Qui cherche, trouvera

11:58, 8 февраля 2012 года. Контиолахти, Финляндия. Расслабленно оперевшись на свои палки, невольно щурюсь от ярких лучей северного полуденного солнца, слепящего мои глаза даже через самые тёмные линзы моих очков, и безмятежно улыбаюсь, очарованно созерцая залитые светом студёные финские просторы: с возвышающегося над густым хвойным лесом пригорка, на котором несколько минут назад остановились я, Мартен, Симон, Мари, Жан и Алексис, открывается по-настоящему февральский завораживающий пейзаж с живописно заснеженным необъятным озером, простирающимся вдаль практически до са́мой линии горизонта, где его заледеневшие воды встречаются с бескрайними дремучими лесами, занимающими внушительную часть территории этой скандинавской страны, на протяжении предыдущих трёх лет радушно принимающей на своих землях меня и того, ради кого я без раздумий согласилась поехать на эту разгрузочную тренировку в так невовремя ударивший сегодня мороз... Потому что точно знаю, что Мартен ни за что не позволит мне замёрзнуть. Поворачиваю голову вправо, невзначай засматриваясь на мягко улыбающегося Мартена, непринуждённо позирующего на краю пригорка в компании Алексиса, пока я неспешно тянусь к молнии застёгнутого на моей талии бачка и, достав из его кармана свой телефон, терпеливо дожидаюсь момента, когда Бёф отстранится от Фуркада и освободит мне место рядом с ним, чтобы я ненавязчиво попросила фотографирующего их Беатрикса запечатлеть меня и Мартена вместе на фоне предстающей перед нами неописуемой зимней сказки. – Жан, сфоткай меня с Мартеном, пожалуйста! – едва успев заприметить малейшее шевеление Алексиса возле Мартена, вмиг притыкаюсь около вздрогнувшего от моей прыти Жана, неловко рассмеявшись от его реакции, но всё же отдаю свой телефон французу, дружелюбно кивнувшему в ответ на мою просьбу, и неосознанно расплываюсь в широкой ухмылке, улавливая за собой ржущий голос Симона: – Марти, да ты у нас локальная знаменитость, фанаты и фанатки прохода не дают! – Популярность, она такая... Утомляющая! – деланно вторит старшему младший, глядя в спину отъезжающему от него Бёфу, вместо которого к Фуркаду тотчас выдвигаюсь я, несколько неуклюже взбираясь в небольшую горку, откуда за мной пристально следит по-доброму посмеивающийся над всей этой ситуацией Мартен, благородно подающий мне свою руку, поэтому я решительно ускоряю этот процесс, вкладывая свою ладонь в ладонь француза, с одного нежного рывка притягивающего меня к себе и озорно изрекающего в мою макушку: – Но чего не сделаешь ради своей главной поклонницы? – Твоя главная поклонница хочет больше фотографий со своим главным поклонником, и тебе придётся с этим смириться! – многозначительно отражаю я с польщённой улыбкой, поворачиваясь передом к давно готовому щёлкнуть нас Жану, и скромно устраиваюсь рядом с приобнявшим меня за плечи Мартеном, осторожно положив правую руку на его поясницу, но Мартен внезапно наклоняется к моему лицу и, легонько стискивая пальцами моё плечо, почти прикасается губами к моему уху, приглушённо произнося прямо в него: – Подойди поближе, я не кусаюсь. – Если я подойду поближе, мы с тобой вдвоём полетим кубарем с этого склона. – Я вроде как ровно стою на ногах... – У тебя рядом со мной координация нарушается и мозги не работают, так что я лучше перестрахуюсь, знаешь... – Сто снимков наделал, выберешь потом самый удачный! – чересчур весело заверяет меня Жан, без конца потешаясь над чем-то вместе с хихикающими позади него Мари, Алексисом и Симоном, и я тяжело вздыхаю, мельком переглянувшись с таким же ничего не понимающим Мартеном, и, вполсилы оттолкнувшись вперёд, на ходу перехватываю свой телефон из ладони Беатрикса, возвращаясь на нормальную накатанную трассу и задиристо кидая ребятам через плечо: – А теперь время спуска! Кто последний, тот не я! Впохыхах убрав телефон в карман своей разминки, перемещаюсь в правую лыжню для классики, как можно чаще и интенсивнее толкаясь палками, и, развив достаточно приличную скорость, присаживаюсь в аэродинамическую стойку, с непритворным изумлением обнаруживая в параллельной мне лыжне играючи поравнявшегося со мной Мартена, невинно посылающего мне воздушный поцелуй с обворожительной улыбкой. – Кто первый, тот тоже не ты! – заговорщически поддразнивает меня Фуркад, без каких-либо усилий обгоняя меня на заключительном перед выкатом к озеру повороте, и я уязвлённо уставляюсь ему вслед, разгибаясь в полный рост, и, безучастно растеряв всю свою скорость, демонстративно не доезжаю до дожидающегося меня и остальных ребят Мартена, умышленно притормаживая в паре метров от него. Нет, Мартен, сейчас я на самом деле не обиделась, но лучше так больше не делай, а то нечаянно огребёшь по первое число... Наконец-то вновь воссоединившись, наша дружная банда из четырёх французов, одной француженки и одной русской вразвалочку продолжает свою ленивую лыжную прогулку по трассе, проложенной вдоль кромки озера, покрытого внушительным слоем пухлого снега, и пока Мартен, Мари, Алексис и Жан обсуждают грядущую на этом этапе смешанную эстафету, я пользуюсь невовлечённостью старшего Фуркада в разговор его сокомандников, любопытствуя у того о том, о чём собиралась поинтересоваться у него уже очень давно: – Кстати, Симон, я всё хотела у тебя спросить, откуда ты это «Марти» взял? – А, да это Настя мне рассказала, что в русском комьюнити многие девушки так Мартена называют, вот так и получилось, что я тоже заценил... – прозрачно отзывается разулыбавшийся от своей формулировки Симон, отчего я натянуто приподнимаю уголки своих губ, машинально морщась из-за не понаслышке тошнотворного для меня упоминания о русских фанатках биатлона, но сам Симон вдруг тоже переменяется в лице, более настороженно добавляя: – Но ты лучше не читай, что там пишут. – Почему? – Увидишь мало приятного... – Симон, сфоткай меня с Соней здесь! – едва не врезавшись во вставшего посреди трассы Мартена, настойчиво протягивающего Симону свой телефон и палки, вздёргиваю голову и, недоумевающе взглянув на замершего передо мной младшего Фуркада, призываю его прояснить свою спонтанную затею, в ответ на что обаятельно