Снотворные.

      Кажется, с момента сбора их труппы прошло всего-навсего два месяца, но для Тенмы это время имело куда больший вес. Расписание стало гораздо более напряжённым из-за регулярных репетиций на Чудо-Сцене и личной практики дома; они отыграли первые два спектакля, которые, хоть и не увенчались фантастическим фурором, о котором Тенма так грезил перед сном, но собрали неплохое количество зрителей и произвели достаточно хорошее впечатление, чтобы на их страничку с объявлениями начали подписываться; Кусанаги перестала прятаться за Камиширо всякий раз, когда приходилось оказываться в центре обсуждений, и стала чуть более инициативной; Камиширо… Что ж, пожалуй, на самом деле эти два месяца имели большой вес в первую очередь для их взаимоотношений. Камиширо больше не переминался с ноги на ногу наедине с ним, неловко заламывая пальцы и не зная, что сказать, не пытался держать дистанцию минимум в метр и стал сам предлагать пообедать вместе. Впрочем, предлагать он стал не только это: не сказать, что Тенма был в восторге от того, с какой частотой его стали втягивать в различного рода эксперименты, неизбежно приводящие к догонялкам с преподавателями и членами дисциплинарного комитета, но, пожалуй, в глубине души всё это забавляло и его. Невооружённым взглядом было видно, как Камиширо с каждым днём становится всё менее зажатым и потихоньку начинает доверять протянутым к нему рукам, а не кусать их без разбора, и это не могло не радовать. К слову, о руках…       — Тсукаса-кун, давно ждёшь? — Камиширо легко кладёт руку на его плечо, привлекая к себе внимание. — Прости, меня задержали после урока.       Камиширо оказался на удивление тактильным. Конечно, не настолько, как Отори, для которой жизнь без внезапных объятий была попросту невозможной, но было тяжело игнорировать, как он то положит руку на плечо, то в издевательской манере растреплет идеальную укладку, то нарочно сядет чуточку ближе. И не то чтобы это было чем-то плохим, скорее… странным. Правда, вопреки привычному жизненному строю Камиширо, странным это было не из-за него, а из-за самого Тенмы, который то и дело нервно дёргается и впадает в ступор. Он и сам не знает, что на него находит в такие моменты! И было бы абсолютно логично попросить своего приятеля больше так не делать, ведь все потраченные нервные клетки больше не восстановятся, только вот и на вопрос: «Тебя это точно не напрягает?», он всё равно, как запрограмированный, отвечает это выученное: «Нет-нет, всё хорошо!», не до конца понимая, что, собственно, считает в этой ситуации хорошим. Сколько бы он ни ковырялся в своей душе перед сном, гневно переворачиваясь с одного бока на другой и вовсе скидывая одеяло с кровати, найти истинную причину того, почему отталкивать Камиширо не хочется несмотря ни на что, так и не получалось. Зато прекрасно получалось не высыпаться, с каждым днём всё больше беспокоиться о том, что он чем-то заболел и медленно, но верно развивать самую настоящую ипохондрию. Даже Саки подметила, что он стал более рассеянным, перестал топать по лестнице, а его прежде оглушающее «доброе утро» потеряло свой задор! Всё это натягивало нервы до предела, и прямо сейчас впору было бы раздражённо скинуть руку Камиширо со своего плеча и высказать, как же ему надоело искать ответы на то множество вопросов, которые возникали из-за его действий, но он продолжал противоречить самому себе:       — Я и сам пришёл недавно, всё в порядке! — Тенма прослеживает не то растерянным, не то заинтересованным взглядом за тем, насколько близко Камиширо решит сесть в этот раз, и чувствует настоящее облегчение, когда он ставит между ними свою сумку. — Надеюсь, сегодня у тебя обед без овощей? Потому что я, между прочим, в ряды вегетерианцев не записывался, чтобы каждый день отдавать тебе своё мясное бенто!       — Твоё счастье — сегодня у мамы не было времени контролировать наличие овощей в моём рационе, — с усталым зевком он вытащил собственную коробочку с бенто и открыл её, хвастаясь чистым рисом с рыбой, — так что можешь не волноваться.       — А ещё у твоей мамы явно не было времени проследить, чтобы ты лёг спать не под утро, — не сказать, что было честно так завуалированно упрекать Камиширо в его сонливости, когда Тенма сам не досыпает положенные девять часов, но, как говорится: «не пойман — не вор». — Опять смотрел или мастерил что-то до самого рассвета?       — А ты как всегда проницателен, Тсукаса-кун, — губы растягиваются не то в неловкой, не то в виноватой улыбке. — Я решил посмотреть романтический фильм, но, сказать честно, потраченного времени жаль. Лучше бы доработал ту хлопушку, которую мы тестировали на прошлой неделе…       — Впервые слышу, чтобы ты был чем-то разочарован, — он удивлённо распахнул глаза, оторвавшись от своего обеда и поставив его на колени, — неужели фильм настолько плохой?       — Там не фильм, а сплошное клише! — Камиширо дожёвывает рис и тоже ставит бенто на колени, решая, что сейчас разговор интересует его куда больше еды. — Я понимаю, что незачем изобретать велосипед в проявлениях любви, но мне кажется, что это чувство можно обыграть куда интереснее, чем через красные щёки, театральные хватания за сердце и вымученную неловкость от любого прикосновения. Правда, я бы понял, если бы романтическая линия не была основной, но…       Камиширо продолжил свои придирчивые режиссёрские рассуждения, но Тенма уже даже не пытался вникнуть в суть его жалоб и хоть сколько-то запомнить, о чём ему с таким пристрастием вещают, потому что собственные мысли теперь увлекали куда больше. Увлекали и… до ужаса пугали. От прикосновений Камиширо действительно становилось неловко, за сердце хотелось хвататься каждый раз, когда он придвигался ближе, почти касаясь его плеча своим, а кровь неконтролируемо приливала к лицу от всех неосторожно брошенных двусмысленных шуточек. И теперь Тенма прекрасно понимает, почему все вечера, проведённые в поисках ответа на вопрос «что со мной?», не заканчивались торжественным успехом: он даже и не думал в сторону какой-то там романтики, не допускал ни единой мысли о том, что может быть влюблён. Почему-то с Камиширо всегда приходилось думать обо всём на первый взгляд недопустимом, страшном и неправильном, и почему-то это всегда заканчивалось хорошо, но… Нет, нет, не в этот раз. Эта история зашла слишком далеко и сделала настолько крутой поворот, что, кажется, им придётся переиграть их первый серьёзный разговор, поменявшись ролями, потому что теперь тошнит Тенму. Ему не нужны все эти чувства к нему, не нужны лишние проблемы… В конце концов, он должен быть примерным старшим братом и семпаем, который однажды найдёт себе красивую и артистичную, подстать ему, девушку, с которой непременно построит крепкую семью! Они будут жить счастливую и обеспеченную жизнь, как в тех самых рекламах по телевизору, он будет приносить в дом деньги и проводить все выходные, гуляя с детьми, а она всегда с нетерпением будет ждать его с работы с самым вкусным на планете ужином! Разве… Разве не так он планировал? Каким, чёрт подери, образом в этот непоколебимый план затесался какой-то режиссёр-механик, перевернув всё вверх дном? Тело прошибает крупной дрожью, когда он слышит своё имя:       — Тсукаса-кун, ты вообще слушал меня? — Камиширо с улыбкой наклоняется и заглядывает ему в глаза.       — Я… — он сглатывает, пытаясь экстренно вспомнить хоть что-то из того, что влетало в его уши в последние пять минут, пока нервы накаляются с каждой секундой молчания. — Я слушал, но потом задумался о своём и немного потерял нить диалога.       — М? А о чём задумался? — он в своей привычной любопытной манере начинает допытывать друга.       — Да там ничего важного, забудь! — Тенма вымученно усмехается и пытается отмахнуться от этого разговора, но чувствует, как его дразняще тыкают в бок.       — Ты разбил мне сердце тем, что не слушал мой монолог о режиссуре, — Камиширо делает страдальческий вид, давя на жалость, — неужели ты хочешь разбить его ещё больше утаиванием причины, по которой ты так сделал? Ты такой жестокий, Тсука-       — Я же сказал: задумался о своём! — он обрывает Камиширо на полуслове, понимая, что его личная точка кипения была достигнута. — О чём — тебя вообще не касается, так что прекрати лезть с расспросами!       Камиширо ловит на себе хмурый взгляд и напуганно отшатывается: он в очередной раз начал перегибать палку от того, что почувствовал себя слишком свободно и уверенно. Его любопытство всегда губительно влияло на отношения с окружающими, но он вечно вставал на эти грабли, будто кто-то усердно стирал ему память о том, насколько больно они ударяют по лбу. Тенма же, сказать по правде, и сам испугался от того, как внезапно повысил на него голос. Он не хотел, чтобы Камиширо опять шугался и закрывался в себе, но вся эта ситуация так, так сильно давила на него!..       — Прости, что я такой назойливый, — Камиширо едва заметно поджимает губы, — я не подумал, что это может быть чем-то настолько личным.       — Руи… — добрые, поддерживающие слова встают поперёк горла, и он просто молча отводит взгляд. — Я пойду, ладно? Мне ещё надо повторить материал перед контрольной.       — Тсукаса, погоди! Твоё бенто на…       Камиширо нервно зажмуривает глаза от неприятного стука дерева об асфальт, а после открывает их и расстроенно оглядывает валяющуюся под ногами горстку риса с мясом. «…на коленях», — хотел бы договорить Камиширо и предотвратить этот инцидент, если бы его друг был хоть немного в настроении слушать его… Но куда больше пугало, что за этим не последовало раздосадованных криков и сердечных клятв в том, что он прямо сейчас сбегает за какой-нибудь метлой к уборщице и всё приберёт. Тенма лишь окинул эту картину разочарованным взглядом, молча поднял коробочку, прихватил свою сумку и ушёл без объяснений, что же творится в его голове. А Камиширо был уверен, что творится там нечто посерьёзнее, чем страх получить очередную плохую оценку по физике, потому что от таких пустяков люди никогда не теряют свои характерные повадки и искру в глазах. Потому что Тенма никогда не терял это из-за таких пустяков.

*****

      — Бра-а-атик, спускайся ужинать!       Тсукаса со вздохом перестаёт сверлить потолок тяжёлым взглядом и встаёт с кровати, еле как перебирая ногами в сторону лестницы. После сегодняшнего испорченного обеда не хотелось ни есть, ни разговаривать с кем-либо, ни думать о своём прежде светлом будущем. В голове, как заевшая, шипящая пластинка, крутился один только Руи и его слова о самых банальных проявлениях влюблённости, и чем дольше Тсукаса вслушивался в это режущее слух шипение, лёжа в своей комнате, тем отчётливее складывался его личный пазл. И он пытался, правда пытался скинуть это всё на какие-нибудь остатки былой жалости к нему, да только вот что делать, если йокает не от красных глаз и синяков от бессонных ночей, а от простого присутствия рядом? От ненавязчивой болтовни по дороге от школы до Фениленда, от хитро прищуренных глаз и таинственной ухмылки? Руи уже давно не выглядит так, будто нуждается в помощи и костылях в лице Тсукасы. И Тсукаса, как назло, от всей души радуется этому, закапывая на три метра вниз теорию о том, что на самом деле у него просто синдром спасателя: будь у него таковой — непременно бы разочаровался в том, что у него пропал такой восхитительный способ самоутвердиться. Он встряхивает головой перед тем, как зайти на кухню, чтобы хоть немного привести себя в чувства и отвлечься от гнетущих мыслей, но сразу же ловит на себе обеспокоенный взгляд сестры, прекрасно зная, что он сулит. Саки всегда видела его насквозь и изо всех сил старалась дать ту поддержку, которую в своё время он дал ей, даже если сам Тсукаса никогда не просил ничего взамен.       — Знаю, знаю, я выгляжу совсем неважно, да? — он горько усмехается, садясь за стол напротив сестры.       — В последний раз, когда ты выглядел так, кто-то пытался покончить с собой из-за снов с тобой… — Саки едва заметно поджимает губы, не зная, насколько уместно напоминать о таком.       — Иронично, что этот «кто-то» опять является причиной моих проблем, — Тсукаса вздыхает и закрывает лицо ладонями, будучи не в силах делать вид, что с ним всё в полном порядке, и он непременно со всем справится.       — Тсукаса, я знаю, что ты широкой души человек и готов помогать кому угодно, но… — она не успевает напомнить ему о том, что не стоит делать добро в ущерб себе, как слышит перебивающее возражение:       — Это проблема не такого характера, — устало потерев лоб и виски, он всё же убирает руки от лица, — да и Руи вообще ни в чём не виноват. Проблема… во мне самом.       — Руи? — Саки на пару секунд задумывается, будто складывая воедино всё, что услышала от брата, а после поднимает на него ошарашенный взгляд: — Погоди, то есть режиссёр твоей труппы и парень, которого ты тогда спасал — это один и тот же человек?!       Тсукаса широко раскрывает глаза, а после неловко отводит взгляд в сторону: точно, он не рассказывал ей об этом. Тогда он предпочёл просто замять эту тему и продолжить жить как ни в чём не бывало, а когда Руи всё же присоединился к их труппе — просто сказал Саки, что у них наконец-то появился режиссёр, решив не привязывать его личность к горе-самоубийце и не ворошить прошлое. Иначе у Саки бы появилось множество вопросов, ответы на которые вызывают если не желание отправить дорогого родственника к врачу, то как минимум беспокойство: не скажет же он ей, что каждую ночь не спит, как нормальный человек, а, можно сказать, живёт в другом мирке, где помимо него самого есть только этот злосчастный Руи? Не скажет же, что именно из-за этих снов начал общаться с ним и чуть ли не силком затащил в свою труппу на пустующее режиссёрское место? Не скажет же, в конце концов, что из-за всей этой истории начал верить в судьбоносные встречи и события, которые отрицал всю жизнь, ведь: «Я сам вершу свою судьбу, и именно поэтому стану звездой»? Только вот с враньём у него всегда не складывалась дружба, и этот раз — вовсе не исключение. Он конкретно прокололся, позабыв о том, что не все вокруг в курсе полной истории их с Руи взаимоотношений.       — Я понимаю — звучит дико и странно, но Руи правда не плохой человек, — кажется, он готов обелять его репутацию уже почти на подсознательном уровне не только перед учителями, но и перед всеми своими близкими, — просто нам пришлось познакомиться в таких… неподходящих обстоятельствах. Я просто не хотел, чтобы ты беспокоилась обо мне и думала, что я работаю с каким-то сумасшедшим из-за угрызений совести.       — Иногда меня правда поражает твой альтруизм… — Саки недовольно вздыхает, но смотрит на него понимающе: она бы и сама сделала всё, лишь бы за неё никто не переживал, и непременно бы подставила своё плечо в трудную минуту кому угодно. Похоже, такие уж они — Тенмы: бесконечно эмпатичные, жизнерадостные и энергичные, — но это та черта, которую я переняла от тебя, так что не мне читать тебе нотации. Хотя, знаешь ли, я не сужу людей по первому впечатлению, так что ты мог бы и не скрывать это!       — Прости, прости, — Тсукаса неловко смеётся и поднимает руки, безоговорочно принимая поражение, — я действительно думал, что это не так уж и важно, и будет проще, если я умолчу об этом.       — Так или иначе, что с тобой в последнее время? Между вами что-то произошло? — она отодвигает тарелку с едой, понимая, что в ближайшее время ей точно будет не до ужина.       — Я… — он делает паузу, не зная, стоит ли вообще говорить об этом, но, встретившись взглядом с чистым, искренним волнением в глазах напротив, выдыхает. Саки всегда просила его не молчать и не пытаться справляться со всем в одиночку, всегда безустанно повторяла, что поддержит его несмотря ни на что, и с его стороны было бы банально некрасиво вот так наплевательски отмахиваться от этой заботы. — Я чувствовал себя странно в последнее время. Сначала мне просто нравилось проводить время с Руи, и я был рад, что он начинает потихоньку доверять мне, но потом… — Тсукаса прокручивает в своей голове все эти незначительные прикосновения, и чувствует, как к кончикам ушей предательски приливает кровь. — Потом выяснилось, что Руи достаточно тактильный.       — И тебе это не нравится, но ты не хочешь его отпугнуть, верно? — Саки задумчиво склоняет голову, пытаясь вычленить суть проблемы.       — Как раз таки наоборот, — он отводит взгляд, будучи не в силах смотреть в глаза своей сестре, — мне это… нравится. По крайней мере, я совсем не хочу говорить ему «нет», когда он прикасается ко мне, даже если я постоянно на нервах из-за этого.       — Что-то я совсем запуталась и ничего не понимаю… — она хмурится и перебирает волосы, но так и не может сложить в голове верную картинку происходящего. — Мне кажется, ты что-то не договариваешь.       — Я и сам долгое время не понимал, что со мной, но сегодня понять пришлось, — Тсукаса крепко, почти до боли сжимает руки в замок, не желая признаваться в чувствах к Руи ни Саки, ни самому себе. — Сегодня во время обеда Руи начал жаловаться о том, какой до ужаса банальный фильм о любви посмотрел ночью, а я… — он сглатывает и на одном дыхании нервно выпаливает: — а я понял, что являюсь главным героем этой сопливой романтики!       — Так ты… просто влюбился? — Саки сначала удивлённо хлопает ресницами, но после радостно улыбается: — Но это же прекрасное чувство! К тому же, он ещё в вашу первую встречу признался тебе в любви, так что я вообще не понимаю, почему ты ходишь мрачнее тучи!       — Потому что мне не нужны эти чувства! Я не должен любить парня, это неправильно!       Саки мгновенно затихает, обдумывая сложившуюся ситуацию: всё оказалось гораздо сложнее и глубже, но, пожалуй, этого и стоило ожидать от брата. Было бы странно, если бы педант, воспитанный в традиционных ценностях, вот так легко и без заморочек принял факт того, что его чувства не вписываются в привычные рамки. Тем не менее, терять позитивный настрой она совсем не собирается: знает ведь, насколько он открыт ко всему новому, если знает, что в этой новизне нет ничего плохого и страшного. Надо лишь понять, как донести до него, что его чувства уместны… Она задумчиво накручивает прядь волос на палец, в какой-то момент поднимая взгляд на Тсукасу:       — Братик, скажи… А если бы я призналась тебе, что мне нравятся девушки — как бы ты отреагировал? Ты бы сказал, что это неправильно, или поддержал меня? — она подпирает голову рукой, прекрасно зная, что получит в ответ на свои вопросы.       — Конечно я бы поддержал тебя, ты вольна любить кого угодно! — Тсукаса осознаёт противоречивость своих высказываний, но отвечает действительно честно.       — Тогда почему ты сам не волен любить кого угодно и считаешь свои чувства «неправильными»? — несмотря на нарастающее напряжение в воздухе, Саки продолжает потихоньку продавливать эту тему.       — Потому что я должен подавать хороший пример тебе и Тойе и должен быть хорошим сыном для родителей, чтобы они могли гордиться мной, а не краснеть от стыда, когда друзья и родственники спрашивают про меня! — говорит слегка раздражённо, хоть и не злится на сестру: просто вопрос до ужаса неудобный.       — Но ты же сам сказал, что поддержишь меня, если я буду любить свой пол, — она едва заметно ухмыляется, понимая, что движется в правильном направлении, — а теперь по сути утверждаешь, что это «плохой пример». Выходит, твоя поддержка будет неискренней? Будешь говорить мне, что принимаешь меня любой, а за глаза считать плохой сестрой?       — Саки, ты не понимаешь, это другое! — Тсукаса нервно пыхтит, пытаясь подобрать нужные слова и оправдаться, но упускает этот шанс:       — Нет, братик, это то же самое, — она смотрит на него совсем ласково, в чём-то даже жалостливо, — просто ты взваливаешь на себя слишком много ответственности. Я понимаю твоё стремление быть примером для подражания, но подумай сам: разве ты хочешь, чтобы этим самым примером стал постоянный загон в какие-то рамки? - Саки вытягивает руку вперёд, кладёт на сжатые в замок ладони Тсукасы и продолжает: - Знаешь, я бы куда больше хотела равняться на того, кто не стесняется себя. Я хочу равняться на настоящего тебя, Тсукаса.       — Саки…       Он заламывает губы в печальной улыбке и чувствует, что вот-вот расплачется. И так всегда: его сестра находит правильные слова в любой ситуации, проникает ими под рёбра и с невинной нежностью обнимает сердце, вынуждая забыть все аргументы в свою пользу. Порой ему даже кажется, что Саки куда больше подходит на роль этого пресловутого примера для подражания, потому что он сам совсем не так хорош. Грубит в порыве эмоций и временами чересчур зазнаётся, хотя прекрасно знает, что гордиться он может разве что космическими амбициями, за которыми так легко прячутся отсутствие достижений и лишь зародыши актёрского мастерства. Правда, ляпни он с дуру такое Саки, она бы, не тратя ни секунды на размышления, заявила, что его щедрость, доброта, которой нет конца и края, смелость и бесконечное стремление стать лучше — уже повод для гордости, и ему бы не осталось ничего, кроме как согласиться с ней и уверенно поднять голову вверх. И было бы глупо даже пытаться спорить с ней прямо сейчас: она безоговорочно права. Последнее, чего он хочет — чтобы его близкие ломали и выворачивали себя наизнанку ради выдуманных идеалов, и раз уж он возымел наглость считать, что на него действительно равняются, то он должен быть тем, кто покажет им, как быть собой. Но всё же…       — А как же родители? Что скажут они, если я приду к ним с вот таким сюрпризом? — в его голосе отчётливо звучит отчаяние от всех противоречий, бесконечно вертящихся в голове.       — Братик, я не думала, что проблемы с памятью настигнут тебя в таком раннем возрасте, — Саки хихикает и откидывается на спинку стула. — Ты точно не забыл, насколько у нас прогрессивные и понимающие родители?       — Я не забыл! Просто… — Тсукаса тяжело вздыхает и поднимает взгляд на Саки, одними лишь глазами умоляя успокоить его, — я не знаю, я очень боюсь разочаровать их.       — Ты такой умный, а говоришь полную чепуху… — она не выдерживает и подходит к брату, заключая его в крепкие объятия. — Мама с папой любят нас просто за то, что мы есть, а не за то, кто нам нравится. Поверь, они гораздо больше будут расстроены тем, что ты не высыпаешься и тревожишься, а не тем, что ты влюблён в парня из своей театральной труппы.       — Ты правда так думаешь? — хоть он и спрашивает несвойственно для себя тихо, Саки с лёгкостью разбирает в его интонации надежду.       — Я не думаю, братик, я знаю, — она взъерошивает его волосы и отпускает его, возвращаясь на своё место. — Проверяла на практике, так сказать!       — На практике? — Тсукаса удивлённо округляет глаза и уточняет, желая узнать, правильно ли понял эти слова сестры: — Что ты имеешь в виду?       — Ну, знаешь, девочки начинают думать обо всякой романтике и влюбляться гораздо раньше мальчишек… — Саки смущённо улыбается, вспоминая времена, когда начинала разбираться в себе. — В общем, в какой-то момент я поймала себя на мысли, что люблю Ичику совсем не как подругу, и долго думала, с кем поговорить об этом. И, уж прости, — она посмеивается, смотря на ошарашенного брата, — я выбрала маму, потому что подумала, что ты ничего не смыслишь в этом.       — И сколько ты планировала скрывать, что вы с Ичикой… — он не успевает договорить, как его перебивают:       — Нет, мы с Ичикой не встречаемся, я ей так и не призналась, — Саки мечтательно вздыхает, отводя взгляд: — но, возможно, однажды я наберусь смелости, и!..       — Что значит «возможно» и «однажды»?! — Тсукаса, кажется, забывает обо всех своих тревогах. — Ты должна быть увереннее в себе и ни за что не скрывать такие прекрасные чувства!       — Да кто бы говорил! — она надувает щёки и краснеет от подобного отчитывания. — И вообще, раз наконец-то повеселел, то сиди и ешь ужин, а то не будет сил ни на что!       Тсукаса громко смеётся, но следует совету Саки и пододвигает к себе тарелку с лапшой: душевные терзания, конечно, душевными терзаниями, но поддерживать в себе жизнь нужно. К тому же, может, всё и правда не так плохо? Он далеко не первый и не последний человек на этой планете с подобной ситуацией, и его сестра - наглядное тому доказательство. В голове на пару секунд задерживается глупая мысль о том, что это у них семейное, и он не может сдержать лёгкой улыбки. Помимо того, что они похожи внешне, как две капли воды, выделяются из толпы своими шумными, почти одинаковыми характерами, так теперь ещё сошлись и в аспекте своих чувств! Правда, типажи у них совсем уж разные… Пока Тсукаса медленно, но верно уходит в свои забавные размышления, Саки с облегчением выдыхает: приятно видеть, что её слова не оказались пустым звуком.

*****

      Сегодня солнце жарит необычайно сильно, и Тенма как никогда благодарен, что в этом мире есть копия Чудо-Сцены, где можно укрыться в тени кулис рядышком с вентилятором, не так давно собранным руками Камиширо. По крайней мере, так было проще всего объяснить самому себе, почему он сидел здесь, окружённый всякими запчастями, изобретениями и кипой бумаг с чужими идеями и полноценными сценариями, в которые жадно вчитывался, цепляясь разумом за каждый криво выведенный иероглиф. Конечно, после разговора с сестрой от сердца действительно отлегло, но… это всё равно ощущалось как-то не так. Будто на самом деле он просто ошибся где-то, будто кто-то по неосторожности просто врезался в него и столкнул прямиком на оживлённую трассу, и теперь ему остаётся лишь смотреть на яркий свет фар испуганным взглядом в ожидании неизбежного. Это не то, с чем можно так просто смириться за пару-тройку часов или дней. До этого дня он желал только стать достойным мужчиной, и когда у него появится дама сердца — сделать её самой счастливой на свете, а теперь он держит в руках до боли знакомый фиолетовый дрон и дрожит в попытке угадать, когда же Камиширо соизволит лечь спать и придёт сюда, за эти чёртовы кулисы. Дрожит от каждого шороха и каждый раз нервно поднимает взгляд, когда совсем отказавшая интуиция шепчет ему, что вдалеке уже точно можно увидеть высокий, изящный силуэт, потому что знает: у Камиширо достаточно вопросов к нему, и он имеет вредную привычку находить на них ответы. Тенма накричал на него в школе, сбежал, как трус, так ничего и не объяснив, и теперь и вовсе не ждёт его на мосту или речке, как раньше, а прячется здесь, наивно думая, что перед смертью возможно надышаться. Камиширо определённо стал его личной жуткой фигурой с острой косой наперевес, но это не страшно: куда страшнее, что сам Тенма с самого начала не пытался сопротивляться и с превеликой радостью положил голову на плаху, чтобы упростить ему задачу.       — Тсукаса-кун, ты здесь?       Тенма вздрагивает, быстро откладывая дрон в сторону, пока его не застали в таком позорном положении, и надеется, что эта беда просто обойдёт его стороной: всё-таки не надышался. Хочет пожить ещё хоть немного, хоть минуту-другую!..       — О, вот ты где, — Камиширо с улыбкой заглядывает за кулисы и садится напротив Тенмы на корточки, — не думал, что ты любишь прятки! Но было бы выгоднее прятаться в лесу: там не так много открытого пространства.       — Я прятался не от тебя, а от жары, — он со вздохом отвечает на подшучивание, пытаясь вести себя максимально естественно, — да и ждать тебя на мосту — жутко скучно!       — В таком случае я рад, что мои сценарии и роботы смогли развлечь тебя.       Щёки мгновенно вспыхивают красным от стыда и чужой проницательности, и в воздухе повисает неловкое до потных ладоней и отведённого в пол взгляда молчание. Тенма попросту не знает, что сказать и как оправдать самого себя, да и не знает, надо ли: язык у него длинный настолько, что он не успеет заметить, как выдаст ему всю подноготную. Камиширо, несмотря на улыбку и привычно прищуренные глаза, боязно: кажется, одним вопросом и фразой сейчас можно вновь разрушить то, что они так бережно выстраивали по кирпичикам. Тем не менее, за всё это время он научился тому, что молчание никогда не делает ситуацию лучше.       — Тсукаса-кун, насчёт сегодняшнего обеда… — он мнётся, не зная, как правильно подступиться к этому разговору. — Я не хотел давить на тебя. В последнее время ты просто очень нервный, и я волнуюсь за тебя, вот и лезу, куда не просили.       — Я понимаю, всё хорошо, — правда, подскочивший пульс говорит абсолютно об обратном. — Ты тоже прости, что я вот так сорвался на тебя…       — Может, всё-таки расскажешь, что у тебя случилось? — спрашивает вкрадчиво, будто прощупывает почву. — Я был бы рад помочь тебе.       — Не хочу говорить об этом, — Тенма не раздумывает над ответом ни секунды, отказывая окончательно и чересчур уж твёрдо.       — Тогда можем поговорить о чём-нибудь другом, или, — голос Камиширо невольно приобретает тоскливый оттенок, — может, хочешь побыть один?..       — Честно… — он колебается, не зная, будут ли его следующие слова верными, но всё равно говорит, как есть: — я очень хочу побыть один.       — А… Хорошо, я понял тебя.       Камиширо поджимает губы и чувствует, как что-то давно забытое болезненно ноет в груди. Ноет, сдавливает и будто примагничивает к старенькой сцене, не давая сдвинуться с места. Он совсем не хочет уходить отсюда и вновь скитаться в одиночестве где-то у реки, под мостом, но если того хочет Тенма, то он не в праве стоять здесь и смотреть на него своим дурацким печальным взглядом. Собравшись с силами, он всё же разворачивается и делает первые шаги, но останавливается, как только слышит голос позади себя:       — Руи… Пожалуйста, не думай, что дело в тебе, — Тенма просто не может позволить себе промолчать, когда видит чужую печаль. — Правда, я бы хотел, чтобы ты остался, но мне нужно разобраться в самом себе.       — Ничего, я всё понимаю.       Сердце, словно хрустальное, трескается и разлетается на осколки, впивающиеся глубоко в кожу, от этого: «Ничего, я всё понимаю». Тенма не хочет, чтобы он что-то понимал, не хочет, чтобы его глубокий, красивый голос звучал так разочарованно и отрешённо, не хочет видеть его отдаляющуюся спину среди этого невзрачного пейзажа. Не хочет, но сидит на месте, сжав ладони в кулаки, и молчит, даже если готов во всё горло прокричать о том, насколько Камиширо ему на самом деле дорог, лишь бы больше никогда не видеть его одиноким. Эта ночь обещает быть абсолютно невыносимой, и ему страшно представить, сколько подобных ночей и дней ждут их впереди, если он не сможет переступить через себя и просто принять эти чувства.