Снотворные.

      По всей школе пронеслась громкая, но плавная мелодия, оповещающая об окончании большой перемены. Десятки учеников, подобно муравьям, быстро и ловко расползлись по кабинетам, оставив после себя только внутренний двор, теперь не галдящий разными голосами, а что-то тихо шепчущий северным, по ощущениям, ветром. Руи не был до конца уверен, кажется ветер таким холодным от того, что среди этой толпы, такой далёкой от крыши, промелькнула до боли между рёбрами знакомая блондинистая макушка, или от того, что синоптики ещё неделю назад пообещали неизбежное похолодание, но факт оставался фактом: кардиган переставал греть так, как делал это раньше. Тело уже начало покрываться крупными мурашками и периодически вздрагивать, умоляя либо накинуть что-то потеплее, либо вернуться в отапливаемое помещение, но Руи так и не смог найти в себе ни желания, ни сил подняться со своей сумки и уйти если не на физкультуру, то хотя бы в туалет. Он просто… не понимал, сколько бы ни пытался это сделать. Не понимал, где вновь оступился, и из-за чего Тсукаса теперь держит его на такой непреодолимой дистанции. Поначалу он подумал, что Тсукасе действительно нужно немного побыть наедине и разобраться в самом себе, поверил словам о том, что дело вовсе не в нём, и попытался просто отпустить всю эту ситуацию, но как он может не воспринимать всё произошедшее и происходящее до сих пор на свой счёт, если он буквально единственный, кого Тсукаса так усердно избегает и игнорирует? Прошла уже неделя с того злополучного дня, и с тех пор Руи в ответ на каждое своё предложение слышит только неловкое и наверняка лживое: «У меня есть дела, я не могу», за которым следуют отведённый взгляд, покрасневшие щёки и быстрые шаги в какую угодно сторону. В сторону, где он либо заведёт непринуждённый диалог с одноклассниками, либо начнёт болтать с Эму насчёт прошедшей репетиции, либо в ту, откуда, как он сам говорил, ему надо встретить сестру. Он продолжал находиться совсем рядом и не замолкал ни на один день, но усердно молчал каждую ночь, лишь изредка считая своим долгом напомнить, что Руи не сделал ничего плохого, и они всё ещё друзья. Тогда почему сам Руи чувствует себя таким брошенным? Почему промерзает до костей на школьной крыше вместо того, чтобы смеяться вместе с ним внизу за обедом? Он действительно не понимал этого, но куда больше щемящего сердца и трещащего по швам доверия злило и обижало только то, что Тсукаса держал его за последнего дурака. Безустанно повторял, что между ними всё в полном порядке, что он дорожит им, как будто Руи был слепым, несмышлённым котёнком, неспособным заметить гигантскую пропасть, образовавшуюся между ними за эту неделю. Как бы ни хотелось верить в то, что пальцы так сильно дрожат от холода, ком, вставший поперёк горла, слишком чётко обозначал истинную причину. Казалось, что он, сам того не осознавая, сделал несколько шагов назад и вернулся в тот тошнотворный август, в те самые сны, где ещё такой родной, но уже такой безразличный Тсукаса перестал держать его за руки и начал всё чаще отворачиваться. Он пытался забыть, залил каждое из этих воспоминаний керосином и поджёг, лишь бы начать всё с начала и избежать глупых ошибок, но теперь, когда его старый кошмар потихоньку начал оборачиваться реальностью, было невозможно успокоиться и прекратить проводить паралелли. По щекам скатываются обжигающие слёзы, и Руи изо всех сил впивается короткими ногтями в ладони, хмурится и заламывает уголки губ вниз, впервые за долгое время чувствуя себя так… ничтожно. Хочется вновь запереться в гараже, навечно задвинуть там шторы и обрасти настолько толстым слоем пыли, чтобы перед следующим выходом в свет его пришлось выбивать, как старый ковёр. Хочется, до звона в ушах и сбитого дыхания хочется в очередной раз трусливо сбежать и поставить жирный красный крест на себе, но до сжатых до побелевших костяшек кулаков хочется