улыбающийся Мартен кивает на свою спину и, мгновенно вызвав у меня тёплую искреннюю улыбку, слегка наклоняется вперёд, заводя назад свои руки. – И на мой телефон тоже сфоткай! – оживлённо восклицаю я, обходительно запрягая своими палками и телефоном старшего Фуркада, откровенно охреневающего от нашей с Мартеном малость бестактной наглости, и ликующе запрыгиваю на спину довольно покосившегося на меня Мартена, крепко обвивая своими предплечьями его шею и мягко прислоняясь щекой к щеке обращающегося ко мне француза: – Я бы в любом случае скинул тебе получившиеся фотографии. – Ну, знаешь ли, наши первые фотографии ты мне так и не скинул, а я, может быть, тоже хотела бы какую-то из них себе на обои поставить... – с притворной невозмутимостью выдаю я, проказливо прикусывая нижнюю губу во избежание разразиться безудержным смехом от вида вытянувшегося в немой оторопи лица Фуркада, ошеломлённо расслабляющего свои руки, держащие меня под коленями, и аккуратно опускаюсь обратно на лыжи, ободряюще похлопав Мартена по лопаткам. – Всё, давай езжай с парнями, а мы с Мари немного посекретничаем! – Но как... – Давай, давай, не подслушивай! – нежно подпихнув переставшего сопротивляться мне француза в спину, признательно забираю у Симона телефон и палки и, как ни в чём не бывало просунув ладони в темляки, одариваю пронзающего меня глазами Мартена усмиряющим воздушным поцелуем, переключая всё своё внимание на увлечённо наблюдающую за всей этой сценой Дорен-Абер и со шкодливой улыбкой дурашливо пожимая плечами на заливисто брошенное ею: – И правду Симон говорит, что ваша парочка не от мира сего! Порой я основательно размышляю о том, за какие мои заслуги судьба так щедро окружила меня множеством замечательных разносторонних личностей, одной из которых является Мари, сумевшая за очень короткий срок войти в ближайший круг моего общения благодаря её душевной проникновенной непосредственности, неугасающе искромётной любви ко всему живому и нестандартному подходу к многогранному и незаштампованному образу жизни, а самое главное, благодаря её незаурядному умению поддерживать беседу на любую тему с нескрываемым интересом, будь то спорт, искусство или просто житейские философствования о чём-то эфемерном, высоком... Но сегодня мы с Мари беззаботно болтаем о земном, с некоторой долей сожаления обсуждая тот факт, что мы не были знакомы прошлым летом и что из-за этого я не смогла погулять на их с Лоисом свадьбе, по-праздничному красочные фотографии с которой Мари обещано показала мне во время позавчерашнего перелёта из Норвегии в Финляндию, несомненно сплотившего меня с француженкой ещё сильнее... – Знаешь, я давно хотела тебе сказать, что ты каким-то волшебным образом влияешь на Мартена! Он рядом с тобой вообще другим становится... – Каким другим? – Мы с ним знакомы уже немало лет, и, мне кажется, я никогда не видела, чтобы он так нежно и покладисто себя с кем-то вёл... – Ага, такой он со мной покладистый, что я иногда его прибить хочу! – запальчиво откликаюсь я, обалдело вскидывая брови, и, испытующе воззрившись на поймавшую смешинку Дорен-Абер, вопрошающе всплёскиваю руками, озадаченно выпаливая: – И вообще, чего вы там вчетвером на нас смотрели и хи-хи да ха-ха ловили, пока Жан нас фоткал? – Да так... – Ну Мари! – Симон просто поделился с нами впечатляющими успехами Мартена в изучении русского и... – Чем-чем с вами Симон поделился? – ошарашенно выпучив глаза, стремительно перебиваю забавляющуюся надо мной Мари, когда меня настигает смысл только что проговорённой ею реплики, и, внимательно всмотревшись в оторвавшихся от нас на добрых полсотни метров французов, умело выцепляю среди их силуэтов тот, что до мелочей изучен мной вдоль и поперёк, возмущённо выкрикивая ему вслед: – Эй, Фуркад, ты забыл что ли, что у тебя я есть для таких штук?! – Какой Фуркад и для каких штук? – Мартен тотчас оборачивается ко мне, выжидающе приостанавливаясь у отводящей к кубковой трассе тропинке, и я молниеносно преодолеваю разделяющее нас расстояние за несколько мощных отталкиваний, прокатываясь чуть дальше глазеющего на меня младшего Фуркада, и резко поворачиваюсь к нему вполоборота, доходчиво разъясняя: – Ты и для изучения русского! – Так Мартен тебя удивить хочет, поэтому этим занимаешься не ты! – несерьёзно прыснув от смеха, патетично просвещает меня Симон, и я негодующе цокаю, вперяясь жаждущим чуда взглядом в игриво усмехающегося Мартена, и деланно встаю в позу, требовательно изрекая: – Скажи мне что-нибудь по-русски прямо сейчас, раз ты так хочешь меня удивить! Мартен картинно принимает загадочно задумчивый вид, поудобнее налегая на свои палки, и, непрерывно разглядывая меня, нарочно выдерживает долгую молчаливую паузу, прежде чем с полуслова выбьет землю из под моих ног мило пророненной им русской фразой, внять которой я была готова меньше всего: – «Ты очень красивая». – Фуркад, иди в жопу! – из моего горла неподконтрольно вырывается сдавленный вопль смущения, разжигающего неохватный пожар в глубине моего сердца, вмиг разносящего раскалившуюся внутри моих сосудов кровь в каждый озябший закоулочек моего непроизвольно обмякшего тела, и я украдкой благодарю случай за то, что Мартен не сможет узреть мои полыхающие алой краской щёки, наполовину спрятанные под бафом, и мои сияющие счастливым блеском глаза, скрытые под тёмными очками, но ему не составит абсолютно никакого труда почувствовать меня, чтобы мысленно представить моё выражение лица, уже наверняка выученное им наизусть... – Я всё равно знаю, что тебе понравилось, просто ты слишком стеснительная и вредная, чтобы это показать, – нежно положив ладони мне на плечи, с бархатистой уверенностью заявляет Мартен, ласково прижимая меня к себе со спины, и я задираю подбородок, углядывая подкупающую улыбку француза, и с напускным недовольством покачиваю головой, отчаянно выдыхая: – Ты никогда не перестанешь меня удивлять, Фуркад. – Ровно как и ты меня, Шипулина. 