Снотворные.

      Длинные пальцы с трепетом переворачивают страницу за страницей, вынуждая увязнуть по горло в таких тёплых, но таких омрачнённых воспоминаниях. Жаркий, душный конец июля, внезапно охлаждённый речной водой; звёзды, двоящиеся в глазах от плотной пелены слёз; первые репетиции на Чудо-Сцене и первые крепкие объятия без предупреждения… Камиширо улыбается одними лишь уголками губ, когда взгляд цепляется за слова о любви: как же он был самоуверен и наивен в то время. Всего за две недели решил, что без ума от миража в бесконечной пустыне снов, и что лишь этот мираж способен принять и полюбить его… Страницы неприлично громко шуршат в полумраке, и слова мелькают перед глазами, даже не успевая образовать цельное предложение. Камиширо вовсе не жадничает и не пытается впитать в себя больше, чем положено: читает всё наискосок, так и не забыв эту технику быстрого чтения с детства, и старается как можно скорее завершить этот постыдный акт настоящего садизма в сторону собственной души. Правда, как бы он ни пытался безразлично отмахнуться от всех воспоминаний, последний исписанный лист всё равно ловко накидывал на голову холщовый мешок и вёл под руку прямиком к покачивающейся на ветру петле и стоящему рядом Тенме. К Тенме, чей звериный, гневливый оскал сулил лишь полулунные ссадины и кровоподтёки на шее; к Тенме, которого Камиширо сам сделал таким: ужасающим одним только своим взглядом, безразличным к чужим чувствам и до мурашек жестоким. И было бы до чёртиков легко видеть в Тенме беспощадного монстра, если бы он не оказался его главным спасителем и единственной путеводной звездой, осветившей верный путь в самую сложную минуту. Именно он день за днём пробивал все стены, которые Камиширо выстроил перед своей душой, подставлял плечо, хоть его никто и не просил, и не стеснялся хватать Камиширо за руку, насильно вытягивая в лучшую жизнь. Взгляд плавно съезжает с дневника снов на безжизненный экран смартфона: Камиширо прекрасно знает, что не увидит ни одного нового уведомления, если включит его, но всё равно с силой впивается зубами в обветренную губу, когда в который раз не обнаруживает даже намёка на то, что совсем скоро всё наладится. Как Акияма вообще додумался до того, что Тенма может быть в него влюблён? Разве стал бы тот, кто любит тебя, вечно избегать встреч и насквозь пронзать сердце детскими отмазками? Камиширо сам отвечает себе на этот вопрос и закономерно ответу окончательно отключает телефон, оставляя его на кровати. Гараж смутно озаряется светом от настольной лампы, зелёный уголок скрывается под грязной простынёй, а руку привычно тянет вниз ящиком инструментов: пусть так. Лучше уж синяки под глазами станут чуть темнее, чем он будет полночи скитаться в их с Тенмой мире в одиночку. Характерный скрип стула заглушается внутренним голосом, который так усиленно пытается донести своему хозяину, что они уже не раз проходили эти бессонные, «творческие» ночи, но Камиширо только стискивает зубы и разворачивает запылившийся чертёж. Пусть эти жалкие попытки до отказа забить голову чем угодно, кроме проблем и чувства предательства, не увенчаются никаким практическим успехом — он всё равно выберет сидеть за своим рабочим местом до самой отключки, лишь бы провести ночь за делом, а не в колючих объятиях одиночества. Тенма уже достаточно чётко дал понять, что не хочет находиться рядом, и только Камиширо виноват в своей неспособности сразу принять горькую правду и не мучаться. Теперь он понял всё. Больше не будет никаких жалких надежд, красиво кружащих в воздухе, словно мыльные пузыри, не будет обедов во дворе школы под тёплыми лучами солнца, не будет крепкого, здорового сна и заливистого смеха рядом с ухом. Всё вернётся на круги своя: за спиной вновь будет слышен шёпот школьных сплетней, в Фениленде дело до него будет только охранникам, а тоска по чужой нежности сменится безразличием и смирением со своей судьбой одинокого, непонятого чудика. Возможно, чуть позже он вновь встанет на эти острые грабли, цикл повторится с начала, и он поймёт, что ещё с детства ему было предначертано страдать до гробовой доски, но сейчас хочется слепо верить хотя бы в полную пустоту. На стол с лязганьем приземляются гайки и шурупы, и Камиширо, хоть и кривится от резкого звука, но погружается в работу, наконец-то забываясь в металле.

