Отражения

Краткое и емкое определение Палпатина как старого маразматика Вейдеру даже понравилось, точнее даже он вряд ли сумел бы выразиться. Зал, где Император принимал его, да и всех иных, был обширен и мрачен. Раньше это даже в глаза не особо бросалось, тем более с его откровенно ущербным зрением. На самом деле это было скорее ощущение, не связанное с цветовой гаммой, которую он в любом случае не различал. Тьма была знакомой, родной, но иная тьма. — Ты отправишься на Эндор, мой мальчик. Похоже, у старика действительно прогрессировал маразм. Вот уж на кого, а на мальчика, тем более чьего-то, Вейдер не тянул. Впрочем, если рассматривать его как мальчика на побегушках у Императора… но сам о себе он в столь уничижительном ключе никогда не думал и другим не позволял. — Я предполагал отправиться за Скайуокером. Он должен был сделать это давным-давно, а вместо этого тратил время впустую, на столь же пустые идеи Императора. Благо сумел выкроить немного и для себя, но явно недостаточно. — Я отправил за мальчишкой своего лучшего агента, — Палпатин гадливо усмехнулся. Он всегда так улыбался, возможно, в свои улыбки Император вкладывал разный смысл, но итог всегда был один. На самом деле не факт, что действительно лучшего. У старого ситха все всегда было лучшим в зависимости от контекста, это был еще один способ показать свое величие. В любом случае, это могло вызвать проблемы. Если там рука Императора, а своими агентами он называл только их, то его сына попытаются убить. И он ничего не сможет с этим сделать, потому что вынужден будет следовать приказу. И даже если по пути на Эндор сделает крюк с залетом на Татуин… Довольно странный маршрут, с какой стороны ни посмотри, да еще и с остановкой, которая займет скорее всего много времени, поскольку когда до планеты доберется сын неизвестно, а время ему было жизненно необходимо. Скрыть свое своеволие не выйдет. Он, конечно, собирался в любом случае избавиться от Палпатина, но на своих условиях и тогда, когда действительно будет готов. У рук с Императором прямая связь, так что стоит только убить одну, и он сразу узнает кто, где, когда и как. Нанимать кого-то… это нужно найти не просто наемника, а одаренного, и умеющего хоть как-то Силой пользоваться, а таких нынче в галактике было мало, если вообще остались, он же сам и постарался. Оставалось надеяться, что сын справится сам, как-то ведь до этого справлялся. Было у них в крови своеобразное везение, в его случае очень сомнительное, но все же он до сих пор был жив. — В таком случае я отправлюсь на Эндор, — покорно согласился Вейдер. Собственно, если Люк справится на Татуине, то на Эндоре рано или поздно окажется. Когда он узнал о строительстве второй Звезды Смерти, казалось, окончательно убедился в том, что Император совершенно тронулся умом, как будто это последнее подтверждение действительно было необходимо. Даже первая станция была явным излишеством, на которое ушла уйма средств, в итоге превратившихся в пыль. Возможность уничтожать планеты одним выстрелом имела сомнительную ценность. Его «Исполнитель» вполне мог с этим справиться, не с одного выстрела и не сразу, но мог. Звездный разрушитель класса Император мог полностью снести атмосферу планеты, что саму ее, конечно, не разрушало, но гарантировано уничтожало жизнь… иных средств тоже было полно, но Палпатину зачем-то понадобилась огромная, откровенно несуразная конструкция, которая могла быть лишь инструментом устрашения и более ничем. Имперский флот с данной функцией тоже неплохо справлялся, но подчинялся Вейдеру. Старый ситх не доверял ученику, который до сих пор не попробовал его убить. Вейдер, конечно, строил планы и даже что-то предпринимал, но все выходило как-то не так. Сила не просто намекала, а прямым текстом говорила: еще не время. И он ждал. Вторая Звезда Смерти от первой отличалась габаритами, что в функциональном плане смысла не имело, но со старыми чокнутыми ситхами не спорят, а еще устраненным