19:43, 9 февраля 2012 года. Йоэнсуу, Финляндия. Выполнив весьма незаурядное для меня задание в эфире телерепортажа – переползание по-пластунски, – я вновь забираюсь на степпер, аккуратно налегая грудью на его верхнюю часть, и отрешённо наблюдаю за тем, как на велотренажёре напротив меня располагается Губерниев, увлечённо берущий у нас с Симоном достаточно занимательное интерактивное интервью на смеси английского и русского, чем невзначай направляет ход непрерывного потока моих мыслей в самое волнующее и самое сладкое русло, отчего я непроизвольно зависаю, неморгающе уставившись в одну точку на кафельном полу, и непреодолимо прокручиваю в памяти тонкий смеющийся голосок Сони, заливисто щебечущий что-то на русском её сокомандникам во время сегодняшнего завтрака, где из безумного смешения множества иностранных языков и человеческих голосов я слышал только её, практически не понимая ничего из того, что она говорит... Но всё равно необузданно млел от бесподобно нежного тембра моего самого любимого голоса, до конца не осознавая того, какой язык – русский или французский, – мне нравится в её исполнении больше всего... – Симон, ваша девушка из России, а значит, вы должны знать какие-то важные русские слова! – невольно вытянув меня из моей беспечной полудрёмы, Дмитрий заинтересованно обращается к моему брату, выжидающе воззрившись на него, и я чуть приподнимаю голову, бегло окидывая устроившегося на соседнем от меня степпере Симона, вмиг расплывающегося в широкой улыбке от неоднозначно сформулированной фразы русского комментатора и, кажется, покрывающегося едва видимым румянцем, что в какой-то степени удивляет даже меня. – Нет... – молниеносно и немного застенчиво отзывается Симон на русском, ненароком побуждая меня искренне разулыбаться вместе с ним, и я более пристально всматриваюсь в заметно смягчившиеся черты его сияющего неподдельным счастьем лица, принимающего подобный вид каждый раз, когда речь заходит о его любимой Насте или о чём-то, напрямую связанном с ней, хотя «кто бы, блять, говорил» ответил бы мне сейчас мой брат... – Я, конечно, пытаюсь что-то выучить, но толку пока маловато. – Ну, например, «Я скучаю по тебе»? – харизматично жестикулируя, вопрошающе любопытствует Губерниев у Симона сначала на английском, а потом на русском, как бы испытующе призывая его повторить это выражение за ним, и тот с завидной лёгкостью воспроизводит его без единой запинки, откровенно вызывая немое изумление с моей стороны и отнюдь не немой восторг у Дмитрия, тут же одобрительно хвалящего Симона: – О, уже говорил, вы совершенно точно это знаете! Хорошо, а «Я люблю тебя»? Моментально замираю, внезапно ощутив необъяснимый прилив жара, немедленно окутавшего всю поверхность моего тела с головы до ног, и секундную заминку в моём опаляюще пропустившем удар сердце, моментально прорисовывающем перед моими глазами смущённо улыбающуюся Соню, что забавно поглядывает на меня из-за дверного косяка и, еле удерживая равновесие на одной ноге, зачем-то настойчиво просит меня вновь подойти к ней, приглушённо изрекая достаточно длинную реплику на русском, первая часть которой по сей день так и остаётся для меня тайной, покрытой мраком, но последние её три слова только что обрели в моём сознании свой финальный осмысленный облик, прямо сейчас буквально перевернувший вверх дном весь мой внутренний мир. Неужели мне тогда не послышалось и это действительно именно то, что ты никак не решаешься сказать мне на французском, Соня? – Мартен, а вы же наверняка тоже что-то знаете? – инстинктивно вздрогнув от прозвучавшего в мой адрес вопроса Губерниева, тотчас вспоминаю, что я здесь не один, несколько растерянно покосившись на уже хитро глазеющего на меня Симона, заискивающе притихнувшего в ожидании моего отклика, и неловко покачиваю головой, переводя затуманившийся от мыслей о моей любимой Соне взгляд на Дмитрия и отдавая себе полный отчёт в том, что через считанные мгновения вспыхнувший на моём лице пожар передаст все крутящиеся на моём языке идеи гораздо эксплицитнее, чем всё, что я когда-либо смогу выразить словами, всё равно податливо сходящими с моих губ: – Не думаю, что я знаю много русских слов, но благодаря одной биатлонистке из вашей сборной я несомненно подтянул свои навыки! – Вы про Софию Шипулину? – Да, иногда Соня говорит мне что-то по-русски, а я потом вынужден гадать, что же она мне всё-таки сказала, поэтому мне так или иначе приходится изворачиваться... Но я безусловно рад тому, что в общем Соня говорит со мной на французском, а не на английском или тем более русском! – И как вы оцениваете её французский? – Если бы я не знал, что она русская, то с лёгкостью бы принял её за француженку, настолько она идеальна в этом... – словно просмаковав каждое произнесённое мной слово о безупречной совершенности Сони в моих глазах, сознательно одёргиваю себя, чтобы не наговорить лишнего, внезапно уловив на себе отчего-то изменившийся в выражении серьёзный взгляд Губерниева, теперь приобрётший едва уловимый оттенок лёгкого замешательства, будто тот как никогда близко подобрался к раскрытию теории заговора, вот-вот собираясь преподнести всему миру свои шокирующие догадки как самую эксклюзивную сенсацию, однако он отчего-то резко меняется в настроении и оперативно возвращается туда, откуда мы начинали, неожиданно задавая нам с Симоном ещё один незамысловатый вопрос, услышать который я был готов меньше всего: – Кстати, ребята, а как вы думаете, кто из вас двоих больше нравится девушкам? – Из нас? Он! – указав на меня стремительным движением руки, без промедлений восклицает Симон, пока я непонимающе всматриваюсь в его довольное лицо, искренне поражаясь неуловимой быстроте реакции моего брата там, где это совсем не к месту, и тот слабо хмурится, бесхитростно пожимая плечами, и доводит свою мысль до логического конца, подытоживая её так, что мне абсолютно нечем ему возразить: – А вообще, нам до этого нет никакого дела, потому что у нас с Мартеном уже есть любимые девушки. Отзывчиво поблагодарив нас с Симоном за уделённое своей программе время, Дмитрий тепло обменивается с нами крепкими рукопожатиями, напрямую заявляя нам о том, что это был далеко не последний сюжет с нашим участием, на что я отвечаю ему сдержанной улыбкой, выражая свою полную с ним солидарность, но в эту же секунду как бы невзначай