, но замолкают, как только видят ледяной взгляд "тихони".       — В таком случае, вы будете первыми, готовьтесь.       Выдавив из себя улыбку, она проводит большим пальцем около шеи в жесте убийства, и, заметив, как один из ребят нервно сглатывает, разворачивается назад, беззвучно хихикая себе под нос. Может, актёрские навыки и не совсем потеряны, раз она так устрашает одноклассников. Учитель на всю эту перепалку лишь закатывает глаза и вздыхает, решая не давать комментариев по этому поводу, а после продолжает урок, и Нене с облегчением выдыхает: по крайней мере, не придётся отчитываться за свои рушащие дисциплину действия. Что же до Руи... Треснувшая древесина вовсе не мешает на отдельном листочке нарисовать его карикатурную, рыдающую версию. В некоторых местах она специально некрасиво подмазывает карандаш, не стесняясь оставлять свои отпечатки на данном творении. Потом подарит ему: пусть знает, насколько временами бесит её своими выходками. Она подпирает голову рукой, с нежностью во взгляде смотря на рисунок. Хоть он временами и надоедливый, но по всей душе разливается счастье лишь от факта того, что он банально жив. Мир без Руи был бы... совсем не таким. Не будь Руи — не было бы и радуги за школьным окном в самый безоблачный день; не было бы и разноцветных конфетти, плавно кружащих в воздухе: больше бы не существовало маленьких радостей, до которых по силам додуматься только ему. Поразмыслив пару секунд, она переворачивает лист и берёт относительно целую ручку:

Руи, прошу, больше не исчезай без предупреждения, ладно? Я знаю, что мы проводим вместе не так много времени, и, может, я не так часто говорю об этом, но ты мне дорог. На самом деле, ты даже не можешь представить, насколько. Более чем уверена, что ты сохранишь этот листочек и без моей просьбы, но тем не менее: оставь его где-то у себя. Я хочу, чтобы у тебя всегда было хоть какое-то напоминание о том, что ты не так одинок, как иногда думаешь. Хочу, чтобы ты помнил, что я — твоя подруга.

      С улыбкой сложив и убрав листочек в карман пиджака, она старается быстренько переписать всё с доски: в конце-концов, навряд ли после её сегодняшней выходки найдётся много желающих дать переписать конспект.

*****

      Отори болтает ногами, заинтересованно разглядывая только появившиеся на горизонте фигуры, кажется, трёх ребят? Так, слева точно идёт Тсукаса-кун, — впрочем, его сложно не услышать даже с такого расстояния, — справа... Руи-кун? Ну точно он! Всё же, в округе не так много высоких людей с фиолетовыми волосами и длинной-длинной бирюзовой прядкой. На пару секунд она предаётся очевидному самолюбию: выходит, специалист по взаимоотношениям из неё хоть куда! Но если отбросить в сторону это маленькое подобие нарциссизма — она искренне рада, что они смогли прийти если не к окончательному миру, то хотя бы к перемирию. В их ситуации это было... мягко говоря, непросто. И всё же, кто третий? Она встаёт на сцену и прищуривается, но так и не может разглядеть, кто идёт за спинами двух высоченных парней.       — ...а я притащил в больницу кучу игрушек и... — Тенма краем глаза замечает движение в их сторону, сразу же меняясь в лице и заканчивая рассказ на самом интересном месте. — Да когда она успела нас увидеть!? До сцены ещё топать и топать, Господи, ну за что!..       — Ты про Эму-кун? — Камиширо мягко усмехается, искренне забавляясь от чужого недовольства. — Она высматривает нас ещё с того момента, как мы вышли из-за тех кустов.       — Поумничай мне ещё тут! Лучше бы меня слушал так внимательно, как по сторонам смо...       