сомнительным инженерным решением, которым повстанцы воспользовались в первый раз… И все. Смысла во всем этом все еще было поразительно мало. Если в первый раз он поначалу не особо понимал, что, в конце концов, из этого глобального проекта выйдет и потому наблюдал с интересом и даже любопытством, хотя предпочитал суда с меньшими габаритами и большей маневренностью, то потом было поздно что-либо кому-то доказывать. Все было почти окончено, Император упивался своей гениальностью, Таркина же явно потряхивало от нетерпения занять место командира самого разрушительного оружия галактики. Почему Император доверил кому-то управление, Вейдер до сих пор не понимал. От соблазна использовать Звезду смерти в своих целях удержался бы разве что джедай… В любом случае строительство второй Звезды смерти имело еще меньше смысла, чем первой. Но он давно уже ни в чем Палпатину не перечил, в этом не было пользы, проще согласиться и постараться сделать то, что нужно именно ему. Единственным плюсом этой своеобразной ссылки был тот факт, что он, наконец, покидал Столицу Империи. Паршивая планета, несмотря на обилие тьмы, которой и без ситха здесь было более чем достаточно. Зачем джедаи в свое время решили выстроить здесь свой храм? Их свет всеобщую тьму не то что не прикрывал, но даже на сотую часть не компенсировал. Поскольку храму было порядочно лет, можно было бы предположить, что раньше все было не настолько плохо, но… нет, было, он знал это точно. Все же эти сны имели на него явное дурное влияние, которое он не мог не только контролировать, но даже нивелировать. Вот и мысли о давно разрушенном храме вдруг отчего-то полезли в голову, и это перед Императором. Вейдер, конечно, давно научился контролировать свое сознание, пряча потенциально опасные мысли за ворохом иных, важных, но не основополагающих. Закрывать сознание от учителя полностью было ни в коем случае нельзя. — Проследи, чтобы к моему прибытию все было готово, — небрежно-величественно Император махнул рукой. — Как пожелаете, учитель. — Вейдер покорно склонил голову, как будто у него могли быть иные варианты. — Я уверен, Скайуокер будет там, я это предвижу, — Палпатин вновь улыбнулся, и вновь же было не совсем ясно, какие эмоции он в эту демонстрацию вкладывал, и зачем вовсе это делал. — Как только он появится, я приведу его к вам, учитель. О, он многое мог бы сказать. Например, зачем посылать агента, если предвидишь, что он или она не справится? Но с сумасшедшими стариками не спорят, особенно когда они императоры и ситхи. Палпатину на самом деле необходимо было не так уж много, просто не особо акцентируя внимание признать его гений предвидения, хотя действительно важные события он откровенно проморгал. Сам Вейдер тоже ничего не видел, но его предвидение было очень уж узконаправленным, а терять ему в последнее время было особо и нечего. Император повелительно махнул рукой, отпуская своего ученика. Вейдер молча поднялся с колена, ощущая тяжесть брони и протезов. Он привык к ним давным-давно, и к боли тоже привык настолько, что перестал замечать. Но в чрезмерно реалистичных снах он был совершенно здоров. Контраст между здоровым сильным телом и искалеченным ошметком плоти был резким и, самое главное, ощутимым. Потому он и решился, поскольку ощущать собственную ущербность было не только неприятно, но еще унизительно. А еще это слабость, а от слабостей нужно избавляться. Покинув дворец, он тут же отправился на «Исполнитель», чтобы оказаться от этого места как можно дальше. Тьма тьмой, но планета была отвратительна вовсе не из-за этого. Дарту Вейдеру и в голову бы не пришло составлять личный список самых паршивых планет, но если бы он вдруг это сделал, Столица Империи однозначно входила бы в первую десятку. Архив джедаев он увозил с собой, сам не зная зачем и даже не особо задумываясь. В последнее время он начал теряться и это сулило проблемы. А еще он куда больше времени тратил на медитации, чтобы вновь окунуться в свою-чужую жизнь. Она была лучше… нет, не лучше, просто иной, и это было любопытно и могло принести некоторые ответы. И проблемы. Но ради ответов с проблемами можно было смириться, в конце концов, когда у него их не было? Сила всегда творила то, что хотелось ей, а не высокомерным, возомнившим о себе слишком много одаренным.