тормошу Симона за локоть, откровенно намекая ему на то, что нам давно пора делать ноги, и, как только мы отходим на относительно безопасное от тренажёрки расстояние, нетерпеливо выпаливаю всё то, что никак не даёт мне покоя последние десять минут: – Симон, «Я люблю тебя» – это то самое «Я люблю тебя», о котором ты мне говорил? Оно может быть созвучно с чем-то ещё? – Мартен, я не владею русским языком! – нажав на кнопку вызова лифта, мгновенно оборачивается ко мне Симон, недоумевающе вскидывая брови, но, немного помедлив, он озадаченно заглядывает мне в глаза и, когда лифт внезапно раскрывает перед нами свои двери, слегка потрясывает головой, не очень уверенно и одновременно скептично протягивая: – Вроде бы то самое, да... Почему ты спрашиваешь? – Просто... Просто сейчас мне довелось услышать эту фразу от носителя русского, и мне показалось, что однажды Соня тоже сказала её мне... – нетвёрдым шагом войдя в лифт и с трудом попав по кнопке с цифрой «4», нерешительно изрекаю я и, безучастно прислонившись спиной к стене лифта, невольно окунаюсь в собственные мысли, погрузившись настолько глубоко, что почти не замечаю того, как мы с Симоном оказываемся на нужном нам этаже и как тот прерывает установившееся между нами молчание, тяжко вздыхая: – Ну спроси у Сони, я не знаю... – И она мне ответит: «Конечно, я тебе такого не говорила, с ума сошёл что ли?»! – патетично всплеснув руками, шутливо отмахиваюсь я, без особого успеха попытавшись сымитировать бурную реакцию русской на подобный гипотетический вопрос с моей стороны, и Симон слегка посмеивается надо мной, доставая из кармана шорт карточку от нашего номера, и, пропуская меня вперёд, назидательно бросает мне вслед: – Учи матчасть, чтобы как можно реже оказываться в таких ситуациях! Бесшумно хмыкнув в ответ на имеющее право на существование наставление брата, неторопливо прохожу в комнату и, сняв с зарядки телефон, понуро присаживаюсь на угол своей кровати, начиная обеспокоенно вертеть его в пальцах, пока Симон поудобнее устраивается на своей ужасно скрипящей кровати, чем-то негромко шурша за моей спиной, отчего я всё-таки поворачиваюсь к нему вполоборота, с искренним удивлением узревая энергетический батончик в его руке, от которого тот сразу откусывает практически половину и, немного пережевав её, с деланным философствованием и толикой здравого смысла обращается ко мне: – Что я ещё могу тебе посоветовать? Соня всё равно будет продолжать использовать русский в общении с тобой, чтобы говорить тебе что-то, о чём она не осмеливается сказать тебе на понятном для тебя языке. Ты же знаешь, с девушками никогда не бывает всё так однозначно! На секунду вдумавшись в подтекст вполне резонной реплики Симона, молча соглашаюсь с ним, непроизвольно кивнув головой, и пристально вглядываюсь в чёрный экран своего телефона, рассматривая маленькие царапинки на его поверхности, когда он ни с того ни с сего загорается, высвечивая на себе уведомление от сообщения, вмиг заставляющего моё сердце набрать обороты своим содержанием и особенно скрывающейся за ним отправительницей. «Привет ещё раз! Не хочешь немного покрутить педали вместе со мной минут через пять? ;)» «Звучит как предложение, от которого невозможно отказаться! Хорошо, я зайду за тобой :)» Беспощадно не дав мозгу никакого времени на размышления, пальцы молниеносно перехватили инициативу, написав Соне встречное сообщение под непринуждённую диктовку сердца, и я безудержно расплываюсь в тёплой улыбке, чувствуя постепенно проявляющийся на моих щеках жаркий румянец, и, неспешно поднявшись с кровати, тотчас замираю, уловив такую неожиданную, но в то же время ожидаемую фразу Симона: – И всё-таки есть в русских девушках что-то особенное, тебе так не кажется? Улыбаюсь ещё шире, безмятежно ощущая каждой клеточкой своего тела сладкую волну этого нежного чувства, неизбежно накрывшую меня с головой, и, вновь включив экран блокировки своего телефона, в миллионный раз окидываю помутнённым взглядом нашу с Соней совместную фотографию и её невозможно красивое лицо... Моё самое любимое лицо... Откликаясь голосом, как никогда полным этим самым нежным чувством: – Не могу говорить за всех, но одна из них... точно сама по себе целая особенность... 09:44, 11 февраля 2012 года. Йоэнсуу, Финляндия. – Доброе утро всем, товарищи! Грузимся в автобус побыстрее, пристрелка вас ждать не будет! Шипулина, тебе отдельное приглашение нужно? Вздрагиваю от громоподобного голоса Лопухова как от удара молнии, внезапно услышав свою фамилию в потоке его речи, и, с огромным усилием оторвав растерянный взгляд от снега под моими ногами, приподнимаю глаза на Николая Петровича и на лениво заползающих в автобус позади его спины парней, покорно кивая и безвыходно выдыхая: – Еду я, еду... Просто задумалась... – У меня уже знаешь где твоё «просто задумалась» сидит? – раздражённо кидает Лопухов, прикладывая ребро левой ладони к своей шее для пущей наглядности и убедительности, чем лишь больше выводит меня из себя, и, укоризненно оглядывая меня как непробиваемую идиотку, несдержанно всплёскивает руками, легковесно и вместе с тем требовательно выпаливая: – Ну же, выброси всю ерунду из головы и вперёд! Николай Петрович, если бы это всё было так просто, как вы говорите, то я бы, наверное, давно уже, блять, всё выбросила, но у меня почему-то ни черта не получается! Психолог из вас такой себе, если честно, никогда больше не пробуйтесь в этой роли... До боли стискиваю зубы, почти ненавистно глядя вслед удаляющемуся от меня тренеру, и, когда тот наконец скрывается в автобусе, рассеянно поправляю сползший с моего плеча чехол с винтовкой, неторопливо снимая с другого плеча свою сумку и аккуратно ставя её в багажник поверх чужих, несмотря на практически неконтролируемый порыв со всей дури закинуть её в самую глубь багажника и расшвырять в разные стороны ни в чём не повинные сумки моих ребят и французов, разделяющих с нами этот автобус... Да, французов. И особенно одного из них. Того самого. Самого лучшего и самого любимого. Того самого, кого я предпочла бы не видеть в ближайшие несколько часов и того самого, в чьи объятия я без