*****

      Тсукаса сбился со счёта времени ещё раньше, чем сбился со счёта брошенных в воду камней и оставленных после них блинчиков: сегодня Руи не приходит особенно долго, и это заставляет напрячься. Напрячься настолько, что ноги сами рвутся наворачивать круги по мостовой, а сердце каждым ударом задевает рёбра, намереваясь вот-вот раздробить их в крошки. Вдруг Тсукаса уже подорвал его доверие до той степени, где их взаимоотношения вернулись к начальной точке животного страха? А вдруг у него на самом деле произошло нечто серьёзное, из-за чего он теперь попросту не может уснуть и бесконечно ворочается в запылённом гараже? А вдруг он даже не ворочается, потому что нечто серьёзное произошло с ним самим? В голове вырисовывается тысяча тревожных и не очень сценариев, но Тсукаса так и не может ухватиться хоть за один из них, лишь продолжая накручивать себя вплоть до тошноты. Солнце уже вовсе не жарит и спешит на запад к заходу, вынуждая разнервничаться пуще прежнего: ещё совсем немного, и у него сработает будильник, от которого неминуемо придётся проснуться. Он не хочет в очередной раз уходить, бросив всё вот так. Не хочет больше ранить Руи молчанием и глупой игрой в прятки что здесь, что в реальной жизни. Не хочет и, если совсем честно, не может, потому что тоска по любимому человеку оказалась страшнее любого мгновенно действующего яда. Не зная, куда себя деть, он быстро и с силой хрустит пальцами, в который раз кидая полный надежды взгляд на противоположную сторону моста, и надежда наконец оказывается оправданной: чугунные перила медленно растворяются за чужим высоким силуэтом по мере того, как сам Руи проваливается в сон. Преисполненный радостью, Тсукаса было делает пару уверенных шагов, но тут же отступает назад: он не имеет ни малейшего понятия, что должен сказать ему прямо сейчас. Просто поздороваться и, неловко отведя взгляд куда-то в сторону, извиниться? Крепко взять его ладони в свои и устроить настоящую исповедь в чувствах? Или действительно встать на это глупое колено, как ему и завещала Нене? Он хмурится, бегая взглядом по брусчатке, будто там должен быть выгравирован ответ на его вопрос, но когда набирается смелости посмотреть в глаза страху, обнаруживает, что смотреть уже некуда, кроме отдаляющейся с каждой секундой спины. Всё внутри возгорает страшным, неукротимым пожаром, и сердце, и без того ставшее в последнее время чересчур слабым, обрывается, с грохотом падая в пятки. Нет. Нет, нет, нет, он не может смотреть за тем, как Руи, потерявший всякую веру, просто уходит, даже не пытаясь поздороваться с ним!..       — Руи!       Хоть здесь царит почти идеальная тишина, Тсукаса всё равно вовсе не жалеет свои голосовые связки. Правда, не жалеет их абсолютно безрезультатно.       — Руи, стой!       Никакой реакции. Всё тело пробивает дрожь, и он чувствует, как под футболкой, прямиком от загривка и по позвоночнику стекает холодящая душу капелька пота.       — Руи, я прошу, не уходи!..       На пару мгновений чужой силуэт замирает, но не успевает Тсукаса вздохнуть с облегчением, как видит, что это было лишь секундное колебание. На глаза наворачиваются слёзы, и он кусает щёку изнутри, бешено сжимая кулаки. К чёрту. К чёрту все эти «Я не знаю, с чего начать разговор», к чёрту весь страх и стыд, захлёстывающие с головой. Он не позволит ему уйти.       — Камиширо, я сказал стой, мать твою, на месте!       