***

На лице Падме редко бывало такое выражение отрешенной пустоты, свойственное скорее магистрам джедаям, уходившим в глубокую медитацию. Правда, в случае его жены это означало наиболее сильные и глубокие переживания. Она стояла в полутьме перед окном, обняв себя. Это было так до боли знакомо. Энакин даже спрашивать ничего не стал, без того догадывался, в чем могла быть причина. Опять сенат, опять очередной неразрешимый спор. Он был уверен, что больше половины своего времени они тратили на споры и если бы в итоге это решало проблему - пусть, но ведь часто они не приходили ни к чему. Падме редко жаловалась, это было не в ее характере, но и ее выдержка была не безгранична. Концепция Империи казалась все соблазнительней. Без Палпатина во главе, разумеется. Тогда он отказался даже от возможности, хотя мог бы… наверное. Правитель из него вышел бы так себе, главное вовремя это осознать. А вот из Падме вышла бы чудная Императрица, но она на подобное никогда бы не согласилась. Энакин всегда считал Татуин самой паршивой из планет и искренне думал, что худшее место найти будет сложно. И вот он оказался на планете, которую даже самый непритязательный странник счел бы хуже любых других. Мустафар был отвратителен. Почему остатки сепаратистов выбрали столь странное место для своего убежища, было вопросом так и оставшимся без ответа. Не самое лучшее место для… да для всего, кроме разве что производства дроидов и особо мазохистского самоубийства. Но дроидов производить можно было почти где угодно и для самоубийства, если ты не эксцентричный идиот, могло подойти любое место. Сепаратистов оправдывало только то, что никто бы в здравом уме сюда не сунулся, а значит и их не нашел. Тьма все еще была рядом с ним, не довлела, не направляла, но и не исчезала. Джедаи были в чем-то правы, однажды коснувшись тьмы, от нее уж не избавишься, но это не значило, что он должен был потерять себя. Тьма была похожа на внешне спокойный теплый водоем, как те, которыми славилось Набу, в который ты падал случайно и даже подвоха поначалу не чувствовал. Глубина манила, но у водоема не было дна, и в поисках чего-то незримого, неизвестного, но очень важного погружался все глубже и все больше становилось давление, все меньше смысла и сил возвращаться назад. Поэтому никто не возвращался, просто не видели смысла. Он еще не успел уйти глубоко, его выдернуло назад то немногое светлое, что еще оставалось. И вдруг появилось новое знание, скорее даже понимание. Нет смысла опускаться на глубину и искать то, что никогда не будет найдено. Можно попробовать, но тогда будет потеряно нечто важное, то, что находилось над спокойной гладью озера тьмы — свет. Свет был важен, но и тьма тоже, она не была ни жестокой, ни злой, просто в противовес сострадательному свету рациональна. Это было действительно непросто - остаться на границе, но как только он сумел удержать себя, наконец, понял в чем действительно состоял смысл равновесия. У него было время подумать, весь полет до этой планеты он потратил на изучение новых для себя ощущений. Приходилось искать ответы самому. Орден джедаев отрицал тьму в любой из форм, Палпатин явно ушел слишком глубоко во тьму, чтобы понимать. Энакину предстояло научиться жить в равновесии с тьмой и светом, если ему позволят жить. Но это будет потом. Тьме не нужны были чужие жизни, она оказалась до странного апатичной, почти безразличной, здесь, на самой поверхности. Он выполнял приказ Сидиуса и одновременно не чувствовал ничего, ни ярости, ни ненависти не к тем кого убивал, не к ситху, который столкнул его в бездну, но сомнений тоже не было. Его учили, что тьма это