раздумий ринулась бы прямо сейчас. Того самого, кто невзначай стал откровенной причиной моего подавленного настроения и того, почему я с такой старательной упорностью оттягиваю собственный заход в автобус. Мартен, но ты... Ты ведь ни в чём не виноват, правда? Это я... Это я чересчур стремительно настроила воздушных замков из хрупкой уязвимой материи, даже не поинтересовавшись у тебя, думаешь ли ты об этом всём, нужно ли тебе это всё, хочешь ли ты это всё... со мной. Со мной, Мартен, но не с той, кого я рано или поздно всё равно бы неизбежно увидела, хотя сама ожесточённо отбивалась от мучившего меня намерения сделать это своими руками на протяжении всего сезона. Не с ней, слышишь, Мартен? Со мной, но не с ней... Ни за что не с ней... Внезапно ощутив вставший посреди горла удушливый ком и осевшую в руках зримую предательскую дрожь, судорожно заполняю свои лёгкие колючим морозным воздухом, предпринимая абсурдные попытки успокоить разбушевавшееся под рёбрами сердце, отчаянно побуждающее меня к тому, чтобы задрать голову и всмотреться в находящееся прямо надо мной окно, из-за кристально чистого стекла которого на меня направлена пара самых родных карих глаз, мгновенно заводящих молчаливый диалог с моими, отчего все возведённые мной ледяные стены потихоньку растапливаются подобно снегу, тающему под мягкими лучами весеннего солнца, замещаясь трепетно обволакивающим каждый сантиметр моего тела пламенем, вмиг вспыхивающим во взгляде Мартена всякий раз, когда он переводит его на меня, с замиранием сердца уничтожая образовавшиеся между нами противоречия и недосказанность, потому что глаза испокон веков говорят намного громче, чем любые слова. С неимоверным трудом пересилив себя (потому что иначе я точно отхвачу по самое не хочу), разрываю наш с Мартеном зрительный контакт, поспешно забираясь в автобус, и, вновь заполучив нежащий меня взгляд француза, тотчас приближаюсь к нему, безостановочно созерцая светящееся выражение самого красивого в мире лица и долгожданно чувствуя излучающееся от самой обворожительной в мире улыбки тепло, непроизвольно рисующее неподдельно счастливую улыбку на моих собственных губах. Мартен, главнее парадокса чем ты в моей жизни просто нет и не будет больше никогда, веришь? – У тебя всё хорошо? – по привычке пропустив меня к окну, несколько смятенно изрекает Фуркад, выжидающе воззрившись на меня, пока я оробело устраиваюсь в кресле, поудобнее располагая чехол с винтовкой между своих колен, и, применяя максимум имеющихся в моём арсенале приспособлений для сокрытия моего настоящего настроения, как ни в чём не бывало заглядываю Мартену в глаза, непонимающе вскидывая брови и с чрезмерной невозмутимостью имитируя лёгкое замешательство оттенком своего голоса: – Да, почему ты спрашиваешь? – Я чувствую, что ты чем-то расстроена, – полушёпотом обеспокоенно отзывается Мартен, пронизывающе вглядываясь в меня словно в собственное отражение в зеркале, отчего моё сердце тотчас сбивается с ритма, молниеносно разгоняя по всем моим сосудам застоявшуюся в них кровь, и, вдруг на секунду притихнув, доходчиво пророчит мне скорое падение моей фальшивой выдержки, как только Фуркад наклоняется ближе к моему лицу, нежно стискивая своей левой ладонью пальцы моей правой руки, и, кротко усмирив мои душевные метания одним своим прикосновением, мягко обращается ко мне, будто бы умышленно используя фразу, против которой у меня так и не выработался иммунитет: – Что случилось, Соня? Фуркад, а ты сам-то посчитаешь адекватным мой ответ, если я честно скажу тебе, что я всего лишь увидела во вчерашней программе Губерниева фотографию тебя и твоей девушки, однако это просто взяло и размазало меня по стенке? – Мартен, прости, но я не очень хотела бы об этом говорить... – безнадёжно тяжело сглотнув, насильственно выдавливаю из себя я, беспомощно прикрывая глаза из-за подкативших к ним слёз от неминуемого осознания того, насколько Мартен близок ко мне физически и как далёк от меня своим сердцем, к которому так обречённо рвётся моё, из раза в раз оставляющее без внимания нравоучения здравого смысла и истошные взывания рассудка, не имеющих ни единого представления о том, какое необъятное количество самой искренней и чистой любви может бережно храниться внутри моего жизненно необходимого маленького моторчика, дорожащего зародившейся в нём любовью ко всему хорошему что у меня есть, но особенно к сидящему рядом со мной человеку, что незамедлительно предпринимает единственно-верный по отношению ко мне шаг, всецело стирающий из моей памяти то, что я не должна была увидеть никогда. Не настаивая на том, чтобы я всё-таки поделилась с ним причиной своего плохого настроения, Мартен ласково притягивает меня к себе не произнося ни слова и, крепко прижав меня к себе обеими руками, осторожно опускает свою правую щеку на мою макушку, полностью нейтрализуя отравляющие мою голову мысли, после чего я умиротворённо утыкаюсь лицом в его грудь и, безмятежно положив свои ладони поверх его предплечий, доверительно расслабляюсь в сильных руках пока что не моего француза, еле осязаемо стискивая ткань его куртки под моими пальцами и едва улавлиемо роняя на русском: – Мне без тебя не справиться, слышишь, Мартен? Ты очень сильно нужен мне… 11:50. Контиолахти, Финляндия. – Давай, Мартен, давай, ещё совсем чуть-чуть осталось и финиш! На выходе с рубежа летишь несколько секунд, поэтому выкладывайся до самого последнего метра, слышишь, до самого последнего метра! Не оставляй никому шанса опередить тебя! Едва сумев подавить в себе дурацкий порыв того, чтобы нечаянно не выкрикнуть заканчивающему свой спринт Фуркаду ничего лишнего, беспокойно подрагиваю от непрерывно пронизывающего меня волнения, всецело захлестнувшего меня с новой силой из-за не особо успешной стойки француза, где тот так не вовремя допустил один досадный промах, теперь нещадно давящий нам обоим на нервы. С замиранием сердца добежав вместе с Мартеном до начала спуска, вмиг приостанавливаюсь, только сейчас осмысленно отдавая себе отчёт в том, что в действительности моё сердце находится в предвосхищающем свой час всеоружии, чтобы вот-вот разнести всю