Отражения

Некоторые верят в то, что каждое наше решение, каждый выбор создают новую реальность, а в той, другой, выбор был иным… точнее, в других. Ведь сколько решений, столько и реальностей, а решения мы принимаем каждый день и не по разу. И не только мы, все вокруг нас принимают какие-то решения, и в таком случае реальностей может существовать настолько много, что они просто взорвут вселенную… или нет, если это ее, вселенной, установленный порядок. Порядок Силы. И нет никаких других вариантов и возможностей тоже нет. Но чаще всего о последствиях того или иного выбора задумываются уже после и представляют: вот если бы… но ведь предпосылок не было, потому и выбор был таким. А если бы были? Если бы выбор, перевернувший вселенную, определяло решение одного, каким бы оно было?

***

Ему не снились сны. Не то чтобы совсем никогда, все же он был живым человеком, хотя иногда и забывал об этом. О том, что такое сны он тоже забыл с тех пор, как принял новое имя и новую судьбу. И это было даже неплохо, потому что раньше те сны, о которых он мог помнить, но не хотел, ничего хорошего не сулили. На самом деле он и не спал с тех пор по-настоящему, так что и снов видеть не мог. Никаких. И вот стоило только прозвучать слову, точнее двум словам, еще точнее имени и его мир рухнул… Нет, мир остался прежним, все осталось прежним, но откуда-то появились сны. О Явинском стрелке знали все. И пусть Империя продолжала утверждать, что повстанцы взорвали лишь мирную исследовательскую станцию, и большинство жителей центральных миров этому даже верили, факт оставался фактом. Кто-то его проклинал, кто-то боготворил, но вот имя его было покрыто тайной. Разведке понадобилось много времени, по его мнению, даже слишком, чтобы выяснить имя. Ведь у Империи в рядах повстанцев был агент, его просто не могло не быть. Сам он с разведкой связывался редко, но отчего-то считал, что у Айсарда все схвачено. Возможно, так и было, но потом пришла его дочь… В Исанн присутствовало куда больше амбиций и жестокости, что было бы неплохо на любом другом посту, но в разведке ценились несколько иные качества. Он никогда бы не подумал, что будет скучать по дотошному, сующему свой нос во все возможные дыры, Арманду. Оставалось лишь надеяться, что у Альянса разведка ничуть не лучше. Так оно наверняка и было, а планы Звезды смерти они заполучили скорее случайно, потому что вся система Империи была настолько не слажена, по его мнению, что развалить ее было бы не так уж сложно, если бы во главе не стоял Сидиус. Опять же, в одиночку тянуть все на себе было недальновидно, но Император давно уже не выказывал признаков мудрости. В итоге, не иначе как чудом, разведке удалось установить имя. И хоть к тому моменту в работе той самой разведки он глубоко разочаровался, не верить фактам не было смысла. Люк Скайуокер с Татуина. Это могло бы сойти за шутку, для кого-то даже смертельную, если бы хоть кто-то знал. В наличии чувства юмора, даже такого убогого, у Императора он сомневался. У Скайуокера не было детей, не могло быть детей. Он знал это абсолютно точно, потом что сам когда-то носил это имя. У него детей не было. Просто потому что единственная любовь всей его жизни умерла по его вине, так и не дав жизнь их ребенку. Во всяком случае, ему так сказали. Стоило давно уже привыкнуть к простому факту: все вокруг лгут о мелочах или же действительно важных вещах. А он до сих пор как тот наивный порывистый мальчишка продолжал верить. Или дело было в том, что он поверил тогда, а более к этому вопросу не возвращался вовсе. Поверить в собственную невнимательность было куда проще, чем в глупость. Конечно, всегда оставался шанс, что это какой-то другой Скайуокер. В конце концов, галактика большая и людей не только с одинаковыми именами, но и с фамилиями в ней более чем достаточно. Вот только наличие рядом с мальчишкой бывшего учителя, его способности и результаты говорили: не стоит заблуждаться. Что ж, пришлось принять тот факт, что у Энакина Скайуокера был ребенок, и это значило, что ему лгали, лгал тот, кому он верил. В прошедшем времени. В момент собственной позорной слабости он действительно поверил Палпатину во всем, потом же не видел смысла сомневаться. В его жизни, в общем, осталось поразительно мало смысла. Конечно, сейчас он ни уважения, ни почтения к «учителю» не испытывал и ни единому слову его не верил, но отчего-то сказанное давным-давно сомнениям не подвергалось, хотя стоило бы. Что ж, он вновь оказался дураком, это было даже почти привычно и столь же отвратительно. У него был сын. Да, именно так, у него. В момент осознания и принятия сего факта он даже не думал отделять от себя личность Энакина… в конце концов, это его имя… было когда-то. Возвращение к былому не принесло ни разочарования, ни боли, ничего вообще. Хотя должно было. Он должен был найти сына и… что будет дальше, он не загадывал, для начала стоило найти мальчишку и уже там он решит, что со всем этим делать. Впервые за долгие годы у Дарта Вейдера не было плана, зато были проклятущие сны, первый из которых он увидел после того, как узнал имя мальчишки, взорвавшего Звезду смерти.