необузданные эмоции, ярость, ненависть. Они действительно могли быть, потому что только они и могли расшевелить безразличную тьму. Но и без них вполне можно было обойтись. Отправив сообщение Императору об удачном завершении миссии, он огляделся. Тела не вызывали никаких эмоций. В храме ему было горько и больно, здесь и сейчас просто никак. Он так и не научился состраданию для всех и уже не научится никогда. Тьма не позволит, она не знает, что такое сострадание. Но свет тоже никуда не делся. Энакин никогда не любил разбираться в себе, не любил медитации, он был человеком действия, а не созерцания. А сейчас понял слишком остро, что ему это необходимо. Полет и мысли это одно, но соединить в себе то, что казалось было несоединимо… Их так учили: есть свет и есть тьма, одно хорошо, другое плохо, но свет и тьма были лишь двумя половинами единого целого и делить их все равно что раздирать самого себя на части. Неестественно, неправильно. Не лучшая обстановка для медитации: отвратительная планета, тела под боком, но казалось другого времени не будет. Ни времени, ни шанса. Он все еще не исправил ошибку и не знал, как это сделать. Палпатина нужно было уничтожить, и у него был шанс, который он сам, по своей же собственной глупости и доверчивости, упустил. Не зря, ох не зря он не любил политиков… так играть словами, так запутать его. Ведь ответ, по сути, был прост: ему нужно было быть рядом с Падме. Да, он отнюдь не целитель, но элементарные техники были известны и ему, он просто должен был быть рядом и если что-то пойдет не так поддержать Силой… а сейчас он был далеко и не знал, сможет ли увидеть возлюбленную еще хоть раз, что уж говорить о поддержке и спасении жизни. До чего же видения будущего коварны, чем больше он пытался все изменить, тем ближе подходил к печальному итогу. Его вина, только его. Его глаза открылись, голубые, как и прежде, но холодные как две льдинки. Странно, и почему многие считают, будто ненависть должна быть подобна неукротимому пламени? Она может и должна быть холодной, взвешенной и выверенной, ведь лишенная контроля она сжигает не только того, на кого направлена, но и самого направляющего. А Сила не любит излишеств и перегибов, она как раз в отличие от живых стремится к равновесию и когда ее используют не там и не так, калечит носителя. Как поразительно было осознавать то, что по сути своей являлось элементарным и лежало на поверхности, не замеченное никем. Джедаи ошибались в своем полном безоговорочном доверии Силе и ее свету, как и ситхи, считавшие будто тьма позволяла Силой управлять. Ограниченные слепые глупцы. Сила не свет и не тьма, она все и сразу, настолько многогранна, что даже не вообразить. Нужно лишь почувствовать, коснуться, пропустить через себя. У него до сих пор не было плана, но и времени тоже. Он, несомненно, смог бы водить Палпатина за нос, притворяясь верным учеником, последователем тьмы, но как долго и скольких еще он должен будет убить, сам того не желая? Энакин резко поднялся на ноги и вышел из прохладного помещения в отвратительно горячую, пропахшую пеплом, серой и еще какой-то неизвестной дрянью атмосферу планеты. Солнце системы казалось странно тусклым на фоне пепельных облаков. Каким чудом у этой планеты сохранялась атмосфера, оставалось загадкой. О том, что именно дернуло его выйти сюда, он понял через мгновение, увидев на фоне солнца черную точку. Корабль. Кому могло понадобиться приземляться в этом отвратительном, с какой стороны ни посмотри, месте? Сепаратисты… все были здесь и все мертвы. Император его о своем визите не предупреждал, да и не почувствовать приближение черной тени он бы не смог. Хотя его чувства в данный момент, да и в последнее время находились в полнейшем раздрае и чтобы что-то действительно почувствовать приходилось прилагать усилия для концентрации. А сил, как ни странно, становилось все меньше. Он устал. Энакин вышел навстречу, ожидая увидеть кого угодно, но только не ее. Он же просил. Падме