мою грудную клетку в крошечные щепки, вкупе с восторженным трепетом моей души бережно удерживая мой переживающий взгляд на фигуре Мартена ровно до тех пор, пока он не скрывается за поворотом, оставляя немеркнущей полутенью свои неповторимые очертания на радужке моих зачарованных глаз и неизбежно заставляя меня прочувствовать, как возрастает неизъяснимое дрожание протянутой между нами невидимой нити с каждым отталкиванием француза в противоположную от меня сторону... – Я, конечно, почти ни слова не понял из того, что ты сказала, но что-то я не припомню ни одного раза, чтобы ты когда-то кому-то из наших столько слов за всю гонку сказала, не то что за один круг своему Фуркаду! – с ироничным негодованием подтрунивает надо мной непредвиденно образовавшийся около меня Лопухов, следящий за гонкой с одного со мной отрезка на трассе, в ответ на что я обречённо вздыхаю, прекрасно понимая, что я опять влипла в бесконечно обожаемый мной краснеюще бледнеющий инцидент, как всегда разожжённый моими же собственными действиями и словами в присутствии моего горячо любимого тренера, ни за что и никогда не упускающего столь отрадной возможности подъебнуть меня по поводу моей влюблённости в Мартена (которую на самом деле видно всем кому не лень с расстояния тысячи световых лет, хотя я изо всех усилий пытаюсь убедить себя в обратном), но в данный момент я старательно сохраняю невозмутимое выражение лица, упорно делая вид, что не поддаюсь на его откровенные провокации, и, слегка повернув голову в сторону Лопухова, хитро усмехающегося в ожидании моей реплики, недовольно морщусь, предупреждающе и одновременно страдальчески изрекая: – Николай Петрович, не начинайте, пожалуйста, а... – А я и не начинаю, Шипулина, я лишь констатирую факт, что вас влюблённых за километр видно! – будто бы без разрешения побывав на просторах полёта моей мысли, молниеносно выдаёт Николай Петрович, измывательски разражаясь раскатистым смехом от вида моей вытянувшейся в немом возмущении физиономии, в мгновение ока раскалившейся до температуры кипения, в то время как я растерянно округляю глаза, обалдело уставляясь на тренера с рассерженным изумлением, и раздражённо всплёскиваю руками от свалившейся на меня несправедливости, протестующе вскрикивая: – Николай Петрович! – Значит, правду говорю! Претенциозно фыркнув и уязвлённо скрестив руки на груди, обиженно надуваю губы, оскорблённо отворачиваясь от Лопухова, чтобы поскорее вернуться к остальным нашим тренерам, находящимся на этом пригорке вместе с нами, но, чуть приподняв подбородок, внезапно ловлю на себе отчего-то посмеивающийся взгляд тренера Мартена – кажется, Стефана Бутьё – видимо, с нескрываемым весельем наблюдавшим за только что развернувшейся перед ним презабавнейшей сценой, и с натянутой вежливостью улыбаюсь ему, лишь спустя минуту настигаясь озарением потенциальной причины его реакции на наш с Лопуховым экспрессивный диалог... Неужели Мартен ведёт себя с Бутьё точно так же, когда в их разговоре или их поле зрения появляюсь я? Громогласные подбадривания Падина кому-то из наших невольно выдёргивают меня из моих грёз, отчего я слегка потряхиваю головой, с неким удивлением таращась на подуставшего Лапшина, проходящего предпоследнюю на трассе отсечку, расположенную практически напротив меня; между прочим, на того самого Лапшина, что каким-то образом везёт Мартену полторы секунды после стойки, с какого-то перепуга претендуя на то, чтобы опередить его, и я инстинктивно подскакиваю к Андрею Викторовичу, чтобы с молчаливым ликованием внять обнадёживающей меня новости о том, что Тимофей не держит скорость Мартена и уже проигрывает ему четыре секунды... С молчаливым, потому что иначе меня до конца моих дней впишут в список предателей родины, но я, к сожалению (к счастью), не могу ничего поделать с собой, а особенно со своим сердцем, внутри которого с безоговорочной настойчивостью прописался один до невозможности красивый француз. – Ну что, кто там выиграл? – сгорая от нетерпеливости в ожидании финиша Лапшина, исподтишка обращаюсь к Падину я как раз в тот момент, когда дежурящий в финишном городке врач нашей команды поникшим тоном оповещает нас о том, что Тимофею не хватило восемь десятых секунды, чтобы превзойти Фуркада, и из моего горла импульсивно вырывается счастливый визг, тут же сопровождающийся неоднозначно озадаченным взглядом Андрея Викторовича, поэтому я тотчас неловко прикрываю рот ладонью, неподдельно искрясь от восторженной эйфории, и, растянув губы в шкодливой улыбке, аккуратно пячусь назад, стеснённо роняя: – Я тут это... Пойду, наверное... Нет, такими темпами мне точно не миновать попадание в этот список... Вприпрыжку спускаюсь вдоль трассы в направлении стадиона и, не переставая беззаботно улыбаться, тихонько напеваю себе строчки из песни «Я буду» от 5sta Family, приятно согреваясь мыслями о Мартене, уже изрядно подзамёрзнув на стоящем сегодня семнадцатиградусном морозе, но этот фактор никак не влияет на моё непоколебимо превосходное настроение и не отвлекает меня от безостановочного любования местной природой с присущими ей высокими стройными елями и соснами с нависшими на их широких ветках огромными снежными шапками, что так напоминают мне родной тюменский лес, пробуждая во мне самые тёплые воспоминания о моём детстве и о моих первых шагах на лыжах, в итоге привёдших меня к тому, что сейчас я нахожусь здесь в качестве одного из лидеров мирового биатлона, изнемогающе предвкушая встречу с другим лидером мирового биатлона, до вакса команды которого мне остаются считанные десятки метров. Уверенно заношу руку, чтобы постучать в дверь вакса французов, но нерешительно опускаю её обратно, осекаясь на своём несостоявшемся полужесте, когда я улавливаю воодушевлённый голос Мартена, ведущего активную беседу с вроде бы Алексисом, хотя в глубине души я искренне надеялась на то, что застану Мартена в ваксе в полном одиночестве, несмотря на то, что помимо Мартена в сборной Франции, оказывается, есть ещё другие биатлонисты... – Соня, ты чего тут стоишь и не заходишь? – чуть не снеся меня с ног, дверь ни с того ни с сего распахивается прямо перед моим