Сил церемониться с выражениями больше нет, хоть он и знает, что злится исключительно на себя. На полной скорости, запинаясь, он несётся вперёд, и при первой же возможности хватает Руи за руку, не давая сделать ни шага дальше.       — Руи, пожалуйста… — он глубоко выдыхает и шумно тянет воздух носом, переводя дыхание, — давай поговорим.       — Поговорим? — Руи даже не оборачивается, зная, что Тсукаса и так услышит эту мерзкую, саркастичную усмешку. — Было бы о чём, Тсукаса-кун.       — Что ты имеешь в виду? — пусть Руи и стоит к нему спиной, Тсукаса всё равно недоумевающе смотрит туда, где непременно должен был встретиться с золотистыми радужками.       — Какая жалость, что ты не понимаешь, — он вырывается из его хватки, сразу же прижимая руку к груди и больно впиваясь отросшими ногтями в ладонь. — Ты хотел, чтобы я оставил тебя одного, и я это сделал. Нам больше не о чем говорить.       — Послушай, я знаю, что вёл себя странно и ранил тебя, но я могу… — «всё объяснить» застревает где-то в горле огромным комом, как только он замечает едва уловимую дрожь чужих плеч. — Руи, ты дрожишь…       Тсукаса пытается протянуть к нему руку в надежде успокоить, но тут же чувствует жгучий удар наотмашь. Руи, который не в состоянии обидеть даже самую противную букашку, только что со всей силы ударил его, и это заставляет по-настоящему ужаснуться. Вот только ужаснуться не его поведению, а самому себе: именно Тсукаса довёл его до этого. Разодрал душу на куски своим молчанием, истрепал в требуху все нервы нескончаемыми отмазками и позволил поселиться в голове зерну сомнения в том, что Руи ему нужен.       — Не смей трогать меня, — несмотря на колкую боль в груди, говорит спокойно и отрешённо.       — Зачем? — Тсукаса отшатывается назад, поспешно утирая стекающие по щекам слёзы. — Зачем ты так… с самим собой? Почему опять выстраиваешь эту ледяную стену?       — А ты? — он всё-таки разворачивается, прожигая «друга» осуждающим взглядом. — Зачем ты так поступил со мной? Зачем дал поверить, что я нужен, а потом ушёл по-английски?!       — Я никуда не уходил и даже не думал этого делать, идиот! — шмыгнув носом и сморгнув слёзы, он поднимает голову: — Да, я избегал тебя, да, я врал, но только потому, что люблю тебя, как бы глупо это ни звучало! Мне, между прочим, было ни капли не легче, чем тебе! — Тсукаса срывается на крик, уже не заботясь о том, как со стороны выглядит его истерика. — Знаешь, как тяжело принять себя, когда ты всю жизнь жил с абсолютно иными установками и планами?! А как мне было страшно от своих чувств, знаешь?! Может, хоть знаешь, как я переживал за тебя всё это время и не находил себе места?! — он хватает его за футболку, в отчаянии прислоняясь лбом к груди: — Да ни черта ты не знаешь, Руи! Только и веришь в сказки, которые сам придумал!       — Лжец! — Руи отталкивает его от себя, хоть всё внутри жаждет этой откровенной близости. — Замолчи, оставь меня в покое!       — Не хочешь верить словам — да пожалуйста.       Тсукаса не знает, что им движет, когда он зарывается пальцами в отросшие лавандовые волосы и приникает своими губами к чужим, не позволяя отстраниться, но думать об этом нет ни желания, ни времени. Возможно, уже через пару минут его до краёв переполнят сожаления о содеянном, а по ветру пустым звуком разлетятся звонкие мольбы простить его, но сейчас всё это не имеет ни грамма веса в его глазах. Сейчас он плюёт на всё, обхватывая талию Руи рукой и притягивая его только ближе, потому что чувствует: никакого сопротивления нет. Руи сам льнёт к его рукам, умещая собственные на плечах, сам приоткрывает обветренные, сухие губы, позволяя Тсукасе продолжить, и… сам ударяет коленом в солнечное сплетение, делая несколько поспешных шагов назад с глазами, больше напоминающими самые настоящие моря.       — Ненавижу! Ненавижу тебя, слышишь?! — Руи рвано дышит, но вовсе не из-за поцелуя. — Не хочу видеть тебя больше никогда! Ты… ты!.. — он срывается на рыдания, но находит в себе силы закончить мысль: — Бесчувственный ублюдок! Как я только мог любить тебя?! Ты — хуже всех, кого я когда-либо знал!       Тсукаса успевает лишь разинуть рот и набрать воздуха в лёгкие перед тем, как Руи со всех ног убегает в ближайший дом и с грохотом захлопывает дверь. Неужели… всё настолько плохо? Он хотел всё исправить, хотел сделать, как лучше, так почему всё вновь привело к тому, что Руи убегает от него, захлёбываясь в слезах? Сердце колотится, будто сумасшедшее, и он хватается за голову, больно оттягивая волосы: а если Руи и правда ненавидит и презирает его? Тогда…       — Тогда почему не ударил меня сразу?.. — Тсукаса падает на колени, сгибаясь пополам. — Почему вообще позволил поцеловать?! Блять, да как же тебя понять?!       Руи прекрасно всё слышит, но и сам не знает ответа ни на один из этих вопросов. Даже если бы знал, всё равно не ответил бы: холодные ладони словно измазали суперклеем и накрепко прижали ко рту, чтобы не позволить завопить на всю округу от того, в чьём доме ему довелось оказаться. Высоченный потолок в гостиной, панорамные окна, ярко-жёлтый диван с сидящим на нём плюшевым пегасом… Он жмурит глаза и нервно вертит головой в разные стороны, пытаясь избавиться от этой картинки в своей голове, но чувствует, как в нос бьёт до боли знакомый аромат дорогого, листового чая. Того самого, который ему заваривала его больная фантазия, и того самого, который ему в школу в термосе приносил сам Тсукаса, указывая на то, что Руи пьёт «не чай, а пакость, больше напоминающую пыль с дороги». И он пытается противиться этим воспоминаниям, из последних сил забивается в ближайший угол и сворачивается в комок, но с каждой секундой чувствует себя всё хуже и хуже. В мыслях, будто старенькая кинолента, крутятся глупые обеды, во время которых Тсукаса с напускным ворчанием, но легко различимой улыбкой забирал у него все овощи и бескорыстно отдавал половину мяса из собственного бенто; встречи у ворот школы после занятий, когда Тсукаса одарял его лучезарной улыбкой, начинал энергично болтать о своём и быстро шагать вперёд, увлекая за собой, на репетицию; побеги от учителей, когда Руи бесстыдно взрывал хлопушки или разбрызгивал воду по всему двору, и последующее разделение вины на двоих… Даже Нене быстро подхватила прозвище «один-два чудаки», данное им учителями, что уж говорить об остальных учениках школы. Слишком многое связывало его с Тсукасой, и теперь пытаться делать вид, что ничего из этого не было, было до абсурдного потешно, даже если с губ срывались разве что истеричные смешки. Взгляд панически метнулся на правое колено: стоило ли оно того? Стоило ли впервые за все годы жизни срываться на того, кто так нежно целует тебя? По щекам перестают течь слёзы, и Руи, обмякнув, прислоняется виском к стене. Пожалуй, бесчувственный ублюдок из них двоих — именно он.