***

Энакин сидел на террасе, хмуро глядя на правую руку, затянутую перчаткой. В этом определенно что-то было, если бы он только знал что. Кошмары его не мучили уже давно, с тех самых времен, когда он чуть было не совершил самую большую ошибку в своей жизни. Впрочем, нет, кошмары случались, но не такие. И вот ему приснился… не кошмар, нет, ему не было страшно, хотя происходящее во сне было отвратительным, он сам был отвратителен. И все же это был не один из тех снов, что сулили ему боль и потери. Всего лишь альтернативный вариант его жизни. Над этим стоило подумать, это определенно что-то значило. — Эни, — Падме как всегда чувствовала, знала, когда он встает ночью из-за своих проклятых снов. Правда, в последний раз это было очень давно, и вспоминать о том времени не хотелось. — Это снова те сны? — она положила руку ему на плечо, заглянув в глаза. — Нет, просто… просто сон. Он не хотел говорить ей, что увидел, хотя точно знал, что именно она бы просто выслушала, не задавая неудобных вопросов, не осуждая. Но об этом сне не хотелось говорить вообще никому. Еще нет… — От просто снов ты не убегаешь. Как всегда проницательна и прямолинейна. — Не хочу об этом говорить, — он опустил голову, уткнувшись ей в плечо. Падме ласково погладила его по голове, без дополнительных вопросов принимая его ответ. Хотелось застыть именно в этом мгновении единения, потому что дальше все будет только хуже, он об этом знал. Они вернулись в кровать, но Энакин и не подумал закрыть глаза. Он откуда-то знал, что вновь увидит того больного, раненого монстра, который живет скорее всем назло, чем по какой-то иной причине. Ощущать себя им было не то чтобы неприятно, скорее тоскливо. Он так и пролежал до самого рассвета, не сомкнув глаз, погрузившись в мысли. Сон действительно был необычен. Энакин будто действительно прожил ту, другую жизнь. А еще тьма… ее было много, слишком много, больше, чем обычно и он ощущал ее почти физически, тяжелую, душную и холодную. Это было плохо, тьмы не должно быть столько. Переизбыток тьмы туманил разум. Что ж, ему было чем заняться и помимо сна. С утра пришел Люк, как обычно излучая в окружающее пространство свет и неукротимый энтузиазм. Сын редко появлялся дома. Сейчас он был в том самом возрасте, когда хочется приключений, и хоть Оби-Ван пытался вразумить мальчишку, но, в самом деле, если это никогда не работало с отцом, то почему должно было сработать с сыном? Энакин сознательно отстранился от обучения своих детей. Первые шаги в познании Силы они делали вместе, но как только детям исполнилось десять лет, он решил отступить. Джедаи во многом были не правы, но их взгляд тоже имел место быть и дети должны были увидеть иной путь, чтобы затем выбрать. Но сам он их не стал бы обучать в любом случае. В его детях было слишком много света, который он не собирался портить своей тьмой, только если они вдруг не сорвутся, чего, он надеялся, никогда не случится. Даже в Лее, про которую все отчего-то говорили, будто дочь его копия, света было больше, чем в нем. Люк решил стать джедаем и большую часть времени проводил с Оби-Ваном, который непрестанно жаловался, что Скайуокеры сведут его на темную сторону. Иногда в подпитии он искренне в это верил. Лею работа матери привлекала больше, она с самого детства была активнее брата и желала менять мир к лучшему сама, а не уповать на какую-то там Силу. Энакин мог бы заикнуться, что одно другому не мешает, но у них уже был один политик, искусно владеющий Силой… И хотя даже предполагать, что его дочь может свернуть на неверный путь было неприемлемо, он на своем опыте знал: случиться может что угодно и причина тоже может быть любой. И раз уж Лея выбрала путь себе по душе, зачем ее к чему-то принуждать? Правда, брат, будучи в полном восторге от Силы и всего, что с ней связано, нет-нет да пытался сманить сестру. Но Лея, помимо унаследованных от отца порывистости, упертости и нежелания идти на уступки переняла еще и материнскую основательность, и если что решила, сдвинуть ее с места было ох как сложно. Падме накрывала на стол. Когда семья собиралась вместе, слуги и дроиды выставлялись за дверь, все комлинки отключались, и тревожить их можно было только по одной причине: крупномасштабное наступление неизвестного флота на Корусант. Слишком редко в последнее время они собирались все вместе. — Оби-Ван сказал, что мы летим на