хотя бы притвориться сильным и не закрываться от всего мира только из-за какого-то блондина из своих снов, параллельного класса и театральной труппы. Какого-то блондина, который приучил его к рукам, к ласке и душевным разговорам, а теперь…       — Руи, ты чего тут так драматично мёрзнешь? Что, неужели твой дорогой Тсукаса-семпай тебя… — Мизуки тихонько закрывает за собой тяжёлую дверь, легко пересекает крышу широкими шагами и говорит приторно-саркастично, но обрывает себя на полуслове, как только встречается с горечью на чужом лице и осознаёт, что его другу сейчас вовсе не до смеха.       — Да, дорогой Тсукаса-кун меня обидел! — он натягивает рукава кардигана, чувствуя, что больше не в силах держать эти эмоции в себе. — Обижает до сих пор, к слову, и даже не пытается что-то исправить! Говорит, что дорожит мной, а потом общается с кем угодно, кроме меня, и избегает любого контакта!       — Дружище… — руки осторожно ложатся на подрагивающие плечи в успокаивающем жесте, — ты главное не начинай топать ногами, а то между тобой и ревнивым ребёнком не будет никаких различий.       Мир вокруг мгновенно замирает: больше нет ни свиста ветра, ни холода, ни тяготящих фрагментов из прошлого, ни бешеного роя мыслей. От такого неуместного сравнения все злобные слова теряют свой многотонный вес и беззвучно разлетаются по разным уголкам черепной коробки, сердца и души, оставляя после себя только тоскливые, ненавязчивые отголоски. Мизуки одним своим прикосновением смог забрать все тревоги и превратить их в мягкое пёрышко, легко кружащее в воздухе; смог усмирить полыхающую в груди обиду от непонимания и заставить нахмуренные брови изогнуться домиком от чистой печали. С губ срывается дрожащий вздох, и Руи утыкается лбом в любезно подставленное плечо, так и не находя нужных слов. Просто хватается за нежно-бежевый кардиган, стискивая Мизуки в объятиях, и всхлипывает чересчур громко и позорно, действительно куда больше напоминая маленького ребёнка, нежели осознанного и ответственного старшеклассника. Ему не свойственно такое поведение — он всегда был сдержанным в отношении эмоций к окружающим, — но Тсукаса будто влиял на пять органов чувств разом, вынуждая все нейроны работать ради него одного.       — Ты весь дрожишь, — Мизуки зарывается пальцами в волосы на чужом загривке и совсем мягко взъерошивает, — может, лучше пойдём в тепло? Там и расскажешь, что случилось.       — Не хочу, — он шмыгает носом и смаргивает слёзы, — я хочу только домой.       — Ну ты и капризуля! — беззлобный смешок вырывается прямиком из глубины души. — Хочешь, чтобы я пошёл с тобой? Ты же всё равно уйдёшь, я знаю.       — Мне просто немного грустно, тебе не стоит так волноваться за меня, — Руи делает глубокий вдох и отстраняется, с неловкой улыбкой утирая последствия своих «капризов».       — А если я скажу, что всё равно собирался прогулять оставшиеся уроки? — он поправляет слегка съехавший с плеча кардиган и поднимает взгляд на своего товарища: — Сам посуди, не просто же так я сюда пришёл.       — Тогда пойдём. Только… погоди минуту.       Руи выуживает из кармана брюк телефон, неуверенно открывает общий чат с труппой и поджимает губы, какое-то время просто пялясь в экран. Закреплённое сообщение с тремя восклицательными знаками лишний раз напоминало о том, что сегодня вечером у них репетиция, и вызывало ещё больше сомнений в том, точно ли стоит вот так пропускать её без уважительной причины… Хватка на телефоне становится твёрже, и он всё же жмёт на поле для сообщения, начиная печетать: [ Привет! К сожалению, сегодня не смогу прийти на репетицию, появились неотложные дела:( ]       Сообщение отправляется в ту же секунду, и телефон, переведённый в авиарежим, летит обратно в карман. Пусть думают, что хотят; он хочет хотя бы один день провести в тишине и спокойствии, не слыша этот разрывающий душу смех Эму и Тсукасы, стоящих к нему спинами.