*****

      Утро в доме семейства Тенма впервые за долгое время началось не с позитивного «Доброе утро!», которое Саки использовала как будильник в дни, когда хотелось поспать подольше, а с неистового грохота на втором этаже. Первым в стену полетел телефон: зачем он вообще нужен, если из-за него приходится просыпаться в такой неподходящий момент и если через него теперь всё равно нельзя связаться с Камиширо? Вторым, уже в другую стену, полетел тяжёлый рюкзак: какой толк от регулярных походов в школу, если в толпе он не увидит игриво прищуренных глаз, так красиво переливающихся на солнце? А он знает, ох, точно знает, что после событий во сне Камиширо не появится в школе. Запрётся на все замки и засовы в гараже, зашторит окна, чтобы к нему нельзя было даже заглянуть, и пропадёт со всех радаров!..       — Бра-ати-ик, что у тебя там происходит?       Тенма, поглощённый своими эмоциями, не обращает ни малейшего внимания на какие-то там вопросы и лишь выискивает, что ещё можно разрушить в комнате, пока руки не дошли до самого себя. Третьим под раздачу попадает стул, от пинка перелетая через половину комнаты: просто потому что бесит. Бесит, что Камиширо весь из себя такой сложный и витиеватый, и бесит, что Тенма влюблён в каждую мельчайшую загогулину. Взгляд на пару мгновений задерживается на отражении в зеркале, прежде чем и в него летит первое, что попадается под руку. Осколки звонко разлетаются по полу: если Камиширо ненавидит его, то и сам Тенма больше не хочет видеть это противное, самодовольное лицо каждое утро.       — Братец, ну что за шум с самого утра?!       Он тяжело вздыхает от чужого недовольного тона и с безразличием оглядывает весь хаос, который успел сотворить за первые пять минут бодрствования. Возможно, он приберётся здесь, когда вернётся из школы, возможно — нет, но кому какое дело до состояния его комнатушки? Единственный человек, заинтересованный в безусловной, идеальной чистоте и аккуратности во всех аспектах — это он сам, но теперь его не колышет ни пыль на подоконнике, ни рубашка, пропахшая потом, ни криво повязанный галстук, ни приближающиеся к его двери шаги.       — Тсукаса, у тебя всё… — Саки стучит пару раз, прежде чем распахнуть дверь и замереть на пороге: очевидно, что всё далеко не в порядке.       — У меня всё замечательно, — он даже не смотрит на сестру, не желая показывать ей свои красные от слёз глаза, и просто хватает рюкзак с пола. — Я пошёл в школу, иначе опоздаю.       — Странно, по часам ты совершенно не опаздываешь, — нахмурившись, она скрещивает руки на груди и закрывает собой дверной проём, не позволяя выйти из комнаты. — Или ты забыл, что не умеешь врать сестре?       — Я сказал, что опаздываю, — Тсукаса стискивает зубы и с явным раздражением пытается протиснуться на лестницу, но просто не может позволить себе толкнуть Саки. — Да что ты пристала ко мне?!       — А что я, по-твоему, должна делать, когда ты разгромил всю комнату и пытаешься доказать мне, что ничего не произошло? Закрыть на это глаза и отпустить тебя в школу в таком состоянии? — она пытается заглянуть брату в лицо, но видит, как он усердно отворачивает голову. — Ну же, посмотри на меня…       — Отвали! — к глазам опять подступают слёзы, и он на нервах ударяет кулаком по стене, вынуждая Саки отпрыгнуть от испуга. — Хватит лезть ко мне с идиотскими вопросами, я не хочу ни о чём говорить! Тоже мне, нашлась самая умная и заботливая! — Тсукаса быстро выходит из комнаты и сбегает вниз по лестнице, но на на пару секунд замирает на последней ступени, почти шёпотом добавляя: — Лучше бы… так переживала за себя и своё здоровье, чем за такое позорище, как я.       Наспех обувшись и накинув куртку, он пулей вылетает из дома, захлопывая дверь со всей силы: и правда — позорище. Воткнул нож в сердце любимому человеку, до смерти перепугал младшую сестру, для которой любой сильный стресс может стать прямой дорожкой в больницу, разрушил дорогие вещи, в которые не вложил ни единой копейки… Кажется, впервые в жизни настолько сильно хотелось, чтобы хоть кто-то без лишних слов и вопросов оказался рядом и просто обнял, наконец забрав эту слабость. Только вот беда: единственный человек, готовый это сделать, сейчас завтракает в одиночестве и с дрожащими по его вине руками, а единственный человек, которого так хотелось обнять, считает его самым мерзким существом на этой планете. Вот и выходит, что остаётся разве что неосторожно вытереть сопли, стекающие с носа, рукавом, дойти до школы, попутно собрав лбом парочку столбов от такой нехарактерной рассеянности, и забиться к ограждению крыши, наплевав на всякую репутацию и на то, что другие завсегдатаи этого места запросто могут погнать его взашей.