Татуин, — продолжая пребывать в приподнятом восторженном настроении, сын махнул рукой с зажатой в ней двузубой вилкой. Кусок мяса под соусом чуть не украсил платье сестры, но Лея вовремя среагировала, и под ее укоризненным взглядом мясо снова вернулось на вилку. Люк пристыженно покраснел. Энакин, в этот момент как раз наслаждавшийся уже третьей порцией кафа, бессонная ночь явно давала о себе знать, подавился. — Что он забыл в этой дыре? Татуин Энакин по понятным причинам, мягко говоря, недолюбливал. Дыра дырой. Никакой ценности эта планета не представляла, да там кроме кучи песка и такой же кучи преступников всевозможных мастей и не было ничего. Как-то совершенно некстати вспомнился сон. Вот если бы у него была станция, способная взрывать планеты, Татуин однозначно стал бы первой. Не самые праведные мысли, но он ведь просто мечтал, к тому же с самого детства, только способы были разные. Люк все так же беззаботно, правда, уже стараясь держать руки при себе, пожал плечами. — Какие-то проблемы с хаттами. Это не было новостью, с хаттами всегда были какие-то проблемы. Более того, одни от другого были не отделимы, и пока в галактике будут хатты, будут и проблемы. Конечно, проблемы создавали не только алчные слизни, но такой стабильностью и постоянством казалось, даже ситхи похвастаться не могли. — Я слышала на заседании у сенатора Мон Мотмы, что они хотят стать частью Республики. Айрус Дирко, он вроде народного избранника, выступил от лица всех жителей, но Татуин уже давно территория хаттов, — Лея витиевато взмахнула рукой. Внешние территории были вечным камнем преткновения. Некоторые входили в Республику лишь номинально, некоторые от случая к случаю, то поднимая из пыльных архивов древний документ о вступлении, то старательно его пряча и разводя руками, вроде бы как потеряли, а за давностью лет никто уже и не скажет, входили они в Республику или нет. Третьи и вовсе открещивались руками, ногами и прочими конечностями, искренне и вполне аргументировано считая, что и без Республики разберутся. Республика, которая и в центре своем иногда не могла решить простейшие вопросы, доверия не внушала. Правда, в последние двадцать лет и Энакин и Падме фактически жизнь положили на то, чтобы все исправить, но одного желания было мало. Тем более, когда это желание столь малого круга обличенных отнюдь не абсолютной властью лиц. Органа своим волевым решением тоже ничего сделать не мог. Памятуя о том, кто был верховным канцлером, и какой катастрофой чуть не обернулась его почти безграничная власть, к следующим кандидатам присматривались очень внимательно, практически потроша каждое его решение и заявление. Падме была абсолютно права, заявив, что оставаться сенатором куда проще и безопаснее, а главное головной боли меньше. Хотя ей предлагали кресло главы Республики и не раз, но сначала дети были маленькие, а потом нашлась еще дюжина не менее уважительных отговорок. — Пока Татуин не станет частью Республики, хаттам нечего опасаться. А он вряд ли станет, слишком далеко и из полезного там… ничего, Республике бы свои проблемы решить, — как бы ни старался Энакин держаться подальше от политики, как бы не клял ее и тех кто ей занимается, но когда ровно половина твоей семьи политики невозможно было оставаться не в курсе дела. Да и отрицание это где-то отдавало даже лицемерием, пусть он и знал, что его девочки благородные и честные. — Дело не в Республике, кажется, — Люк вновь в задумчивости завертел в руках вилку, на этот раз пустую. Легкий хлопок ладоней по столу заставил всех отвлечься и обратить внимание на Падме, которая до сих пор молчала. — Кажется, у нас был договор, за общим столом политику не обсуждать, — ее осуждающий взгляд в первую очередь коснулся его, а еще тихое мысленное «Я же просила». На этот раз стыдливо покраснели все. Падме нравилась ее работа, всегда нравилась, и говорить она о ней могла много и вдохновенно, но печальный опыт тех давних дней показал ей, им обоим, что не стоило смешивать семью и политику вместе. Это могло разрушить все. — Прости, мам, — в унисон сказали двойняшки. Энакин лишь едва уловимо улыбнулся. Его Ангел все еще была прекрасна и умела парой фраз привести к спокойствию даже их со всех сторон беспокойную семью… Хотя почему все еще? Они ведь еще даже не так уж стары, просто пережили слишком многое и оттого казалось, что жили куда дольше, как будто взаймы…