***

      — Ну, так что произошло между тобой и Тсукаса-семпаем?       Акияма закидывает ногу на ногу, мельком оглядывая состояние чужого жилища: не соврал, действительно просто грустит. Все растения выглядят свежими и здоровыми, на столе только одна грязная кружка, уровень различного мусора не выходит за пределы нормы, пыль на полках — пара миллиметров, как и положено в этом гараже. И всё-таки, в порядке он всё равно не был: чай, едва не переливающийся из-за тремора через края, говорил всё за Камиширо.       — Я… не знаю? — он поставил две чашки на тумбочку рядом с диваном и уселся рядом с виноватой улыбкой: Акияма пришёл, чтобы выслушать его и помочь, а он даже не знает, в чём проблема. — Между нами всё было в полном порядке, мы проводили много времени вместе, но неделю назад во время обеда мы немного… — Камиширо хмурится, понимая, что между ними даже не было ссоры, как таковой, поэтому поправляет себя: — да даже не поругались, просто была неловкая ситуация! Так или иначе, с того момента он избегает меня: то говорит, что ему надо побыть одному, то врёт, что у него есть дела, то просто делает вид, что не замечает меня, и уходит…       — Это… — Акияма подпирает голову рукой, пытаясь сложить в голове картину происходящего, — странно, мягко говоря. Ты уверен, что до этого не было ничего такого, из-за чего он может так себя вести? Да и что за ситуация произошла?       — Мы, как обычно, обедали и болтали, — он вздыхает, прокручивая в голове тот день, чтобы вспомнить детали, — я тогда посмотрел отвратительную романтику и решил поделиться с ним впечатлениями. Тсукаса-кун меня не слушал, и я решил спросить, что у него там за великие думы, — в голосе проскальзывает лёгкий оттенок сарказма, который быстро сменяется печалью, — а он сказал, чтобы я не совал нос туда, куда не просили. Я понимаю, я правда слегка надавил на него тогда, потому что не подумал, что это нечто настолько личное, но я извинился! — Камиширо устремляет честный взгляд на Акияму, будто тот мог не поверить ему на слово, и прикладывает ладонь к сердцу. — Тогда Тсукаса-кун просто ушёл, сказав, что ему надо готовиться к контрольной; во сне я извинился перед ним ещё раз, и он принял мои извинения, даже извинился сам за то, что вспылил, но попросил оставить его одного, и с тех пор мы не общаемся… — он замолкает, переводя дух и собирая мысли в кучу, а затем отвечает на второй вопрос Акиямы: — Насчёт каких-то других странностей… Возможно, ему некомфортно от моих прикосновений? В какой-то момент он начал дёргаться, краснеть и впадать в ступор каждый раз, когда я его касаюсь, даже если я просто кладу руку на плечо. Но я спрашивал, точно ли всё хорошо и можно ли мне так делать, и он каждый раз говорил «да»!.. — лицо приобретает жалобный вид от всей этой путаницы. — Я правда ничего не понимаю, Мизуки, он говорит одно, а делает совсем другое…       Акияма внимательно выслушивает рассказ своего товарища, хоть и смотрит куда-то в пустоту расфокусированным взглядом: просто выцепляет из чужой речи самые яркие и показательные моменты и вспоминает то, что знал ещё до этого. Тенма постоянно куда-то звал Камиширо, соглашался на все его идеи, обменивался бенто, а потом начал краснеть и дёргаться от любого тактильного взаимодействия… Может, Акияма и не профессионал во всяких любовных делах, но теоретическая база в виде кучи просмотренного аниме в жанре романтики подсказывает, что все реакции Тенмы могут значить только одно. Правда, это напрочь расходится с тем, как отстранённо он ведёт себя сейчас…       — Мизуки, только не говори, что ты тоже задумался о чём-то своём и не слушал меня, — Камиширо взволнованно смотрит на Акияму, не выдержав тишины после своего рассказа.       — Нет-нет, я внимательно тебя слушал! Но в том, что я задумался, ты определённо прав, — он отпивает чай и тяжело вздыхает, поднимая на Камиширо серьёзный взгляд: — Тебе не приходила в голову мысль, что Тсукаса-семпай, ну… влюблён в тебя?       Взволнованность и тоска на лице Камиширо за считанные миллисекунды сменяется шоком и неверием в чужие слова. Тенма? Влюблён в него? Такого просто не может быть. Он прекрасно помнит тот задушевный разговор об их мечтах и целях на будущее, и точно знает, что они… разные. Тенма грезит о великой карьере, красавице-жене и послушных, умных детях, а не о том, чтобы обжиматься с чудаковатым режиссёром где-то в гримёрке. И даже если это осознание вынуждает уголки губ опуститься вниз, а сердце забыть сделать один удар, Камиширо слишком взрослый, чтобы тешить себя сказками о том, что его всё-таки полюбят.       — Конечно, я не могу утверждать, что так оно и есть, но подумай: не просто же так он краснеет и дёргается от твоих прикосновений, — Акияма старается не настаивать на своём, но получается не слишком хорошо. — Без сомнений, это далеко не единственный пункт, по которому можно это понять, но это уже не звоночек, а огромный колокол, Руи!       — Никакой это не колокол, — с губ слетает горькая усмешка, и он отводит взгляд, — Тсукаса-кун не по парням.       — А ты, я так погляжу, расстроен этим фактом, — он слегка приподнимает брови, понимая, что, похоже, для начала надо разобраться совсем не с чувствами Тенмы.       — Я не расстроен, просто…       Молчание тянется неприлично долго, заполняя собой всё пространство, и для отговорки попросту не остаётся места. Впрочем, придумать отговорку Камиширо всё равно не смог: сам ведь в курсе, что расстроен подобным раскладом, нет смысла врать ни себе, ни Акияме.       — Значит, всё-таки расстроен, — он говорит об этом, как о самой очевидной на планете вещи.       — И что? Хочешь сказать, что я тоже влюблён? — Камиширо вжимается в диван, чувствуя себя неловко от того, как резко они перескочили на его чувства.       — А это разве не так? — слегка склонив голову вбок, Акияма смотрит в самую душу своего товарища.       — Не знаю… — он подтягивает колени к себе и кладёт на них подбородок, с концами пытаясь превратиться в незаметный комок. — Я не уверен, что вообще умею любить.       — Хорошо, давай так: — он складывает руки в замок и выдерживает небольшую паузу, — какие эмоции ты испытываешь рядом с Тсукаса-семпаем? Как часто думаешь о нём, о чём, собственно, думаешь? Рассказывай вообще всё.       — Я чувствую себя спокойно рядом с ним… — Камиширо ненадолго замолкает, думая, о чём ещё сказать, и в голове сразу же находится уйма мыслей на этот счёт: — Мне нравится проводить с ним время, касаться его, слушать его рассказы о детстве, нравится слушать его в принципе… — щёки неминуемо краснеют и на пару секунд на губах даже расцветает улыбка, но её быстро сменяет печаль: — А ещё я очень скучаю по нему. Без разницы, любит он меня, извинится ли он передо мной за то, что игнорировал меня: я просто хочу, чтобы он вернулся, и всё было, как раньше, — он поднимает взгляд, смотря в глаза напротив: — Ну что, этого достаточно?       — И после всего вышеперечисленного ты думаешь, что не умеешь любить? — Акияма не сдерживается и даёт Камиширо лёгкий щелбан. — И только попробуй мне сказать, что это всё дружеское! Что-то от скучаний по мне и Нене ты слезами ни разу не обливался!       Камиширо в ответ только усмехается, хоть понимает, что смешного в этой ситуации ничтожно мало. Его чувства к Тенме цвели и пахли, но было в разы проще не обращать на это никакого внимания, закрыть себе глаза, зажать нос и надеть беруши, нежели ковырять эту рану. Пусть Акияма будет хоть тысячу раз прав в том, что Камиширо влюблён, он всё равно предпочтёт отодвинуть эти чувства в сторонку, как противные овощи, которые он раз за разом складировал на краю тарелки, а потом либо выбрасывал в помойку, либо скидывал обратно в сковородку в надежде на то, что мама не заподозрит подвоха. Ему достаточно того, что они с Тенмой друзья, и просить о большем — неслыханная наглость. Он не хочет ни вынимать, ни вставлять этот нож ещё глубже в своё сердце, потому что уже свыкся с этой тупой болью, и она практически не доставляет ему проблем. Проще не замечать эту любовь и внушать себе, что «это всё дружеское», но Камиширо не хочет ругаться, потому и признаёт перед Акиямой существование этих чувств, даже если знает, что после этого разговора не перестанет убеждать себя в обратном.

*****

      Взгляд уже в сотый раз пробегается по чётким иероглифам на экране телефона, но получаемая информация, как ни странно, не меняется: Руи не придёт. Руи, который в полушутливой манере говорил, что позволит себе пропустить репетицию разве что в случае чьей-либо смерти, не придёт. Палец на пару секунд зависает над его контактом с чётким намерением открыть их личный чат и спросить, всё ли у него в порядке, но в конечном итоге Тсукаса откладывает телефон в сторону, с тяжёлым вздохом зарываясь лицом в подушку. Он чертовски переживает за него. И чертовски скучает, если быть до конца честным. Скучает по тому, как Руи клал голову ему на плечо, чтобы совсем немного вздремнуть во время обеда, по их душевным и не очень разговорам, по его улыбке и сверкающим глазам, с которыми он всегда рассказывал о заумных вещах, в которых сам Тсукаса мало что смыслил… Он просто до трясучки боялся влюбиться в него ещё сильнее, потому и решил, что будет куда лучше отойти от него на пару десятков метров и проветрить голову, но эта дурацкая дистанция давала диаметрально противоположный эффект, вынуждая круглые сутки сгорать от переживаний и цепко хвататься за всё, что было связано с Руи, так и не решаясь к нему приблизиться. И, кажется, только теперь, когда все сценарии и незаконченные идеи с Чудо-Сцены во сне выучены почти наизусть, управление дроном освоено на достаточно хорошем уровне, а поиски самого Руи взглядом в школьной толпе стали занимать не дольше десяти секунд, он может признать своё поражение всухую. Признать, что бесповоротно влюблён. Не факт, что сможет признать это перед самим Руи или другими друзьями, но если взглянет в глаза самому себе — без тени сомнения произнесёт это вслух, потому что убегать от своих чувств оказалось куда тяжелее и больнее. Потому что куда тяжелее и больнее оказалось наблюдать за тем, как Руи вновь горбит спину и уходит на крышу в полном одиночестве. В руках вновь оказывается телефон, и Тсукаса всё же открывает чат с ним, но подрывается, как ужаленный, на бегу хватая рюкзак со всем необходимым для репетиции, когда видит время в самом углу экрана. Ну что за дурная привычка — задуматься и не следить за временем!..