носом, и из-за неё на меня недоумевающе поглядывает полностью переодевшийся Бёф, выходящий на улицу и приоткрывающий дверь чуть пошире, чтобы пропустить меня внутрь, пока я как вкопанная удивлённо хлопаю глазами, оторопело уставившись на него. – Заходи давай, не мёрзни! Еле передвигая ногами, неторопливо пробираюсь в вакс, всё ещё поражаясь столь молниеносному отклику Вселенной, сразу же одарившей меня тем, что именно сейчас нужно мне больше всего, и, осторожно прикрыв за собой дверь, непроизвольно замираю позади полуобнажённого Мартена, оторопело скользя своим пленённым взглядом сверху-вниз и обратно по каждому сантиметру его широкой рельефной спины, пока Фуркад не оборачивается ко мне, неприметно засекая меня за тем, чем я безнаказанно занимаюсь стоя у него за спиной, и не расплывается в довольной ухмылке, вкрадчиво любопытствуя: – Настолько сильно нравится, что даже оторваться не можешь? Соня, ты жёстко зависла, очнись уже! – Да... То есть нет... То есть... Фуркад, иди ты знаешь куда! – вновь овладев собой, остро ощущаю, как безжалостно вспыхивают мои щёки от чересчур хитровыдуманного вопроса француза и от моего излишне поспешного ответа, повинно загнавшего меня в угол перед озорно улыбающимся мне Мартеном, наконец-то надевшим на себя верх от термобелья, но я всё равно продолжаю непреклонно сверлить его возмущёнными глазами и, оперевшись плечом об стену, хмуро складываю руки на груди, усиленно прикусывая нижнюю губу, чтобы не дай Бог не прыснуть от смеха, когда проницательно рассматривающий меня Мартен, застёгивающий свою куртку, твёрдо и одновременно мягко резюмирует наше интересное положение дел: – Сразу заводишься, потому что я правду сказал. – Какие же вы все правдорубы сегодня, я вообще в шоке, блять... – с показной насупленностью пробурчав по-русски себе под нос, с неимоверным трудом скрываю своё по-настоящему веселящееся настроение от подобной цепи столь занятно образовавшихся совпадений, мимоходом припоминая ситуацию с Лопуховым во время гонки и мою тогдашнюю реакцию, по сути ничем не отличающуюся от той, что я только что продемонстрировала Мартену, хотя это Фуркад, зараза такая, и является источником настолько эмоционально окрашенных реакций с моей стороны, в эту же секунду возникая прямо передо мной полностью готовым к выходу и определённо нарочито подкашивая мои колени своей обворожительной улыбкой и игривым тоном своего сладкого голоса, бархатисто обращающегося ко мне: – Теперь мы можем идти! Возьмёшь меня под локоть? – Что? Я, ну... Возьму? – слегка поперхнувшись, робко откликаюсь я, будто бы впервые оказавшись наедине с объектом своей влюблённости, ни с того ни с сего проявляющим ко мне знаки внимания, и с помощью почти не функционирующих задворок мозга осознаю то, что если Фуркад немедленно не прекратит так увлечённо разглядывать моё сделавшееся пунцовым лицо, то я безвозвратно превращусь в кучку пепла, потому что рядом с Мартеном все мои инстинкты самосохранения стремительно летят к нулю, доверительно предоставляя меня ему абсолютно обезоруженной и беззащитной в искренней надежде на то, что он примет меня такой, по-наивному глупой, но безусловно любящей, и наконец станет моей верной и вооружённой защитой... Даже не догадываясь о том, что на самом деле именно он давно занял место моего главного инстинкта самосохранения. – А чего так неуверенно? – Да просто... Неожиданно как-то, знаешь... – Ты становишься ещё милее, когда краснеешь... – нежно полушепча, Мартен осторожно приближается ко мне на один малюсенький шаг и, невзначай посылая вдоль моей спины сладко обжигающие всю поверхность моей кожи мурашки, ласково кладёт свою правую ладонь мне на щёку, заботливо заправляя выпавший из под моей шапки локон волос обратно мне за ухо, отчего я на мгновение безмятежно смыкаю веки, полностью отдаваясь на волю всепоглощающим меня чувствам, взметнувшимся необузданным вихрем внутри моего триумфально трепещущегося сердца, и робко размыкаю глаза, являя своему прикованному к французу взгляду его полные и невыносимо мягкие на вид губы, вызывающе приоткрывшиеся в этот же миг, словно их не имеющий себе равных обладатель медленно, но верно намеревается подтолкнуть меня к долгожданному свершению того, что мы оба представляли в своём воображении далеко не однократно... А много-многократно... Нет, Соня, нет, не смей этого делать... – Да иди ты в задницу, Фуркад... – исправно придерживаясь своего излюбленного метода, основной принцип которого заключается в том, что лучшая защита – это нападение, несколько уязвлённо выдыхаю я почти в самые губы Мартена, не глядя взявшись за ручку двери вакса, и, опрометью вылетев на улицу, не успеваю оторваться от француза даже на пару метров, потому что тот аккуратно притормаживает меня и, бережно обхватывая пальцами моё предплечье, просяще взывает ко мне, примирительно разворачивая меня к себе лицом: – Ну я же пошутил! Ну Соня! – Пошутил он... Давай свой локоть сюда! – Вредина... – Я всё слышу! Напоследок красноречиво зыркнув на Фуркада, слишком порывисто даже для самой себя беру его под локоть, без лишних слов выражая Мартену то, что в ближайшее время я априори не собираюсь отпускать его от себя, и, ещё сильнее прижавшись своим боком к его, неприметно приподнимаю подбородок, украдкой окидывая глазами легко улыбающегося француза, твёрдым шагом ведущего еле шевелящую ногами меня за собой в финишный городок, где мы пересекаемся с несколькими французскими сервисёрами, с которыми Мартен в подробностях обменивается своими ощущениями от сегодняшнего скольжения лыж. Пока он с энтузиазмом общается с ними, я мимоходом бросаю поверхностный взгляд на экран, но, узрев на нём пару секунд назад подошедшего к стойке Свендсена, моментально загораюсь бесхитростным интересом, без единого звука молясь всем Богам с просьбой о том, чтобы норвежец напромахивался как можно больше, и, внутренне съёжившись в ожидании его первого выстрела, даже не помышляю затушёвывать свои реальные эмоции после увиденных мной двух подряд промахов Эмиля, ликующе запрыгав на месте около Мартена и легонько потормошив его за руку, заливисто восклицая: – Мартен, Эмиль