тоже явно находилась в смятении, он успел заметить бледное лицо и покрасневшие глаза, прежде чем она бросилась к нему в отчаянных объятиях. — Зачем? — выдохнул он, прижимая ее к себе, говорить отчего-то было сложно, как будто он молчал долгие годы. — Я ведь просил тебя никуда не улетать. Стоило раньше понять, что его слова ничего не значили, когда она слишком беспокоилась, но, в самом деле, во время войны она ведь не бросалась тут же к нему, как только он оказывался в очередной, казалось, патовой ситуации. Видимо, беременность как-то влияла на сознание и поведение, он читал, не слишком внимательно, но что-то такое там определенно было. — Эни, — она чуть отстранилась, заглядывая ему в глаза, — Оби-Ван рассказал страшные вещи. О, он догадывался, что мог поведать бывший учитель, но это все же не было поводом. И, что немаловажно, зачем он вообще пошел со всем этим к Падме? Ох, Оби-Ван, зачем все так усложнять? — Ангел, — он ласково погладил живой ладонью ее лицо, сердце сжалось от того отчаяния, что отражалось в ее глазах. — Тебе нужно улетать, раз ты смогла вырваться с Корусанта, отправляйся на Набу. Тот факт, что ей было позволено улететь, вызывал определенные вопросы. Энакин был уверен, что Палпатин как минимум на пару суток запретит всем околополитическим деятелям покидать планету. Значит и это ситх спланировал. И на что рассчитывал? Об этом не стоило думать, потому что выводы были неприятны и вызывали злость, а сейчас злиться было не время. — Я не могу улететь, не сейчас, когда… — Именно сейчас, — он перебил ее, — когда ты ждешь ребенка и хотя бы на короткое время должна заботиться не о судьбе галактики. — Не заговаривай мне зубы, Энакин Скайуокер, — ее тон изменился, став строгим и взгляд изменился, но в следующий миг дрогнул, она слишком быстро переключалась. — Только скажи мне, скажи, что все это неправда. Если бы он еще знал, что именно она имела в виду, впрочем, догадаться было несложно. И он хотел бы ей солгать, очень хотел, но в этом не было смысла. — Если ты об Императоре и храме джедаев, то это правда, — кто бы мог знать, скольких усилий ему стоило не только произнести это, но и сохранить спокойствие или его относительную тень. — Нет, ты не мог, — она отстранилась, а он не остановил. — Зачем, Эни? — Падме всхлипнула, прикрыв рот ладонью. Если бы он мог ответить на этот вопрос, он и себе его задавал, но в ответ лишь тишина и тьма, тесно сплетенная со светом. Он не знал и откровенно ненавидел это состояние, не той яркой, сжигающей все на своем пути ненавистью, а некой иной ее стороной, усталой и обреченной. Он хотел спасти ей жизнь, это было первым побудительным стремлением, которое повлекло за собой все остальное, но как объяснение не выдерживало никакой критики. Не хватало еще, чтобы она винила себя в том, что произошло. Падме, несомненно, была на редкость рациональной особой, но и ей были не чужды эмоциональные всплески, полностью лишенные логических оснований. Впрочем, не ему об отсутствии логики думать, у Энакина с сей наукой тоже были явные проблемы и уж точно поболее, чем у Падме. Все, что происходило дальше, было просто навалившимися скопом последствиями. Он будто плыл по течению, захлебываясь в бурном потоке собственных решений, совершая ошибку за ошибкой. — Я исправлю, не все, но то, что еще возможно. — Он прикрыл глаза, как будто сам себя убеждая, что действительно сможет это сделать. Открыв глаза, он схватил ее за плечи. — Прошу, Падме, хотя бы ты останься на моей стороне. Верь в меня, ты ведь веришь? Он никогда не думал, что именно это будет ему настолько важно, чтобы в него просто верили. Не все эти пустые, ничего не значившие лозунги, не совершенно незаслуженное звание Избранного, а просто вера в то, что он все делал правильно, хотя сам он точно знал, что ошибался на каждом шагу. — Я все еще не понимаю, — она тряхнула головой и прикрыла глаза. — Но я очень хочу тебе верить. Эни, пожалуйста, все это… Она ахнула, когда он, не дав