***

      Ноги начинают слегка заплетаться, дышать становится всё труднее с каждым движением, но он всё равно делает усилие над собой, как только видит Эму, активно размахивающую руками и скачущую на одном месте, и Нене, скрестившую руки в явно не самом довольном жесте. Впрочем, у него не возникало сомнений, что из них двоих будет недовольна именно Нене… Только вот причина была далеко не в опоздании.       — Простите, что заставил ждать, — он поднимается на сцену и ставит ладони на колени, сгибаясь пополам и пытаясь отдышаться. — Торопился, как мог!       — Ничего-ничего, прошло же всего пять минут, мы бы даже разминку сделать не успели! — Эму радостно налетает на него с объятиями, но быстро отпускает и делает шаг назад, давая время, чтобы прийти в себя.       — Что значит «всего пять минут»?! — Тсукаса резко выпрямляется, расставляя руки по бокам. — Опоздания непозволительны для лидера труппы! Тем более в тот день, когда у нас и так отсутствует один участник!       — О, точно… — она делает небольшую паузу, будто не зная, как спросить об этом, но в конечном итоге уверенно поднимает взгляд и говорит: — Тсукаса-кун, ты не знаешь, что с Руи-куном в последнее время?       — Да, Тсукаса, может поведаешь нам, что происходит? — Нене, тихо стоявшая в сторонке, поддержала вопрос Эму в куда более претензионном тоне.       — Как всегда остра на язык? — он повернулся к Нене, одним только взглядом давая понять, что сегодня не в настроении в шутку ругаться с ней из-за подколов.       — Я просто не слепая и вижу, что Руи растерян, а ты ни с того ни с сего перестал крутиться вокруг него чуть ли не всё свободное время, — она открывает их общий чат на своём телефоне и поворачивает экран к Тсукасе, хмуря брови: — Если ты думаешь, что сегодня мы получили это сообщение из-за того, что у Руи действительно появились дела, то ты очень и очень заблуждаешься.       — А тебе откуда знать, по какой причине он сегодня не пришёл? — Тсукаса сжимает кулаки, изо всех сил стараясь держать свой пыл при себе. — Не хочешь сначала разобраться, а уже потом обвинять меня во всех грехах планеты?       — Ребята… — Эму пытается вмешаться в разговор, но Нене перебивает её:       — Я как раз таки хочу разобраться, да только ты отвечаешь вопросом на вопрос, — Нене раздражённо хмыкает, завидев чужие кулаки, — значит, что скрывать тебе есть. Я знаю, что Руи относится к режиссуре и театру серьёзнее, чем к чему-либо на этом свете, и если он вот так пропускает репетицию, то либо что-то случилось с его родителями, либо проблема… в коллективе, — она стискивает зубы и сверлит Тсукасу взглядом: — Как думаешь, он бы стал писать с этой идиотской скобочкой, случись что-то с его родными?       — Да какое тебе вообще дело!.. — он не успевает даже повысить голос, как Эму вновь влезает в их перепалку:       — Ребята! Нене-чан, Тсукаса-кун, хватит! — она встаёт между ними и отодвигает их друг от друга руками, не позволяя ссоре продолжиться. — Это совсем, совсем не вандахой! Вы не можете услышать друг друга, потому что даже не пытаетесь это сделать! Руи-куну и так грустно, а если вы ещё и поругаетесь, то он будет ходить опечаленный всегда-всегда!       Нене и Тсукаса виновато опускают головы, словно родители на грани развода, в силу своих несдержанных темпераментов решившие затеять ссору прямиком на глазах у ребёнка. Пожалуй, в этом и была небольшая суперсила Эму: никто не хотел ругаться при ней и втягивать её в конфлиты; всегда было проще прекратить язвить, чем смотреть на разочарование в этих ярко-розовых глазах. И даже если это не совсем честно, Эму не брезговала подобной жалостью, успешно оборачивая её во всеобщую пользу. Вздохнув, Тсукаса первым поднимает спокойный взгляд на Нене:       — Прости, ты права, — подметив недопонимание на её лице, он уточняет: — Мне действительно есть что скрывать.       — Ты… тоже прости за резкость, — было видно, что извинения даются Нене с трудом, хоть говорила она абсолютно искренне.       — Другое дело! — Эму довольно хлопает в ладоши, а после садится в позу лотоса на сцену. — А теперь давайте организуем собрание супер-пупер-тайного клуба улыбок и придумаем, как подарить улыбку Руи-куну!       Тсукаса и Нене переглядываются, в унисон заливаясь тихим смехом, и принимают приглашение в «супер-пупер-тайный клуб улыбок», поудобнее устраиваясь на старенькой сцене. Напряжение с концами растворяется в воздухе и не оставляет после себя даже малейшего намёка на раздражение, которое вот-вот могло обернуться громкими криками.