У Отори были немного странные понятия вежливости: например, в буквальном смысле накинуться на человека с объятьями, оборвав на полуслове, вовсе не считалось чем-то плохим в её картине мира. За пару секунд до столкновения Камиширо ненавязчиво потянул Кусанаги, всё это время смотревшую только себе под ноги, за пиджак, предотвратив всем известный эффект домино. Честно, в глубине души он был искренне поражён тому, что Тенму по сей день не сбила машина, потому что с его невнимательностью это событие казалось неминуемым. Хотя, и на дорогах нечастно встретишь таких рискованных гонщиков, как Отори, чьи сияющие глаза теперь были устремлены на самого Камиширо. Пара шагов, прыжок — и он ловко ловит её, с задорным смехом кружа в воздухе, а затем спокойно опускает на землю. И всё же, несмотря на столь радостное и в чём-то ошеломляющее приветствие, они с Тенмой явно не были главным предметом её интереса.       — Нене-е-е-чан! — Отори подлетает к ней, но вовсе не набрасывается, а лишь аккуратно хватает за ладони, начиная безудержно скакать на одном месте. — Ты тоже присоединяешься к труппе? Будешь выступать вместе с нами, да?       — Н-ну, что-то наподобие того... — щёки нещадно краснеют от такого внезапного внимания к своей персоне, но почему-то привычного раздражения чужая активность не вызывает.       — Это очень-очень вандахой! Я та-ак рада, что больше никто не ругается и всем весело! — она лучезарно улыбается и наконец отпускает её руки, вместо прыжков теперь просто перекатываясь с пяток на носки, но заваливать вопросами не перестаёт: — А это Тсукаса-кун позвал тебя? Или нет! Это Руи-кун предложил тебе выступать с нами! Я права? Права ведь, да?       — Права, права, именно Руи виновник всего торжества.       Теперь к Кусанаги был прикован взгляд не только шумной девчонки, но и не менее шумного парня, который реабилитировался после внезапного падения, и самого "виновника торжества". Это напрягало. Недолго помявшись, она совершила пару решительных шагов за спину Камиширо: раз обещал, что будет рядом, то пусть отвечает за свои слова. От такого жеста в воздухе повисает неловкая тишина с пикантными, едва ощутимыми нотками осуждения со стороны Тенмы.       — Неужели только я чувствую, как Чудо-Сцене одиноко без нас? — Камиширо с лёгкой улыбкой смотрит в сторону сцены, затем возвращая взгляд на ребят. — Хорошие актёры много трудятся, а не стоят поодаль от сцены. А мы же хотим быть хорошими актёрами?       — Да! Да, хотим! — Отори мигом захлопала в ладошки, всеми силами поддерживая чужую попытку разбавить гнетущее молчание.       — Тогда чего мы ждём? Вперёд и с песней, как говорится!       Для Отори особое приглашение не требовалось: сразу же после этих слов она пулей полетела на сцену. Зато то самое особое приглашение требовалось что Тенме, что Кусанаги, которые не сдвинулись ни на миллиметр после его пламенных речей. Слегка вытянув голову и прищурившись, он начал внимательно наблюдать за Отори:       — И-и-и... есть! — Камиширо наконец выпрямился, теперь хитро уставившись на Тенму: — Добежала всего за семь целых и три десятых секунды. Ну что, Тсукаса-кун, сможешь обогнать её?       — У тебя секундомер в голове что-ли? — он вскидывает одну бровь, мельком строго смотря на Кусанаги, всё ещё прячущуюся за его спиной.       — Кто знает, кто знает... — пытаясь создать хоть сколько-то комфортные условия для своей подруги, он делает шаг в сторону, теперь полностью закрывая её своим телом. — Я с техникой на "ты", для меня и секундомер в голове — не проблема.       Тенма на это лишь громко, чтобы все точно услышали, цокает, а после размеренным шагом направляется к Отори, которая во всю скачет на сцене и размахивает руками. М-да, нехорошо получилось... Они только пришли, а Кусанаги уже успели напугать до дрожи в коленях. И ведь в его утренних словах не было ни капли лжи: Тенма и Отори действительно хорошие, добрые люди! Да, один бывает излишне вспыльчив, вторая — очень активная и, как бы многие сказали, "приставучая", но а кто из нас не с приветом? Разница только в том, что привет у каждого свой. У самого Камиширо, например, этих приветов не сосчитать по пальцам всех рук и ног. Наружу так и рвётся тяжёлый, стотонный вздох, но он сдерживает его, чтобы лишний раз не давать своей подруге поводов для самобичевания.       — Нене, ты как? — он разворачивается, с каплей беспокойства смотря на неё.       — Никак, — Кусанаги тушуется, но, тем не менее, изо всех сил старается взять себя в руки и успокоиться. Не хотелось портить Камиширо его вступление в труппу. И, в первую очередь, не хотелось вновь оставаться позади из-за своей дурацкой нервозности.       — Не бывает так, чтобы было "никак", — всё же, лёгкий вздох неминуемо срывается с губ.       — Просто Эму, и этот... высокомерный осёл!.. — она позволяет себе не сдерживаться в выборе выражений и гневно хмурится, так и не продолжая мысль в надежде на то, что её друг поймёт всё сам.       — Ого, Эму-кун и высокомерный осёл, значит? — Камиширо звонко смеётся, но, замечая по выражению лица напротив, что в осла или кого похуже скоро превратится он сам, одёргивает себя, пытаясь найти выход из ситуации. — А как тебе такая сделка: мы сейчас идём к ним, и ты больше не прячешься за мной, а в будущем я, как режиссёр, предлагаю постановку, где ты — милая пастушка, а Тсукаса-кун — осёл на привязи?       Сказал бы ей подобное кто-то другой — она бы ни за что не поверила в серьёзность его слов. Но вот, Камиширо перед ней нагло лыбится, и, если чуть-чуть постараться, то в глазах можно спокойно прочесть уже полностью готовый сценарий, хоть он и знает, что они бы спокойно пошли к остальным и без всех этих бредней. Кусанаги понимает, что никакая это не "сделка": он попросту берёт её на слабо; проверяет, как далеко она готова зайти, чтобы доказать чужой статус "осла". Со сцены слышится громкое и надоедливое: "Ну сколько вас ещё ждать!?", и в эту секунду она понимает, что готова зайти так далеко, как потребуется. Даже если Камиширо по ходу дела придумает ещё кучу условий: плевать. Проще стерпеть собственные потеющие ладони и пару-тройку внимательных, прикованных к ней взглядов, чем чужое беспричинно раздутое эго. Она ему это эго лопнет самым позорным методом и заставит поперхнуться своим нарциссизмом, да так, что от кашля звёзды перед глазами полетят.       — Пойдём, а то он голос себе сорвёт. В конце-концов, я не хочу, чтобы осёл молчал всю постановку.

*****

      Руи едва перебирает ногами по заученной наизусть дороге. И что взбрело ему в голову, когда он подорвался чуть ли не сразу после Тсукасы и решил пойти в школу к первому уроку?.. Собственно, вот и последствия такого выходящего из ряда вон поступка: голова непрерывно гудит, а виски болезненно пульсируют. Складывалось впечатление, будто по этой самой голове несколько часов отчаянно били молотком в безуспешных попытках расколоть её, как орех. И, тем не менее, от такого гадкого, на первый взгляд, чувства, губы так и расползаются в счастливой улыбке. Приятно, когда голова болит не от пожирающей тревоги и сдавливающих со всех сторон проблем, а от насыщенной подростковой жизни. Может, даже перенасыщенной для него самого. Школа, Нене, Тсукаса, Фениленд, Эму, маленькое прослушивание... Он проводил прослушивание впервые в жизни! Раньше ему не выпадало шанса даже поговорить с кем-то дольше десяти минут, а тут ему так внезапно раскрылись и доверились! И ведь к каждому нужен индивидуальный подход: Эму — простодушная и готовая на всё, за Нене надо приглядывать и давать ей время, на Тсукасу — наоборот, давить... И у каждого совсем разный уровень, и это всё так, так интересно!.. Руи резко останавливается перед самым порогом дома, прикладывая руку ко лбу и отпуская болезненный стон: нет, в первую очередь нужно что-то придумать с головной болью, а уж потом думать о прошедшем дне. Из последних сил он роется во всех карманах в поисках ключей и, наконец выловив их из гущи различного барахла, открывает дверь, сразу же сталкиваясь со своей поражённой таким поступком мамой:       — Ну ничего себе, — Камиширо-сан осторожно вешает пальто на вешалку, — и с каких пор наш гаражный житель заходит в дом не через свои покои?       — И тебе привет, мам, — он совсем тихо усмехается, но жалеет об этом ровно через секунду и кривит лицо, — просто... очень сильно болит голова, а до аптечки быстрее добираться через обычный вход.       — Ну, тогда разувайся и бегом на кухню, а я пока найду обезболивающее. Кстати, ужин сегодня готовил папа, так что фортуна на твоей стороне: никаких овощей не будет.       Невооружённым взглядом можно было заметить, как при этих словах глаза Руи засияли, а лицо перестало быть мертвецки бледным и вернуло себе здоровый румянец. За мгновение скинув кроссовки, он понёсся на кухню чуть ли не вперёд своей матери, желая своими глазами узреть это чудо природы — ужин без овощей. И ведь правда: у плиты стоит сосредоточенный отец в очках, в сковородке — мясо без всякого лука, морковки или помидоров, а в небольшой кастрюльке — самый обычный рис. Не придётся три часа ковыряться в тарелке и доставать эти противные штуки под строгим и негодующим взором кухонного тирана в лице матери!       — Я так погляжу, голова у тебя больше не болит, — несмотря на свои слова, его мама заботливо ставит перед ним стакан с водой и кладёт рядом таблетку.       — Болит, но, буду честен, уже чуть меньше, — Руи кладёт таблетку на язык и запивает её, неимоверно долго морально подготавливая себя к тому, что всё это придётся проглотить, но в конце-концов не выдерживает и попросту разгрызает её, несмотря на противный, горький вкус. — Ну и гадость... Чего только не сделаешь ради здоровой головы...       — Помимо таблеток, ради здоровой головы можно поесть куда более вкусный ужин, — отец ловко ставит на стол три полные тарелки, усаживаясь напротив сына. — Ну что, Руи, настало время свергнуть овощелюбов с престола!       — Камиширо старший, Вы что, забыли конституцию спального государства? — она садится во главе стола, хитро смотря на мужа. — Знаете, за такие высказывания я могу Вас депортировать.       — Вот она — "свобода слова" во всей красе... — он вздыхает, подпирая голову рукой и улыбаясь каким-то своим мыслям. — Ладно, давайте обойдёмся без революций и депортаций за столом. Пусть лучше Камиширо младший расскажет о своих социальных успехах!       Руи чуть ли не давится мясом от такого внезапного перевода темы, но, тем не менее, даже не думает увиливать. Конечно, немного стыдно вот так болтать про Тсукасу после всего, что он вчера наговорил на этой кухне... но так гораздо лучше, чем нагло врать всем, не имея сил взглянуть в глаза. Казалось бы, ещё в детстве его нарекли самым настоящим гением, а он так долго не мог понять, что лучше один раз выпить горькую таблетку и жить счастливо, чем мучаться в пустой надежде на то, что боль сойдёт на нет сама собой. Всю жизнь лабиринты на различных упаковках и в парках развлечений были для него уморительно лёгкими, но теперь в голове есть чёткое понимание их сути: паника. Стоит запаниковать хоть на пару секунд — непременно зайдёшь в тупик, сразу же позабыв о том, какой маршрут выбрал изначально. Руи, совсем не зная, что ему делать, метался от одного тупика к другому, каждый раз врезаясь в стены всё больнее, в конечном итоге решив попросту обжиться там. Он благодарен Мизуки: чёрт знает, что бы с ним стало, если бы он, словно администратор на квесте, не сообщил ему о необходимости подумать над другим путём; и невероятно, до боли в груди благодарен Нене и отцу, которые помогли этот самый путь найти. Именно поэтому, невзирая на всю неловкость и краснеющие кончики ушей, он как можно быстрее прожёвывает всю еду и рассказывает обо всех событиях этого дня, больше не утаивая ни единой мысли.