ей договорить, резко дернул в сторону, делая шаг вперед на чистых рефлексах. Хотя опасностью от фигуры, появившейся на трапе не веяло, да и не могло, джедаи многое могли нести с собой, но не опасность, не для беременной женщины, но для него. — Отойди от нее, — спокойно, как-то даже слишком сказал джедай. Неужели Оби-Ван действительно думал, будто он может причинить ей вред? Нет, кому угодно, но не ей. — Не хочешь задеть ее, когда будешь убивать меня? — Энакин усмехнулся. Ситуация не располагала к веселью, но ему отчего-то хотелось смеяться, нервно. Все шло как-то неправильно, криво. И откуда в этом беспорядке появился бывший учитель? Как будто без него все не было слишком сложно. — Что? — Падме обернулась назад, и вздрогнула, вдруг чересчур крепко вцепившись в предплечье мужа. — Нет, его не должно здесь быть. Я… я не… — она начала заикаться и теряться. — Все хорошо, — он мягко расцепил ее почти закаменевшие ладони и вновь возможно в последний раз почти невесомо скользнул живыми пальцами по контуру лица. — Люблю тебя, больше жизни. Энакин оставил ее за своей спиной, хоть и знал, что даже если Оби-Ван нападет прямо сейчас, ее он точно не заденет. Джедаи и их лживое избирательное сострадание. Бывшего учителя он не обвинял, скорее вся система была неверной, но сейчас не время и не место, да и его, падшего, вряд ли кто послушает. — Ты хочешь убить меня. Даже не вопрос, закономерный вывод. — Ты пал на темную сторону, ты убил… — Оби-Ван осекся, не сумев договорить. Ох уж эти джедаи с их на самом деле пустым отрицанием привязанностей. Они ведь на самом деле любят и дорожат друг другом, но чтобы хоть кто-то из них в действительности это признал. — Да, убил, — Энакин был не спокоен, но сосредоточен. — Я давал им шанс уйти, каждому из них. Но они этим шансом не воспользовались и оттого все еще было больно, не так, как Оби-Вану, но наличие безразличной тьмы не умаляло сострадательного света. — Что же ты наделал? Риторический вопрос. Бесполезный. Скайуокер мог бы сказать, что сделал то, что должен был, и это даже в мыслях звучало правильно и оттого дико. Он сам еще до конца не осознал, хоть и пытался, потому смолчал. Оби-Вану было больно, не нужно обладать Силой, чтобы это увидеть. Его решимость и неверие. Он должен был уничтожить ситха и не мог поднять руку на своего бывшего ученика, любимого брата. Ситуация складывалась отвратительная, все запутывалось еще больше, хотя казалось бы, куда уж… — Оби-Ван! Нет, не надо, — Падме вновь попыталась вмешаться. До чего же неугомонная женщина, он ведь просил… но это она, когда она его слушала… а когда он слушал ее? — Не вмешивайся, возвращайся на корабль, — его голос был на удивление спокоен. Падме широко раскрыв рот, ухватила воздух, будто задыхаясь, но так и не ушла, просто не смогла. — Прошу, — он развернулся спиной к джедаю, в любой другой момент неимоверная глупость, но не сейчас. Сейчас Оби-Ван не ударит. — Ангел, просто иди на корабль. Все будет хорошо, я обещаю. Он лгал. Хорошо уже не будет никогда, не для него. Она, конечно, не поверила, Падме не была глупа. — Нет, — на удивление твердо, даже жестко, что не вязалось с недавним взрывом эмоций, сказала она, сделав несколько шагов вперед и становясь между ним и его бывшим учителем, резко сбросив его руку, которой он хотел ее остановить. — Я не позволю вам сделать… — она тряхнула головой, — что бы вы там не задумывали, никаких глупостей. Энакин почти застонал в отчаянии. Но не это ли было той ее частью, которую он безмерно любил, как и прочие. Оби-Ван, конечно, не причинит ей вреда, но он не собирался прятаться за спиной жены, как и сражаться с бывшим учителем. — Падме, тебе действительно лучше уйти, — джедай, все это время медленно двигавшийся вперед, остановился, — это слишком опасно. Он опасен. — Нет, — куда более жестко и уверенно сказала Падме и, протянув руку за спину, на ощупь сжала ладонь Энакина. — Он не причинит мне вреда, и ты тоже, и пока я здесь вы не