промахнулся два раза! Он промахнулся два раза! Ты понимаешь, на что я намекаю? – Честно, не особо... – вскоре завершив свою беседу с сервисменами, Мартен наконец направляет весь фокус своего внимания на меня, заинтригованно наблюдая за тем, как моё тут же просиявшее лицо невольно распирается от счастливой широченной улыбки, когда я вплотную встаю напротив француза, мягко укладывая свои ладони на его грудь, и, ощущая аккуратно опустившиеся на мою талию руки Мартена, непроизвольно привстаю на носочки, подбадривающе изрекая: – Тогда повторяй за мной! – Что повторять? – «Я об-ла-да-тель жёл-той май-ки», – размеренно артикулирую по слогам на русском, замечая пронёсшееся в глазах Фуркада непритворное замешательство после произнесённой мной фразы, что поначалу показалась ему практически неподъёмной для воспроизведения, но уже спустя лишь одно моё медленное повторение этой фразы я заворожённо созерцаю кропотливые попытки Мартена чётко проговаривать каждый отдельно взятый звук, мягко помогая ему и тем самым воодушевляя его на гораздо большее. – Ну же, Мартен, у тебя почти получилось! Давай ещё раз... «Я обладатель жёлтой майки». – «Я обладатель жёлтой майки», – немного неуверенно, но всё же целиком произносит Мартен, не сводя своего сосредоточенного взгляда с моего, озаряемого лучезарными искрами, после чего я кротко устраняю отделяющий нас друг от друга шаг, плавно перемещая ладони на спину француза, и, игриво уткнувшись подбородком в его грудь, вновь встречаюсь с его устремлёнными на меня проникновенными глазами, тотчас внимая звучащему с его стороны вполне логичному вопросу: – Соня, а что это значит? – Это значит, что жёлтая майка теперь твоя, и я очень сильно надеюсь, что это надолго... – со всей своей шелковистостью отзываюсь я, ласково прислоняясь щекой к тому месту, под которым убаюкивающе стучит сердце Мартена, слышимое даже сквозь окружающий нас с Фуркадом непроницаемый гул сотен российских болельщиков, заполонивших трибуны в Контиолахти, и умиротворённо прикрываю глаза, долгожданно чувствуя нежную силу окутавших мои плечи рук француза, прижимающего меня к себе ещё крепче. – Думаю, в ближайшее время это выражение будет для меня весьма практичным! – издав мягкий озорной смешок, оживлённо откликается в ответ Мартен и, на долю секунды стиснув меня в своих обволакивающих теплом объятиях, неспешно наклоняется к моему левому уху, заботливо вызнавая у меня то, что вмиг вызывает у меня лёгкую улыбку: – Ты не замёрзла? – Нет, мне тепло, очень тепло... – полусонно бормочу я в грудь Фуркада, расслабленно прильнув к ней как к самой пушистой плюшевой подушке, и, едва осязаемо обхватив варежками ткань куртки француза, невесомо касаюсь губами трепещуще бьющееся под ними сердце моего любимого Мартена, в тотальном беспамятстве отпуская шёпотом себе под ноги на русском: – Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя. – Что ты сказала? – вмиг отстранившись от меня, с явственным изумлением протягивает озадаченный Мартен, теперь, судя по всему, притихнувший в волнующем предвкушении моей встречной реплики, и я тяжело сглатываю, только сейчас уразумевая, какую непостижимо раскрепостительную власть надо мной имеют обладающие нежной силой руки француза, что теперь ни за что не отстанет от меня, пока не получит своё, и несмело заглядываю в его отчего-то мерцающие счастливой эйфорией глаза, судорожно выпаливая: – Что? Тебе послышалось, я ничего сейчас не говорила! – И всё же? – продолжая настойчиво докапываться до истины, Мартен заинтересованно приподнимает левую бровь и, будто бы нарочно вгоняя меня в краску в тысячный за день раз, ласково кладёт свою правую ладонь на мою щёку как тогда, примерно десять минут назад в ваксе, чтобы я нечаянно не отвернула от него голову в заведомо тщетных поползновениях замять то, что замять уже никак нельзя, и я растерянно поджимаю губы, оторопело уставившись на Фуркада, и, собрав воедино нелепые остатки своего актёрского мастерства, безысходно предпринимаю ещё одну попытку сыграть в дурочку, возглашая с отчаянной убедительностью: – Мартен, я правда ничего не говорила! – Ладно, так и быть, я сделаю вид, что поверил тебе, хоть я и смог частично расслышать, что ты мне сказала, моя маленькая вредина, – нежно щёлкнув меня по носу, снисходительно щадит меня Мартен, безудержно смеясь от вида моего молча охреневающего лица, пока я безуспешно силюсь въехать, что, твою налево, тут вообще происходит, и происходит ли это всё со мной на самом деле, практически невидящим взглядом таращась на неспешно отходящего от меня на пару шагов француза, предупреждающе бросающего мне: – Подожди меня здесь, сейчас я вернусь! – Эй, когда это я успела стать твоей?! – внезапно вернув себе способность разговаривать, негодующе выкрикиваю то, что подкорка моего сознания цепко выхватила из ошарашившей меня фразы Мартена в первую очередь, и сердито упираю руки в бока, всем своим видом требуя от Фуркада немедленных объяснений его неприличного выпада (неприличного только потому, что Фуркад имеет наглость так безнаказанно сводить меня с ума при таком огромном скоплении людей), но тот лишь обольстительно улыбается и, как ни в чём не бывало пожав плечами, дразняще подмигивает мне, со спокойной совестью добивая меня: – Моей ты пока что не стала, а вот маленькой врединой ты точно всегда была! – Фуркад! – издав самый возмущённый вопль, на который я только способна, и недовольно притопнув ногой как маленькая обидевшаяся девочка, обомлело пялюсь на Мартена, который вместо того, чтобы превратиться в микроскопическую кучку пепла под моим грозным взглядом, с нескрываемым удовольствием обводит меня глазами и, мягко послав мне усмиряющий воздушный поцелуй, отбегает к стрельбищу, ещё несколько раз оглядываясь на меня, пока я неподвижно смотрю ему вслед, неизбежно понимая, как стремительно всё деланное возмущение в моём взгляде сменяется покорной нежной любовью, глубоко разливающей в моей грудной клетке тёплое осознание того, как же сильно мне повезло в этой жизни. Я уже твоя, Мартен... Настолько давно и настолько необратимо, что ты никогда не сможешь себе этого представить. Да и я... тоже.