***

      — Ты? В Руи?! — у Нене отвисает челюсть, как только она слышит новость о влюблённости Тсукасы. — Да ты шутишь!       — Хотел бы я уметь такие шутки шутить, честно говоря! — от стыда к щекам моментально приливает кровь. — Думаешь, мне самому это нравится? Да как бы не так! Ну, то есть, нравится, но… — он зарывается пальцами в волосы и стонет от отчаяния, не зная, как выразить свои чувства. — Я правда хотел как лучше для всех, я не хотел ранить его!..       — Но по итогу ранил, и, судя по всему, нехило, — Нене вздыхает, качая головой.       — И что же теперь делать?! — Эму, взбудораженная всей этой ситуацией, складывает руки в замок и растерянно смотрит на двоих ребят. — Я в амурных делах ни гу-гу!       — Да ничего, — пожав плечами, Нене переводит взгляд на Тсукасу: — покупай коробку конфет, бутылку рамуне, иди к нему и вставай на одно колено: вот и всё решение проблемы.       — Ч-чего?! — Тсукаса едва ли не подпрыгивает на ноги, протестуя: — Нет, я не готов, не могу, не хочу! Должно быть какое-то альтернативное решение!..       — Нет, конечно, ты можешь продолжить его игнорировать или навешать ещё больше лапши на уши, сказав, что у тебя были какие-то проблемы, которые ты наконец-то смог решить, но учитывая, сколько раз ты уже наврал ему о делах… — Нене на пару мгновений затихает, ещё раз анализируя всю ситуацию, и в конечном итоге выносит своё заключение: — Доверие Руи к тебе пошатнулось. Не знаю, как сильно и можно ли это исправить, но я бы на твоём месте была осторожнее.       Ветер шуршит опавшими листьями совсем тихо, но все трое на сцене отчётливо слышат этот звук из-за повисшего молчания: никто не решался сказать что-либо, будто боясь заранее усугубить ситуацию. Тсукаса прикусил губу и опустил взгляд на свои ладони, воображая, что держит в них чужое драгоценное сердце. Сожмёт — непременно перестанет биться или и вовсе разорвётся; оставит вот так, на открытом воздухе — засохнет и ужмётся в размерах; вернёт владельцу — придётся отдать и собственное в качестве компенсации за доставленные неудобства. И он понимает, какой из этих вариантов является правильным, потому что родители потрудились на славу и воспитали из него человека, а не абы кого, но он не имеет ни малейшего понятия, что именно должен сказать, когда придёт к Руи с целью чистосердечного.       — Пар из ушей сейчас полезет.       Тсукаса отрывается от своих тяжёлых мыслей и с чётким недопониманием смотрит на Нене, которая любезно повторяет:       — Ты всё правильно услышал, у тебя сейчас пар из ушей полезет, — в интонации нет ни капли издёвки, а во взгляде читается почти жалость. — Не напрягайся так сильно, тебе просто нужно быть честным с ним, вот и всё. Если вы смогли наладить взаимоотношения после… того инцидента, — она на пару секунд кидает взгляд на дерево, растущее неподалёку от сцены, — то это для вас — сущий пустяк.       Нене не так уж часто говорила какие-то подбадривающие речи, но, сказать по правде, сейчас Тсукаса был готов накинуться на неё с самыми крепкими объятиями за эти слова, даже если бы потом пришлось выслушивать поток недовольств. Быть честным — не так уж и страшно, и раз уж он смог быть таковым перед самим собой, сестрой и друзьями, то пришло время прекратить врать и Руи.