навредите друг другу. Ситуация выходила патовой, но кто-то должен был сделать первый шаг. — Ты правда считаешь, что убив меня чего-то добьешься? — Энакин все еще был почти безразличен, почти, его тьма окутывала, оберегала и ни к чему не вела, тьме не свойственно кого-то куда-то вести, в ней все самостоятельно искали свой путь, зачастую неверный, что не удивительно. — Ты пал во тьму, ты… — Оставь эту патетику, Оби-Ван, ты либо попытаешься убить меня, либо поможешь одолеть ситха, — Энакин впервые посмотрел бывшему учителю в глаза. — Я правда не хочу сражаться с тобой. Энакин вздохнул. Он не забывал, но и не возвращался к тем нескольким дням, что определили его судьбу. Но из-за снов, в которых он видел иную историю собственной жизни, прошлое все ярче воскресало в памяти. А еще он, как ни странно, помнил, какими были эти дни в иной жизни. Помнил иной Мустафар и как поднял руку на Падме… как считал, будто убил ее, насколько это было больно, и как быстро на самом деле все забыл, спрятал глубоко внутри, чтобы не чувствовать. Это казалось неестественным, неправильным. Он не должен был забывать, но в первую очередь не имел никакого права не только причинять ей боль, но даже подозревать. Падме как любой политик умела плести искусные интриги, но ему не лгала никогда, всегда была на его стороне, они на двоих хранили столько тайн… как Вейдер мог об этом забыть? Впрочем, темная сторона, когда ее пускали в разнос полностью отключала мышление, любые инстинкты, впрочем, тоже, оставляя в остатке нечто маловнятное. Он сделал несколько шагов вперед и обнял жену со спины. В последнее время он все чаще и все отчетливее ощущал тоску, чужую тоску, которая принадлежала ему. Ему нужно было касаться ее при любой возможности, как будто это он прожил двадцать лет без нее, забыв даже привычный запах набуанских трав, что неизменно ее сопровождал. — Энакин, — она моргнула, и взгляд стал осознанным, — я не слышала, как ты пришел. Он не был удивлен. Они пришли вместе с Люком и он отправил сына приводить себя в порядок, в его пшеничных волосах до сих пор видна была зелень. Энакин знал, что сам он вряд ли выглядел лучше, хотя они пытались отмыться, но эта каменная пыль оказалась особо прилипчивой. Падме развернулась к нему лицом и внимательно оглядела, она всегда так делала, привычка, оставшаяся еще с войны клонов. — Опять куда-то влезли, — она улыбнулась, взъерошив его волосы и вздернув брови, посмотрела на зеленоватые разводы на своей ладони. — Все как обычно, — он беззаботно пожал плечами. В самом деле, ничего особенного не случилось, обыкновенная небольшая катастрофа, но это было уже привычно. — Где Талиса? Он всегда после очередного путешествия приводил свою ученицу сюда, девочка давно стала членом их семьи, как и Оби-Ван с Асокой. Однажды бывший учитель спросил, кем же он их в этой самой семье видит и Энакин сказал, что они дальние родственники, очень проблемные, но все же любимые. На это Кеноби отметил, что от него проблем не так уж много, а на следующий же день они вместе с Люком влипли в неприятности, и хотя в них наверняка по большей части виноват был сын, Энакин еще некоторое время подкалывал бывшего учителя. — Отмывается, — он улыбнулся. Джедай, падаван… Талиса все же была девушкой, для них это важно. — А еще ей нужно закончить работу в архиве. Талиса терпеть не могла работу со старыми документами, потому в наказание ее всегда отправляли работать в архив, а из-за своего темперамента девочка в архиве проводила времени почти столько же, сколько его хранители. Это при том, что в большинстве случаев Энакин ее защищал и выгораживал. В конце концов, с одной стороны нельзя ждать смирения от того, кого коснулась тьма, с другой она все же уже не ребенок, а вот выходки ее… — Пусть приходит завтра, — Падме, похоже, не хотела говорить о том, что ввело ее в задумчивость, а он не стал спрашивать, точно зная, что чуть позже она расскажет, всегда рассказывала. — Я оставлю ей сообщение, но они с Люком опять… поспорили. — Ну что за дети, — Падме покачала головой, окончательно сбрасывая с себя полог беспокойства. — Она нравится ему, а он нравится ей. Энакин отстранился от жены, с удивлением глядя на нее, на какой-то миг забыв о собственных переживаниях и вопросах. Он ничего не замечал и даже не думал. Дети… уже давно не дети и все равно это было странно. — Ты, конечно, не заметил, — она снисходительно улыбнулась. Не заметил, да и с чего бы ему… хотя, если вспомнить, Оби-Ван его чувства к Падме считывал неплохо и вечно пытался что-то выговаривать по этому поводу, но скорее потому что по джедайскому глупому постулату привязанностей следовало избегать и отпускать. Но он действительно не видел ничего такого в Талисе или в сыне. В последнее время он действительно мало что замечал, но ведь не до такой же степени. — Пойдем, — она опустила руку, схватив его за протез, она всегда хватала его за правую руку, сначала пытаясь показать, что ее не волнует отсутствие живой руки, а потом это стало привычкой. Они присели на один из диванчиков на террасе, и Падме опустила голову ему на плечо. — Мне вновь предложили занять пост верховного канцлера. Само по себе это не было удивительно, Падме предлагали кресло верховного канцлера с тех пор, как Палпатин оставил его по вынужденным причинам… И она всегда отказывалась и даже смеялась, якобы в кресле сенатора у нее полномочий и возможностей куда больше… Но сейчас все было иначе, он чувствовал, она хотела согласиться и что-то ее останавливало. — Ты этого хочешь? — столько лет спустя он научился задавать правильные вопросы. — Хочу, — она улыбнулась мимолетно,почти неуловимо удовлетворенно. Раньше ее это тяготило, а теперь льстило. — Но канцлер ныне мало что решает и может, так есть ли смысл? — Тогда измени систему, — Энакин пожал плечами, он знал, что это звучит глупо, но чтобы расшевелить Падме нужно было именно это, совершенно глупое и неуместное заявление о политике, будто он в ней не разбирался… он на самом деле сколько угодно мог заявлять, будто действительно не разбирается, но столько лет жизни рядом с действующим сенатором и ночи с книгами дочери, которая желала таковым стать… он знал больше, чем на самом деле хотел. — Ты ведь знаешь, что это не так просто, — она повернула голову, утыкаясь носом ему в изгиб шеи. — Но у тебя все всегда вот так вот… просто пойди и сделай или возьми. — Ты этого хочешь, — он зарылся пальцами в ее волосы, ему всегда нравилось это мягкое ощущение. — Хочу, но… — она зажмурила глаза от удовольствия, чувствуя, как его пальцы легко массируют кожу головы. — И если они хотят видеть тебя, значит должны пойти на уступки и дать больше возможностей. — Нельзя дать больше возможностей одному канцлеру и отнять их у другого, — ее речь стала почти неразборчивой. — У вас все решается голосованием, — фыркнул он. — Просто поставь им условия. — Это так не работает, — она тяжело вздохнула. — Но ты все равно хочешь, — он ласково улыбнулся, поцеловав ее в макушку. Он знал, что она хотела, она знала, что он не хочет. Но дети уже выросли и не требовали столько внимания, да и иные причины исчезли, кроме разве что ее душевного состояния, которое он старался оберегать в первую очередь, точно зная, что о нем она не позаботится. — Если бы мои решения принимались сразу и такими, какие они есть. — Тогда это была бы Империя. И это было бы неплохо. — Только не говори мне, что все еще считаешь путь навязывания свой идеологии единственно верным, — она обхватила ладонями его лицо, заглядывая в глаза. Глядя в ее широко распахнутые карие глаза он готов был согласиться с чем угодно и уже не раз ей об этом говорил, так что его мнение и суждение было очень субъективным и предвзятым. — А если я скажу, что да? — он дразнил ее, но это было еще не все. — Это неправильно, — она отрицательно тряхнула головой, слишком поспешно… — Если хочешь, иди, но не сомневайся. Сомнения ведут в пустоту, а оттуда полшага до полного поражения.